Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 46 страниц)

Все же до поздней весны 1917 г. итальянское военное командование еще могло успокаивать себя тем, что на путь возмущения вступают отдельные части и отдельные солдаты. В мае 1917 г., в дни очередного итальянского наступления, окончившегося, как и предшествующие, стратегическим провалом, Кадорна почувствовал, что «в настроении солдат (всех вообще! – К. К.) что-то изменилось»^[762]. Целые батальоны сдавались врагу без боя, целые воинские части отказывались вступить в бой, срывая этим планы итальянского командования. Брожение, став массовым, охватило едва ли не всю армию.

Летом и осенью 1917 г. положение в итальянской армии уже серьезно беспокоило не только итальянских политических деятелей и генералов, но и аккредитованных в Риме иностранных послов. Из уст в уста передавались рассказы о полках и батальонах, сдававшихся врагу с возгласами «Да здравствует мир!» и «Да здравствует русская революция!»^[763], о надписях «Долой войну!», которыми были испещрены стены окопов. Военная цензура кипами конфисковала в это время письма солдат в тыл, в которых солдаты просили своих родных не сеять хлеб, дабы вынудить правительство заключить мир^[764]. Конфисковывала она и письма солдатских жен, матерей, «инструктирующих» солдат, как им нанести себе ранение, чтобы получить освобождение от военной службы.

«Они не могут, они не хотят больше воевать», – с ужасом рассказывали побывавшие на фронте итальянские политические деятели, журналисты. Вот в такой обстановке и произошел 24 октября 1917 г. разгром итальянских войск у Капоретто. У австро-венгерского командования не было в этот момент подавляющего превосходства сил, которое бы в достаточной степени объяснило разгром и итальянские историки по сей день спорят о его причинах. Некоторые из них объясняют поражение итальянской армии только военными причинами (недостатками занятой итальянскими войсками позиции, отсутствием у итальянского командования за линией фронта нужных резервов и т. п.), другие – только моральными, т. е. нежеланием итальянских солдат воевать, третьи – взаимодействием военного и морального факторов. Видимо, последние ближе к истине. Следует, однако, сказать, что по мере того, как события у Капоретто отходят в памяти у современников все дальше, да и самих этих современников остается в живых все меньше, в итальянской историографии берет верх тенденция лишить эти события своеобразия, представив их «обычным поражением», подобным тем, которые терпели в I мировую войну армии других стран. Этому способствует то, что если военная история событий у Капоретто выяснена весьма детально, то основным источником, позволяющим судить о настроении итальянских солдат в дни Капоретто, по сей день остаются трехтомные, очень богатые фактическими данными материалы «Комиссии по обследованию причин поражения итальянской армии у Капоретто», созданной по решению итальянского парламента еще в 1919 г. Опубликованные с тех пор дневники, записные книжки, воспоминания очевидцев лишь подтверждают если не выводы комиссии – они неправильны, то рисуемую ею общую картину.

Наступление австро-германских войск началось 24 октября на одном из самых тихих, точно забытых войной, участков итальянского фронта. Наступлению предшествовала непродолжительная артиллерийская и газовая подготовка. В то утро шел густой снег, и многие итальянские солдаты и офицеры говорили впоследствии, что они заметили вражеских солдат лишь тогда, когда те, вынырнув из-за густой пелены снега, оказались около самых их окопов. Нетрудно представить себе ошеломление и ужас измученных, давно уже тяготившихся навязанной им войной людей в момент неожиданного и грозного появления врага. Его успех оказался неожиданным даже для австро-германского командования. Уже к 10 часам утра австро-германцы прорвали все три линии итальянского фронта. Они прошли их, почти не встретив сопротивления, по выражению современника, «как нож сквозь масло». К 11 часам они уже взяли местечко Капоретто, бывшее жизненным центром всего этого участка фронта и расположенное в 15 км от передовой. А к концу дня брешь, пробитая вражеским наступлением в линии итальянского фронта, достигала 30 км в ширину.

Главная опасность для Итальянского королевства заключалась, однако, не в этом (брешь, по свидетельству военных специалистов, еще можно было «заделать»), а в том массовом уходе итальянских солдат с фронта, для которых военное поражение послужило, по меткому определению Энкеля, лишь «толчком»^[765]. Уходила вся 2-я, самая большая, итальянская армия – и то незначительное меньшинство ее солдат, которые непосредственно подверглись 24 октября австро-германскому нападению, и то подавляющее их большинство, которое даже не знало, что, собственно, произошло, и уходило потому, что так делали все вокруг и, самое главное, потому, что солдаты не хотели больше воевать.

Итальянские солдаты – в подавляющем большинстве неграмотные и полуграмотные крестьяне – были твердо убеждены, что с их уходом наступит конец войне. Поэтому они не только оставляли врагу свои пушки. Устав нести ружья, они кидали их на обочины, и те грудами лежали на дорогах, отмечая путь уходящей армии. По единодушным отзывам очевидцев, солдаты не походили ни на беглецов, ни на бунтарей. У них был скорее вид возвращающихся с работы батраков. Они брели, неся свои котомки, по размытым дождем дорогам, присаживались отдохнуть на обочинах. «Эй, вы, берите Триест сами! Мы заключили мир!» – кричали они встречным. Разбитая армия не хотела больше воевать и шла домой – в этом, независимо от чисто военной истории поражения, и заключается основная особенность событий у Капоретто, и это сближает их не с «обычными» поражениями первой мировой войны, что любят делать итальянские буржуазные историки, а с уходом русской армии с фронта в 1917 г. и немецкой в 1918 г., как понял еще в 1919 г. двадцатишестилетний П. Тольятти^[766], – с тем, конечно, весьма существенным различием, что русские, а в какой-то мере и немецкие солдаты шли в тыл делать революцию, итальянские же полагали, что их ухода достаточно, чтобы установить мир.

Офицеры не могли, а в первые дни отступления и не пытались остановить солдат. Нередко они вместе с ними уходили по ведущим в тыл дорогам или же с возгласами «Да здравствует мир!» сдавались в плен врагу. В первые дни общее число уходящих с фронта солдат составляло около 300 тыс. Но линия итальянского фронта была такова, что отход 2-й армии ставил под угрозу окружения остальные итальянские армии. Поэтому 27 октября Кадорна отдал приказ об отступлении также 1, 3 и 4-й армий. Теперь по дорогам, уводящим в тыл, двигалось уже все итальянское войско – более 1 млн. чел. а также около полумиллиона беженцев из оставляемых врагу провинций. Беженцы тащили с собой жалкий скарб, вели овец, коз, свиней. Дороги были до отказа переполнены людьми, хаос и сумятица, царившие на них, были невообразимы.

* * *

Известие о событиях на фронте вызвало ужас и ошеломление в итальянском тылу. Многие считали в первый момент, что все потеряно, врага не остановить; многим чудилось, что «все колокола Италии звонят об агонии родины»^[767]. В стране царила паника. Даже в отдаленных от фронта городах, таких, как Милан, ждали врага и готовились к эвакуации, а более состоятельные люди действительно уезжали, забрав с собой свои капиталы. Встревоженные вкладчики штурмовали окошки сберкасс и банков. Биржи, дабы прекратить начавшееся падение курсов, спешно закрыли. Правительственный аппарат в местностях, которым грозило вражеское нашествие, фактически распался (многие чиновники удирали вместе с населением, иногда впереди его), в местностях же более отдаленных он не справлялся с возросшими задачами. Железнодорожное движение сначала прекратилось в зоне отступления (где полотно железных дорог было до предела забито уходящими в тыл солдатами), потом почти полностью прекратилось во всех остальных районах страны. Снабжение продовольствием населения многих городов и местностей стало фактически невозможным.

Правящая верхушка была в первые дни поражения точно парализована ужасом. Ее положение, и без того нелегкое, еще более осложнялось тем, что 24 октября, когда о событиях на фронте в Риме еще только распространялись смутные слухи, кабинет Бозелли подал в отставку, не выдержав наскоков сторонников и противников военной диктатуры. Сформировать новое правительство в условиях поражения, несмотря на истерические призывы итальянской буржуазной прессы к единству, оказалось нелегко. В правящем стане раздавались голоса в пользу заключения сепаратного мира, шли слухи о создании с этой целью кабинета Джолитти и толки об отречении короля.

Как ни трагично было положение на фронте, страх перед собственным народом терзал в эти дни итальянских буржуа и помещиков не меньше, если не больше, чем страх перед врагом.

«Когда австрийское войско прорвется в Венецианскую равнину, – писал Джолитти генерал-лейтенант Роффри, – с обороной будет покончено… Толпы рабочих останутся без работы, и голод заставит их присоединиться к массам дезертиров. Будет бунт, потом революция…»^[768]. Многие разделяли эти опасения.

Насколько они были обоснованны, – на этот вопрос исчерпывающе ответить можно было лишь после детального обследования итальянских архивов. Итальянская буржуазная пресса в дни поражения и итальянская буржуазная историография по сей день настойчиво твердят об охватившем итальянские народные массы в дни поражения «патриотическом воодушевлении». Бесспорно, что какую-то часть населения, в том числе и рабочих, эти настроения действительно захватили. И все же многие свидетельства и факты сигнализируют о неисчезнувших и даже усилившихся с поражением антивоенных настроениях масс и их вражде к «синьорам, которые хотели войны». Буржуазная пресса недаром клеймила в те дни «паникеров», распространяющих среди крестьян убеждение в том, что «нашествие немцев не сулит им вреда. Немцы будут лучше платить и накажут сеньоров, которые хотели войны». «В Марке крестьяне в восторге от происшедшего. Они верят и надеются, что таким путем мы сразу придем к миру», – рассказывал в дни Капоретто в сугубо приватной беседе Л. Биссолати^[769]. Надежду на то, что поражение приведет к миру, питали в те дни не одни крестьяне. На улицах Турина раздавались, как писала «Джорнале д’Италиа», «антипатриотические» (т. е. антивоенные. – К. К.) возгласы^[770]. В Милане, по свидетельству травного редактора «Коррьере делла сера» Альбертини, «угрожающе распространялось наиболее острое негодование против тех, кто хотел войны»^[771].

Поражение явилось ярким свидетельством банкротства правящих классов и их неспособности защитить национальные интересы страны. Партия, поднявшая в эти дни знамя борьбы за власть и в защиту революционного отечества от нашествия, могла бы найти поддержку многих, кто сейчас пугливо жался к правительству. А паралич правящей верхушки создавал объективные предпосылки для ее успеха. Но такое знамя поднято не было. Итальянский пролетариат и его партия не были к этому готовы. Отсутствие революционной перспективы, тот факт, что итальянские социалисты в своей пропаганде и организаторской деятельности неизменно отрывали борьбу пролетариата за мир от его борьбы за власть, сказались в эти дни в полной мере. В ИСП и в дни поражения продолжались споры между правыми и левыми. Правые восприняли поражение, как сигнал для открытого перехода на оборонческие позиции, и заявляли, что «когда в нашу родину вторгся враг… самый гнев против людей, которые довели ее до этого, отходит на второй план». Они звали солдат на фронте и граждан в тылу сомкнуть ряды для «высшего сопротивления»^[772]. Левые подчеркивали свою верность антивоенным принципам. Но, критикуя правых, они не сумели противопоставить их оборончеству четкой интернационалистской программы действий. Они еще не закончили свои споры о родине, и «Аванти!» даже в дни поражения выходила со статьями, продолжающими теоретическую дискуссию. Статьи были длинные, путаные, с цитатами из Канта, Гегеля, Манцони. Все же многие из левых рвались в эти дни, как никогда, к активной борьбе за мир, и в октябре – ноябре в Риме на заседании ИСП совместно с руководителями революционной фракции встал вопрос о действиях, к которым призывали левые. Члены руководства ИСП, как видно из полицейского отчета, обвиняли руководителей фракции в том, что их действия могут привести к серьезному расколу.

В партии, а руководители фракции в свою очередь обвиняли партийных лидеров в намерении под предлогом защиты единства партии уклониться от всякого участия в событиях^[773].

Неясно, о каких именно действиях шла речь. Возможно, об общенациональной забастовке против войны. Сделано, во всяком случае, не было ничего, и партия в целом оказалась не способна «превратить пассивное сопротивление народных масс… в активную революционную борьбу»^[774].

А между тем дни шли, и паралич, овладевший правящей верхушкой, начал постепенно ослабевать. В конце октября стало известно, что Англия и Франция посылают свои войска на помощь Италии, и итальянские политические деятели ухватились за это, как утопающий за соломинку. 31 октября было, наконец, сформировано – под знаком продолжения войны – новое итальянское правительство. Во главе его встал Орландо, и это свидетельствовало о поражении сторонников военной диктатуры. Министром иностранных дел остался Соннино, что должно было символизировать в глазах союзников Италии ее верность своим обязательствам. Армия продолжала, однако, неудержимо откатываться на запад, войска союзников, прибывая в Италию, дислоцировались в тылу, экономическая разруха принимала чудовищные размеры, и судьба итальянского буржуазного государства по-прежнему висела на волоске.

31 октября Гире передал в Петроград просьбу итальянского правительства организовать если не большое наступление, то хотя бы военную демонстрацию на русско-австрийском фронте. Итальянское правительство надеялось, что «если подобная демонстрация и не приведет к крупным военным последствиям, то в политическом отношении она будет иметь серьезное значение для итальянцев»^[775]. Временное правительство, цеплявшееся за все, что, как оно думало, могло бы отвлечь русских солдат и рабочих от революции, ответило принципиальным согласием, и русский министр иностранных дел Терещенко вел на эту тему переговоры в ставке.

Доживая последние дни, Временное правительство реализовать эти планы не сумело. Спасло итальянское государство на сей раз то, что австро-германское командование оказалось захваченным врасплох собственной победой. Австро-венгерские солдаты преследовали отступающие итальянские войска по пятам. Но, чем далее углублялись они в чужую страну, тем дальше оказывались от своих баз, источников снабжения. Их наступательный порыв все более слабел, и они так и не нанесли уходящим в тыл итальянским войскам решающего удара, хотя легко могли это сделать. В то же время и в среде отступающих начали происходить перемены. Часть офицеров, придя в себя после первоначального шока, начала пытаться как-то организовать солдат, и солдаты, лишенные руководства, предельно усталые и голодные, им в этом не мешали.

В первых числах ноября, после перехода беглецами реки Тальяменто, в толпе отступающих уже можно было различить первые признаки приданной им командирами организованности. Буржуазный «порядок» начал восстанавливаться, и карабинеры уже разгоняли голодных солдат, громивших хлебные лавки в городах, через которые проходил их путь, а военное командование распространяло среди отступающих первые манифесты, содержащие списки солдат, казненных за «нарушение воинской дисциплины».

Начали приходить в себя и переходить к репрессиям – массовым обыскам, арестам – и итальянские власти в тылу.

9 ноября итальянские войска перешли реку Пьяве, и здесь командованию удалось, наконец, остановить солдат Уже позднее специалисты подсчитали, что события у Капоретто стоили итальянской армии 10 тыс. убитыми, 30 тыс. ранеными, 265 тыс. пленными и 350 тыс. ушедшими в глубь страны. Армия потеряла также 3152 пушки, 3020 пулеметов, 1732 мортиры, 300 тыс. ружей (считая находившиеся на оставленных врагу складах и не считая тех, что солдаты кинули, отступая, на дороге). Были потеряны воинские склады продовольствия, 4 млн. квинталов зерна, 5 тыс. голов скота. Враг занял территорию провинций Удине и Беллуно, часть земель провинций Тревизо, Венеция и Виченца, а также почти всю территорию, завоеванную итальянской армией за два с половиной года войны, всего около 14 тыс. кв. км.^[776]

После 9 ноября самые тяжелые моменты, связанные с поражением, для Италии уже позади. Но итальянская правящая верхушка еще отнюдь не уверена в том, что итальянской армии удастся закрепиться на новом рубеже, и среди итальянского командного состава, равно как и среди итальянских политических деятелей, еще долго будут шептаться о неизбежности сепаратного мира. Сотни, а позднее десятки тысяч ушедших с фронта солдат еще долго будут бродить по стране, скрываясь у населения и отказываясь вернуться в приготовленные для них концентрационные лагеря. Правительственная казна пуста, склады – то же, и союзники, подбрасывая Италии деньги, продовольствие, войска, все крепче забирают потерпевшую поражение страну в свои руки, все более открыто вмешиваются в ее внутреннюю политику.

Барахтаясь в пучине поражения, итальянские правящие круги не могут в дни Капоретто следить за событиями в России с той пристальностью, с какой они делали это ранее. В общей сумятице остается в первый момент незамеченной появившаяся 9–10 ноября на последних полосах газет краткая телеграмма о «максималистском» (т. е. большевистском. – К. К.) перевороте в Петрограде. Только Муссолини выступит 11 ноября в «Пополо д’Италиа» с передовой, которая озаглавлена «Вперед, микадо» и в которой он призовет к интервенции в Советскую Россию^[777], да «Аванти!», со страстным нетерпением ожидавшая поздней осенью 1917 г. пролетарского переворота в России, будет в эти дни выходить с белыми от цензурных изъятий столбцами.

Италия в последний год войны (ноябрь 1917 – ноябрь 1918 г.).

Созревание революционного кризиса.

Первые отзвуки в Италии на Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию

^{К. В. Кобылянский}

9 ноября 1917 г. основные силы разбитой итальянской армии перешли на правый берег реки Пьяве. С 10 ноября начался первый этап битвы за Пьяве. Из прежних 65 дивизий у итальянской армии оставалось в полной боевой готовности только 33. Против нее наступало 50 австро-германских дивизий. Несмотря на усиленные атаки, австро-германской армии не удалось добиться прорыва на линии Пьяве и горного хребта.

Второй этап первой битвы на Пьяве начался 3 декабря и кончился 26 декабря 1917 г. После небольшой передышки австро-германские части возобновили свои атаки как по линии Пьяве, так и у горы Граппа. На этом участке австро-германцам сначала удалось овладеть некоторыми вершинами в горном районе в направлении реки Брента, но в целом горный массив Граппа удерживался итало-французскими дивизиями. После этого австро-германское наступление было в основном приостановлено^[778].

* * *

Последствия поражения под Капоретто не преминули отразиться на уже и так неустойчивом внутриполитическом положении Италии. В первые же дни после разгрома все слои итальянского населения были охвачены паникой. Раздавались требования о заключении сепаратного мира Италии с Австро-Венгрией^[779]. Даже наиболее шовинистически настроенные интервентисты впали в уныние и растерялись. Однако сформировавшееся через несколько дней после разгрома на фронте правительство Орландо попыталось сколотить нечто вроде «union sacrée» (священного союза) всех партий, от правых до левых, от интервентистов до нейтралистов. На заседании палаты депутатов 14 ноября 1917 г. казалось, что правительству это удалось. В этот день даже Джолитти произнес патриотическую сдержанную речь^[780]. С оборонческой речью, вразрез с антивоенной позицией руководства ИСП, выступил реформист Прамполини, хотя он тут же оговорился, что итальянские социалисты остаются противниками воины^[781].

Но «патриотическое единение» продолжалось недолго. Уже в середине декабря, когда палата депутатов провела несколько закрытых заседаний, разногласия между партиями опять обострились, причем первым на закрытом заседании выступил новый военный министр Альфиери, который возложил всю ответственность за поражение на Кадорну и его штаб. Джолиттианцы хранили молчание. 21 декабря с антивоенной речью выступил социалист-центрист Моргари, который поддержал обращение Советского правительства ко всем странам о мире, требуя, чтобы итальянское правительство к нему присоединилось и обратилось с таким запросом и к союзникам.

Тем не менее за доверие правительству голосовали и джолиттианцы, и католики, а против – только социалисты. В ответ на выступление социалистов и половинчатые выступления джолиттианцев и католиков в декабре 1917 г. по инициативе группы депутатов-интервентистов (от крайних интервентистов до социал-патриотов типа Бономи) было образовано «парламентское объединение национальной обороны», к которому примкнуло 158 депутатов и 92 сенатора. К нему присоединились как правые консерваторы, так и националисты и независимые социал-шовинисты. Основной своей задачей это объединение считало борьбу с так называемым «внутренним фронтом», т. е. против «пораженцев», «предателей», под которыми его деятели подразумевали социалистов, джолиттианцев, католиков и других нейтралистов^[782].

Создание этого объединения привело к внутренней дифференциации в лагере интервентистов и к поправению значительной части так называемых «левых» (бывших социал-патриотов и национал-синдикалистов, т. е. тех синдикалистов, которые стали интервентистами). Но, с другой стороны, оно вызвало раскол в лагере самих бывших «левых интервентистов, так как такие деятели, как Биссолати и Сальвемини, не разделяли империалистическую программу большинства членов объединения. Это проявилось в особенности в вопросах внешней политики, и в первую очередь в отношении к 14 пунктам Вильсона и югославскому вопросу. Между тем в результате этой дифференциации правые либералы сблизились с националистами^[783].

Последствия военного поражения резко сказались на хозяйственном положении Италии. Во время отступления в руки врага попали все склады по снабжению армии, а в наличии не было почти никаких запасов зерна^[784]. Снабжение из-за границы было значительно затруднено из-за нехватки общего тоннажа морского торгового флота, который снизился во время войны на 60 %^[785]. Премьер Орландо учредил комиссию по снабжению, впоследствии преобразованную в министерство, под председательством крупного миланского промышленника С. Креспи. Креспи 21 декабря 1917 г. заявил в палате: «Я теперь могу гарантировать жизнь страны только на 30 дней…»^[786].

Гражданскому населению были навязаны большие ограничения: введены хлебные карточки, запрещена продажа мяса три раза в неделю, ограничено потребление топлива (ввиду снижения импорта угля из-за границы), запрещено применять каменный уголь на бытовые нужды (его не хватало даже для промышленности)^[787]. По утверждению Креспи, в некоторых районах Калабрии в те дни уже 15 дней не было хлеба. Перед продовольственными магазинами в остальной части Италии выстраивались нескончаемые очереди^[788].

В феврале 1918 г. вновь собралась палата депутатов, на заседаниях которой опять разгорелись прения по вопросу о дальнейшем ведении войны. Реформист Тревес выступил с пацифистской речью и в связи с опубликованием Советским правительством тайного Лондонского договора между Италией и союзниками охарактеризовал этот договор, как «империалистический», требуя его пересмотра и обращения ко всем державам с мирными предложениями. Тревеса поддержал независимый социалист Артуро Лабриола (бывший лидер итальянского анархо-синдикализма), который, несмотря на то, что в начале войны сам был интервентистом, на этом заседании выступил с требованием поддержки мирных предложений Советского правительства и восхвалял русскую революцию и Ленина. «Союзные правительства, – заявил он, – должны поддерживать деятельность Ленина за мир»^[789]. Но Соннино резко выступил против этого предложения, его поддержали интервентисты всех направлений.

* * *

Для второго наступления на Пьяве, начавшегося 15 июня 1918 г., австро-венгерское командование сосредоточило 58 дивизий, вооруженных 7500 первоклассными орудиями против 57 итальянских дивизий (в том числе 52 итальянских и 5 франко-английских), обладавших 7043 орудиями^[790]. В авиации итальянская армия уже добилась превосходства, так как располагала 606 самолетами против 480 самолетов у австро-венгерцев^[791].

Австро-венгерское наступление началось на фронте в 150 км. Первоначально австрийцы добились некоторых успехов, захватив несколько холмов и вершин на подступах к горному массиву Траппа. В то же время реку Пьяве, несмотря на сильное поднятие уровня воды, австрийцам удалось форсировать в ряде пунктов. Но продолжавшийся разлив реки и нехватка резервов, а также сильная артиллерийская контрподготовка дали возможность итальянцам приостановить наступление врага.

Со времени приостановки июньского австро-венгерского наступления на итальянском фронте до осени происходили только операции местного значения.

Только в начале октября итальянское командование решилось, наконец, начать генеральное наступление, назначив его на 18 октября. Но в связи с плохой погодой и поднятием уровня воды на реке Пьяве итальянское командование наступление отсрочило до 24 октября. В наступлении, развернувшемся в районе Граппа и плоскогорья Азиаго, участвовало 57 пехотных дивизий (в том числе 51 итальянская, 3 британских, 2 французских, 1 чехословацкая дивизия и 1 американский пехотный полк) и 4 кавалерийских дивизии. Всего в состав войск входило 704 батальона и 912 000 бойцов. Эта армия была вооружена 9400 орудиями. Против них оборонялись 5772 австро-венгерских дивизий, поддержанных 6 кавалерийскими, всего – 1 050 000 бойцов и 7000 орудий. У австрийской армии было превосходство в людской силе, а у итальянской в вооружении^[792].

В первые дни наступления австро-венгерская армия оказала упорное сопротивление в горном районе, к тому же на Пьяве плохая погода и подъем уровня реки значительно препятствовали переброске союзных войск на левый берег. Только 28 октября итальянским войскам удалось сломить австрийское сопротивление по всему фронту протяжением в 360 км и в ряде пунктов прорвать вражескую линию обороны. Между тем еще накануне итальянского наступления, в то время как передовые части австро-венгерской армии еще были готовы оказать сопротивление, тыловые ее части уже охватила паника, а некоторые из них, состоявшие из венгерских, чешских, хорватско-словенских солдат, взбунтовались и начали добиваться отправки на родину^[793]. 29 октября началось общее отступление австрийских войск от Пьяве, и в этот же день итальянцы заняли важный узловой центр Витторио Венето^[794]. В ночь на 31 октября разгром австрийской армии был уже почти всеобщим. Итальянские войска вступили в город Фельтре, а кавалерийские их части дошли до реки Тальяменто. 1 ноября части, наступавшие в горном районе, вступили в Трентино и заняли город Роверето, а 3 ноября передовые части вступили в Тренто, столицу этой области; итальянские берсальеры в тот же день высадились в Триесте ^[795].

3 ноября 1918 г. в Вилла Джусти (особняк под Падуей) представители австро-венгерского верховного командования подписали с итальянскими представителями перемирие, на основе которого австро-венгерская армия капитулировала. Военные действия были прекращены 4 ноября 1918 г. в 15 часов, т. е. через 24 часа после подписания перемирия.

Условия перемирия сводились к следующему: немедленное прекращение всех военных действий на суше, на воде и в воздухе, передача всего вооружения как сухопутных войск, так и военного флота союзникам, эвакуация всех областей, занятых австро-венграми с начала войны, немедленное возвращение на родину всех военнопленных, а также всех гражданских лиц, интернированных в Австро-Венгрии, свободное использование странами Антанты всех путей сообщения в Австро-Венгерской империи^[796].

Перемирие в Вилла Джусти положило конец военным действиям между Италией и Австро-Венгрией. Хотя формально Италия вышла из войны победительницей и добилась некоторых территориальных завоеваний, тем не менее это была Пиррова победа. Война стоила Италии огромных жертв. Страна потеряла в годы войны 680 тыс. чел. убитыми и 1050 тыс. ранеными^[797].

Первая мировая война показала, насколько слаб был экономический и военный потенциал Италии, насколько низка боеспособность итальянской армии. Однако малая боеспособность итальянской армии была не только следствием слабости итальянских солдат и в особенности несостоятельности ее командования. Она отражала также сильные антивоенные настроения итальянских солдат, всего итальянского народа.

Ни в одной из держав Антанты воздействие Октябрьской революции не было столь ощутимым, как в Италии. Это не случайно. Италия являлась в годы первой мировой войны одним из самых слабых «звеньев» в цепи крупных империалистических стран Западной Европы.

В. И. Ленин в своих статьях и речах дал высокую оценку революционной борьбе итальянского народа. В первые же дни Октябрьской революции В. И. Ленин с большим удовлетворением отмечал, что трудящиеся Италии горячо откликнулись на героический подвиг русского пролетариата. В ряде выступлений он говорил о созревании революционного кризиса в Италии. Уже в те дни он придавал огромное значение антивоенным выступлениям итальянских трудящихся^[798]. Но выступления против войны в Италии были в основном еще стихийными. Лозунги большевиков о борьбе с войной путем превращения империалистической войны в гражданскую среди широкой массы итальянских солдат и даже трудящихся членов социалистической партии оставались неизвестными.

«Fare come in Russia!» («Сделать, как в России!») – вот боевой стихийный клич, который прозвучал из окопов и быстро распространился по стране.

Чешский историк Сестмир Аморт, исследуя архивы Бенеша, собрал ряд интересных сведений, свидетельствующих о том, какое сильное впечатление произвела на правящие классы Италии Октябрьская революция и как горячо ее встретили трудящиеся на фронте и в тылу. Особенно большое впечатление произвело советское предложение о заключении мира. В личной беседе с представителем чехословацкого агентства бывший итальянский министр информации Командини доверительно заявил, что итальянское правительство поручило итальянскому послу в Петрограде войти в связь с большевистским правительством, чтобы уточнить подробности мирных предложений Советов. Однако несколько дней спустя, когда Советское правительство опубликовало царские тайные договора, в том числе и Лондонский, итальянский посол, как и другие послы Антанты, прервали переговоры. Министр Биссолати 25 декабря 1917 г. заявил чешскому представителю Франтишеку Хлавачеку: «Влияние большевиков у нас приняло тревожные размеры. Если русское правительство не будет свергнуто в ближайшем будущем, у нас дела пойдут плохо»^[799].