Текст книги "История Италии. Том II"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Инна Полуяхтова,Светлана Грищенко,Л. Лебедева,Владимир Невлер,Валериан Бондарчук,Каролина Мизиано,Кира Кирова,Цецилия Кин,Ирина Григорьева,Зинаида Яхимович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 46 страниц)

Имея против себя крестьянские массы, объективно заинтересованные в развитии буржуазной революции дальше достигнутых в Рисорджименто пределов, крупная итальянская буржуазия в то же время еще не чувствовала себя в безопасности и от врага справа в лице феодально-клерикальной реакции. В лагере открытых противников национального единства ведущая роль принадлежала католической церкви, с которой у нового государства сложились весьма напряженные отношения.

В первые годы существования Итальянского королевства в политике «правой» по отношению к церкви и папству преобладало стремление к компромиссу. Либеральная буржуазия, придя к власти, не отважилась провести отделение церкви от государства. Специальная статья конституции провозглашала католицизм единственной религией государства, объявляя остальные культы лишь терпимыми. Правительственная политика в римском вопросе велась в духе максимальных уступок папскому престолу и католическим державам.

Однако надежды двора и правящей партии смягчить таким образом непримиримую враждебность папства делу объединения Италии оказались тщетными. В списке «заблуждений», осужденных «Силлабусом» Пия IX в 1864 г., фигурировал ряд общих принципов буржуазного либерализма, с большей или меньшей последовательностью проводившихся и в политике нового итальянского государства (в частности, идея верховенства гражданской власти по отношению к церкви при установлении тех границ, в которых церковь может пользоваться своими правами), а также и сама мысль о том, что папа может «пойти навстречу прогрессу, либерализму и современной цивилизации» и примириться с ними^[395]. Наиболее фанатично настроенная часть католического духовенства вела активную пропаганду в пользу свергнутых в 1859–1860 гг. «законных» итальянских государей – особенно на Юге.

В этих условиях для правящих кругов независимо от их воли становилась жизненной необходимостью более решительная антиклерикальная политика. Проведенные в 1860–1861 гг. меры по частичной ликвидации церковной собственности были дополнены принятием в 1866 и 1867 гг. двух новых законов, на основании которых было упразднено 26889 религиозных конгрегаций с ежегодным доходом в размере около 13 млн. лир^[396]. Поступившие таким образом в распоряжение государства значительные земельные богатства были пущены в продажу. Эти мероприятия имели в виду не только надобности казны (о чем уже говорилось выше), но и чисто политическую целы подрыв экономического могущества церкви как наиболее опасного противника национального единства.

После присоединения Рима и ликвидации светской власти папы церковь и государство в Италии вступили в открытый и острый конфликт. Энцикликой «Респициентес» (1 ноября 1870 г.) Пий IX отлучил от церкви всех тех, кто прямо или косвенно содействовал «узурпации» его владений. В марте 1871 г. был провозглашен принцип «non expedit» («не следует») в отношении участия итальянских католиков в парламентских выборах.

Весной 1871 г. был одобрен парламентом и подписан королем так называемый закон о гарантиях, которым впредь должны были регулироваться отношения итальянского государства со святым престолом. По этому закону персона папы объявлялась священной и неприкосновенной. Италия обязывалась предоставить папе полную свободу в осуществлении им функций своей духовной власти и ежегодно отпускать на нужды папского двора 3225 тыс. лир по цивильному листу. За папой признавалось право поддерживать дипломатические сношения с иностранными государствами. Отменялась присяга на верность королю для итальянских епископов и ранее обязательное королевское разрешение на публикацию и выполнение в Италии распоряжений церковных властей. Но владения папы ограничивались при этом лишь Ватиканским и Латеранским дворцами в Риме и загородной виллой в Кастельгандольфо, т. е. уничтожение светской власти папы над Римом и другими землями бывшей Папской области рассматривалось как окончательное и бесповоротное.

Пий IX отказался признать закон о гарантиях и обратился к духовенству с призывом добиваться восстановления прав святого престола, а себя объявил «Ватиканским узником», пленником итальянского государства.

Был момент, когда казалось, что низвержение светской власти папы не пройдет для Италии без серьезных внешнеполитических осложнений, особенно со стороны Франции. Уже перестал существовать бонапартистский режим, своими штыками охранявший незыблемость прерогатив папства, но его политику в римском вопросе унаследовало и продолжало сначала «правительство национальной обороны», а затем правительство Тьера. В порядке военной демонстрации в поддержку папы Франция еще осенью 1870 г. ввела свой крейсер «Ориноко» на рейд итальянского порта Чивиттавеккиа. После принятия в Италии закона о гарантиях французское духовенство попыталось сделать вопрос о светской власти папы предметом обсуждения европейской дипломатии. При самом папском дворе наиболее фанатично настроенные представители католической иерархии рассчитывали на прямую интервенцию Франции в пользу папы.

В правящих кругах Италии опасения насчет возможной французской интервенции то ослабевали, то усиливались в зависимости от бурных политических событий, которые переживала Франция с момента краха бонапартизма. Об этих колебаниях политической погоды русский дипломат Н. Глинка две недели спустя после разгрома Парижской Коммуны писал Александру II: «Пока продолжалась война (между Францией и Пруссией. – И. Г.), Италия считала себя защищенной от всякой непосредственной опасности, зная, что ее соседка переживает слишком угрожающий момент, чтобы рискнуть ввязаться еще и в другую борьбу. Заключение прелиминарного мира вызвало на какое-то время испуг, который прошел, когда правительству г-на Тьера пришлось направить все свои усилия на борьбу с коммунистическим восстанием. Но после сдачи Парижа версальским войскам прежние опасения возникли снова и более сильные, чем когда бы то ни было»^[397].

Однако и после подавления Коммуны правительство Тьера не пошло на более решительные действия против Италии в связи с римским вопросом. Объединение Италии – теперь уже полное – было свершившимся фактом, с которым Тьер не мог не считаться.

С приходом к власти во Франции Мак-Магона (1873 г.) французские клерикальные круги вновь усилили агитацию за восстановление светской власти папы. Это побудило итальянскую монархию сделать первый шаг к сближению с центральными державами: в сентябре 1873 г. Виктор-Эммануил II нанес визиты в Вену и Берлин. Но дальнейшего развития эта тенденция тогда не получила. После войны 1866 г. и вплоть до конца правления оправой» Италия вообще не проявляла особой активности на международной арене, придерживаясь политики «чистых рук» (свободы от союзов). Новый господствующий класс был почти всецело поглощен проблемами внутренней жизни государства и использовал завоеванную наконец политическую власть прежде всего как мощный ускоритель процесса утверждения в Италии капиталистических общественных отношений.

Социально-экономическое развитие в годы правления «Правой»

С объединением Италии в ее экономике и социальной структуре на протяжении полутора-двух десятилетий произошли существенные перемены.

К моменту объединения в итальянских землях далеко не была завершена фаза «предыстории» капиталистического способа производства – первоначальное накопление, т. е. «исторический процесс отделения производителя от средств производства»^[398]. Начавшись в Италии раньше, чем в какой-либо иной стране, этот процесс затем надолго приостановился в своем развитии в силу причин, которые подробно выяснены в 1-м томе настоящей работы. В более или менее широких размерах он возобновился лишь во второй половине XVIII в. Но чтобы довести его до конца, итальянская буржуазия нуждалась в том же «концентрированном и организованном общественном насилии» (Маркс), с помощью которого он совершался повсюду, т. е. в прямом содействии государства. А это стало возможным лишь тогда, когда она овладела политической властью в общенациональном масштабе.

При всех особенностях процесса первоначального накопления в Италии его основу, как и в других странах, составляла массовая экспроприация крестьянства. Наиболее интенсивно она развернулась в 60–70-е годы под воздействием экономической политики «правой». Множество крестьянских хозяйств гибло от непосильной тяжести введенных новым государством налогов, в наибольшей степени обременявших именно сельское население (к началу 80-х годов одну лишь прямые налоги поглощали почти ⅓ чистого дохода, создаваемого в сельском хозяйстве). Только за период с 1873 по 1881 г. было передано в казну за налоговые недоимки почти 62 тыс. земельных участков – главным образом мелких, владельцы которых не могли с них прокормиться больше 3–4 месяцев в году и были в сущности уже полупролетариями^[399]. Пролетаризация беднейшей части крестьянства была ускорена и мероприятиями новой власти в области аграрных отношений, поскольку вместе с остатками феодального права в землевладении были уничтожены и все старинные льготы, которыми крестьяне еще пользовались на бывших неотчуждаемых землях, а сами эти земли достались исключительно буржуазии.

Несмотря на рост числа новых буржуазных землевладельцев, общее число земельных собственников в Италии сократилось на протяжении 1861–1881 гг. почти на 800 тыс., т. е. примерно на ⅕^[400]. Эта цифра дает хотя бы приблизительное представление о том, какими темпами и в каких масштабах происходила экспроприация крестьянских наделов. Но крестьяне-собственники издавна составляли в Италии лишь часть класса мелких самостоятельных производителей в деревне, другая же его часть вела свое хозяйство на началах испольщины или издольной аренды земли у помещика. Пролетаризация широко затронула и эти категории крестьянства: в частности, удельный вес крестьян-издольщиков в составе самодеятельного сельскохозяйственного населения Италии снизился за 10 лет (1871–1881 гг.) с 17 до 13,7 %^[401].

Другим аспектом процесса первоначального накопления было превращение богатства в капитал. В 60–70-е годы оно происходило в Италии по преимуществу в кредитно-финансовой сфере при активнейшей стимулирующей роли механизма государственного долга.

Кредитором государства выступал прежде всего эмиссионный Национальный банк, поставленный в привилегированные условия введением в 1866 г. принудительного курса на его банкноты: банкноты освобождались от обязательного размена и должны были приниматься к уплате по их номинальной стоимости, превращаясь в основное платежное средство внутри страны. За 6 лет после введения принудительного курса Национальный банк ссудил правительству в общей сложности 828 млн. лир^[402]. Однако монопольное право выпуска неразменных банкнот, приравненных к государственным деньгам, позволяло Национальному банку непрерывно увеличивать их обращение сверх той суммы, которую он предоставлял в распоряжение казначейства: к концу 1867 г. такое превышение составило 222 млн. лир, а к 1870 г. – 422 млн. лир^[403]. Из создававшейся таким образом инфляционной конъюнктуры банк извлекал большие выгоды для себя – к вящему недовольству других финансовых группировок, не причастных к его привилегиям.

В 1874 г. правительство пошло на ограничение привилегий Национального банка, передав право эмиссии банкнот с принудительным курсом консорциуму, в который вошло еще 5 более мелких банков. Принудительный курс присваивался только банкнотам, выпускавшимся в счет займа государству, которые впредь должны были и по внешнему виду отличаться от обычных кредитных билетов. Обращение банкнот с принудительным курсом было этим стабилизировано на уровне 1 млрд. лир. Но рост обращения кредитных билетов приостановился лишь для мелких банков, тогда как билеты Национального банка продолжали обращаться во всё возрастающем количестве (312 млн. лир в 1875 г., 461 млн. – в конце 1881 г.)^[404]. Если учесть, что до введения принудительного курса банкноты Национального банка обращались на сумму около 100 млн. лир, – следует заключить, что система государственных займов способствовала значительному укреплению его финансовой мощи.

Широко прибегало государство и к займам, размещавшимся посредством выпуска невыкупаемых облигаций: в 1861 г. был объявлен такой заем на сумму в 500 млн. лир, в 1866 г. – на 350 млн. лир^[405]. Приобретение государственных облигаций поощрялось премией в размере около 30 % их номинальной стоимости, что обеспечивало их держателям годовой процент значительно выше номинального (7 вместо 5)^[406]. Таким образом, и по этой линии государственный долг действовал как средство ускоренной мобилизации капиталов.

О том, какую роль в накоплении капиталов играла на этой стадии сфера кредита, косвенно свидетельствует тот факт, что за двадцатилетие 1861–1881 гг. она показала рост дохода на 1000 %, оставив далеко позади все другие отрасли хозяйства, даже те, которые в этом отношении выросли наиболее значительно (страхование – на 150 %, торговля – на 117 %, морской транспорт– на 81 %)^[407].

В процессе первоначального накопления в итальянских землях создавался внутренний рынок для капитализма, с объединением страны значительно увеличившийся вширь. Товарность экономики даже самых отсталых районов быстро возрастала благодаря развитию в общенациональном масштабе новых транспортных средств. Например, постройка одной только Адриатической железной дороги к началу 70-х годов произвела – по свидетельству вдумчивого исследователя итальянского Юга Леопольдо Франкетти – целую экономическую революцию в Абруццах и Молизе: открылись широкие возможности сбыта местной сельскохозяйственной продукции, цены не нее поднялись вдвое, начали возделываться новые культуры и т. д.^[408].

Лишь за четыре года (1876–1880) количество свежего винограда, вывезенного по железной дороге через Болонью из трех провинций области Абруццы (Аквила, Кьети, Терамо), выросло почти в 5 раз^[409]. Рост рыночных связей способствовал хозяйственной специализации по районам и отделению промышленности от земледелия.

Итальянская промышленность, находившаяся в момент объединения в основном на ремесленно-мануфактурной стадии с выходом на общенациональный рынок получила важнейший стимул для перестройки на базе машинной техники. В 60–70-е годы в Италии начало укореняться крупное фабричное производство, хотя промышленный переворот был еще далек от завершения и его экономический эффект сказывался пока лишь в незначительной степени: к 1881 г. чистый продукт обрабатывающей промышленности вырос всего на 27 процентов по сравнению с 1861 г.^[410]

Наибольшие сдвиги промышленный переворот внес за два десятилетия в развитие текстильного производства. По утверждению видного деятеля «правой» Марко Мингетти, за период с 1863 по 1876 г. количество веретен в хлопчатобумажной промышленности увеличилось с 400 тыс. до 750 тыс., в шерстяной – с 200 тыс. до 300 с лишним тыс.^[411]. Сравнительно быстро революционизировалась шелковая промышленность – в частности, прядение и особенно кручение шелка, обособившееся в самостоятельную отрасль, где уже к началу 80-х годов фабрика вытеснила домашний промысел и решительно преобладала над мануфактурой.

В других отраслях обрабатывающей промышленности переход к машинной технике и крупному производству совершался гораздо медленнее. Тяжелой промышленности в собственном смысле этого слова практически еще не было: техническая база черной металлургии была весьма отсталой, машиностроение было представлено лишь несколькими крупными предприятиями. Почти не была затронута промышленным переворотом и добывающая промышленность.

В географическом отношении развитие крупного машинного производства почти всецело ограничивалось северными областями. В 1876 г. на долю Севера приходилось не менее 86 % производственных мощностей итальянского шелкопрядения, около ¾ веретен, занятых в прядении шерсти, почти 9/10 веретен, занятых в хлопкопрядении, примерно ⅘ машинного производства льняной и пеньковой пряжи^[412].

Доля промышленности в формировании национального дохода была еще очень незначительной и на протяжении 1861–1881 гг. даже сократилась (с 20,3 до 17 %) вследствие роста удельного веса сектора торговли, транспорта и услуг^[413]. Основой итальянской экономики еще долгое время будет оставаться сельское хозяйство, которое в рассматриваемый период давало почти 58 % национального дохода и поглощало примерно такую же часть самодеятельного населения страны^[414].

Еще в эпоху Рисорджименто в итальянской деревне началось развитие капиталистических отношений, которое было серьезно ускорено национальным объединением^[415]. Но оно приобрело в различных областях страны совершенно разные формы и масштабы.

В Северной Италии капиталистический уклад в сельском хозяйстве в 60–70-е годы был уже бесспорно господствующим. Значительной частью земель владела буржуазия, но и во многих дворянских имениях применялись типично капиталистические методы ведения хозяйства. Сложился особый слой капиталистических предпринимателей в земледелии – крупных арендаторов. Наемный труд в аграрной экономике Севера преобладал над трудом мелких самостоятельных производителей, крестьянская собственность на землю сохранилась лишь в горных районах, а среди крестьян-испольщиков происходила все более отчетливая имущественная дифференциация.

Более консервативный характер имело сельское хозяйство большинства областей Центра, где проникновение буржуазии в сферу поземельных отношений произошло задолго до того, как капитал оказался в состоянии подчинить себе сельскохозяйственное производство, и не сопровождалось радикальным изменением его традиционного уклада. Как переходная форма от феодальных отношений в деревне к капиталистическим здесь еще за несколько столетий до объединения Италии возникла испольщина классического типа, которая продолжала господствовать в Тоскане, Умбрии и Марках и в рассматриваемый нами период. Следствием этого был низкий уровень товарности сельского хозяйства, примитивность сельскохозяйственной техники, сохранение элементов личной зависимости крестьянина от собственника земли. Рост влияния капитала на жизнь села проявлялся по преимуществу в усилении ростовщической эксплуатации крестьян-испольщиков.

В еще меньшей степени развитие капитализма затронуло аграрную экономику Юга. Юг был основным средоточием тех пережитков феодализма, с которыми Италия вышла из эпохи буржуазных революций. Полновластным хозяином деревни оставался здесь крупный помещик-латифундист, эксплуатировавший крестьянина кабальными, полукрепостническими методами. Южноитальянская издольная аренда была по существу формой отработочной системы. В результате ликвидации фонда неотчуждаемых земель на Юге значительно расширилась земельная собственность буржуазии. Но при наличии огромной массы крестьян, задавленной и приниженной помещичьим гнетом, новым буржуазным землевладельцам оказывалось выгоднее воспринять господствующую систему полуфеодальной эксплуатации, чем ломать ее. В руки крупных собственников – помещиков и буржуа – быстро попадали и те участки, которые были куплены крестьянами или выделены им при разверстке общинных земель. Поистине чудовищных размеров достигало ростовщичество, бывшее в условиях полуфеодальной экономики Юга практически единственным полем приложения капитала.

Вовлечение Юга в сферу капиталистических общественных отношений происходило не столько «изнутри», сколько «извне». При активном вмешательстве государства экономическое развитие Юга направлялось так, что за ним чем дальше, тем больше закреплялась роль аграрного придатка растущей капиталистической промышленности Севера. Отношения между Севером и Югом постепенно становились специфической формой свойственной капиталистическому обществу противоположности между городом и деревней. Подчинение обремененного феодальными пережитками Юга системе капиталистической эксплуатации породило так называемый «южный вопрос», который и поныне остается в Италии одной из наиболее острых общественных проблем.

В своем развитии итальянский капитализм и в те годы, и позднее нес неизгладимую печать ущербности, слабости, связанную с тем, что в ходе Рисорджименто буржуазия пошла на компромисс с полуфеодальными силами. Воздействие национального объединения на экономический прогресс страны оказалось поэтому суженным. Промышленность по-прежнему страдала от недостаточной емкости рынка, обусловленной теперь уже не политической раздробленностью Италии, а низкой покупательной способностью трудящегося населения, особенно сельского. Медленность ее развития в первую очередь объяснялась именно этим. При незначительных темпах роста промышленность поглощала лишь относительно небольшую часть той рабочей силы, которая насильственно выбрасывалась из производственного процесса с гибелью мелкой собственности на условия труда.

Для «избыточной» части трудящегося населения единственным способом найти работу становилась эмиграция. На протяжении 1869–1880 гг. из Италии эмигрировало более 1300 тыс. чел., тогда как общая численность рабочих на итальянских фабриках, в копях и рудниках была в 70-е годы – по весьма приближенной оценке – примерно втрое меньше^[416].

Не разорвав до конца феодальных пут, капиталистический способ производства в Италии не мог обеспечить и таких масштабов накопления, которые бы отвечали неотложным потребностям его развития. В 60–70-е годы Италия оказалась поэтому в сильной зависимости от иностранного капитала. К 1865 г. на долю иностранных держателей долговых обязательств итальянского государства приходилось 1170 млн. лир, т. е. более ⅓ всей суммы государственного долга^[417]. С участием иностранного капитала на сумму около 100 млн. лир складывался капитал создаваемых в это время кредитных банков^[418]. Частный капитал, вложенный в 60-е годы в строительство итальянской железнодорожной сети, был по большей части иностранного, а не отечественного происхождения. Среди иностранных капиталовложений в Италии в то время преобладали французские. Меньшую роль играл английский капитал, который, однако, также закрепил за собой довольно серьезные позиции участием в сооружении канала Кавура, в эксплуатации железных рудников Ломбардии и серных копей Романьи, созданием Англо-Итальянского банка и т. д.^[419] После франко-прусской войны 1870–1871 гг. начался прилив в Италию германского капитала^[420].

Но при всех слабостях итальянского капитализма национальное объединение все же бесспорно ускорило его развитие. Крупная буржуазия, встав у власти, за два десятилетия основательно упрочила свое экономическое могущество. Ее облик постепенно менялся – рядом с банкиром, торговцем, буржуазным земельным собственником вырастала фигура промышленного капиталиста. А на другом полюсе складывалась армия наемного труда, которая уже начинала организовывать свои силы.

Становление рабочего и социалистического движения

Первые итальянские рабочие организации – общества взаимопомощи – возникли еще до революции 1848–1849 гг. Но лишь после объединения Италии рабочее движение начало выделяться из потока общедемократической борьбы и превращаться в самостоятельную политическую силу. Победа Рисорджименто создала для этого объективные предпосылки, ускорив превращение итальянского общества в общество буржуазное, с типичной для последнего социальной структурой и классовыми противоречиями. С другой стороны, завершение эпохи национально-буржуазных революций с необходимостью влекло за собой глубокую переоценку рабочим классом своего прежнего отношения к различным политическим течениям буржуазии, открыто противопоставило друг другу эти два класса не только в социальном, но и в политическом плане.

В первые десятилетия после национального объединения рабочий класс Италии ощутил резкое увеличение бремени капиталистической эксплуатации. Развертывавшийся в стране промышленный переворот ломал полупатриархальный уклад мелких предприятий, подчиняя рабочего казарменной дисциплине фабрики. Обилие дешевых рабочих рук, в избытке поставляемых деревней, позволяло предпринимателям перекладывать издержки политики свободы торговли на плечи рабочего класса, повышая конкурентоспособность итальянских товаров прежде всего за счет наступления на жизненный уровень трудящихся. Никакого законодательства об охране труда в Италии вплоть до 1886 г. не было. Длительность рабочего дня на предприятиях колебалась в пределах от 12 до 16 часов. Массовым явлением становилась с переходом к машинному производству эксплуатация женского и детского труда: к началу 70-х годов из 382 тыс. фабричных рабочих женщины составляли более 49 % (188 тыс.) и дети обоего пола более 23 % (90 тыс.)^[421]. Женский труд оплачивался приблизительно вдвое, а детский – втрое дешевле мужского. Средний же заработок взрослого рабочего– мужчины в те годы не превышал 1,5–2 лир в день, что примерно соответствовало цене 4–5 кг хлеба.

Протестуя против хозяйского произвола и невыносимых условий труда, итальянский пролетариат делал свои первые шаги по пути классовой борьбы. Официальные статистические данные о забастовках при всей их неполноте отражают явное нарастание классовых конфликтов между трудом и капиталом в объединенной Италии: если за 1860–1869 гг. число забастовок по всей стране составило 132, то за последующие 10 лет оно поднялось до 553^[422].

Итальянское законодательство тех лет относило забастовку к уголовно наказуемым действиям, и фабриканты всегда могли рассчитывать на прямую поддержку полиции и воинских частей против стачечников.

В огромном большинстве случаев стачки возникали стихийно, без какой-либо предварительной подготовки и заранее продуманной программы требований. Общества взаимопомощи, которые вплоть до конца 60-х годов оставались в Италии единственной формой организации рабочих, были мало пригодны для руководства забастовочным движением как по своей структуре (чаще всего они строились по территориальному, а не по профессиональному принципу), так и по своему идейному направлению.

В 60-е годы большинство итальянских рабочих обществ в идейном отношении находилось под влиянием Мадзини. Сторонники Мадзини выступали за активное участие рабочих организаций в политической борьбе, что и обеспечило им после бурных политических событий 1859–1860 гг. перевес в рабочем движении над умеренными либералами – поборниками полной аполитичности рабочих обществ^[423]. Но Мадзини имел в виду лишь блок рабочих с революционным крылом буржуазии в борьбе за общедемократические цели (завершение национального объединения, завоевание республики), отводя рабочему классу подчиненную роль и не выдвигая перед ним самостоятельных политических задач.

Социальная программа, которую Мадзини предлагал рабочему движению, сложилась под воздействием мелкобуржуазного утопического социализма. Критикуя крупную капиталистическую собственность, Мадзини рассматривал ее как злоупотребление, которое может быть уничтожено без посягательства на институт частной собственности как таковой. Его идеалом был социальный тип мелкого буржуа, являющегося одновременно и собственником, и тружеником. Добиться более равномерного распределения собственности и открыть доступ к ней тем, кто ее не имеет, Мадзини рассчитывал с помощью реформы налоговой системы, организации дешевого кредита и т. п. мер, вполне укладывающихся в рамки буржуазных общественных отношений. Реализация этих проектов должна была, по мысли Мадзини, осуществляться на началах сотрудничества между буржуазией и пролетариатом и привести их интересы к полному согласию. Исходя из желательности «гармонии классов», Мадзини резко осуждал любые проявления классовой борьбы – в частности, забастовки.

Пока антагонизм между трудом и капиталом еще не приобрел в Италии отчетливого выражения и рабочий класс сохранял полу-ремесленный облик, подобные идеи находили в его среде довольно широкую поддержку. Но развитие крупной промышленности неизбежно должно было обнажить непримиримую противоположность материальных интересов тех классов, которые Мадзини звал к сотрудничеству. Повседневный опыт рабочих, стихийно становившихся на путь сопротивления капиталу, делал все менее убедительными для них мадзинистские рецепты разрешения социальной проблемы.

Постепенно рабочий класс Италии разочаровывался и в политической программе Мадзини. Активное участие в борьбе за национальное единство не принесло рабочим сколько-нибудь ощутимого улучшения их положения – наоборот, в новой Италии им жилось во многих отношениях хуже, чем раньше. Объективно исторические причины этого явления, коренившиеся в буржуазной классовой природе итальянской национальной революции и в специфических условиях эпохи промышленного переворота, могли быть уяснены рабочими массами лишь путем приобщения к научной социалистической теории. Но к концу 60-х годов этот процесс в Италии еще даже не начался, и тот факт, что непосредственно от национального объединения выиграла только буржуазия, воспринимался рабочими как результат обмана, жертвой которого они стали потому, что позволили увлечь себя на чуждый их действительным интересам путь политической борьбы.

Социально-политические идеи Мадзини все чаще подвергались критике и внутри самого лагеря мелкобуржуазной демократии – со стороны радикально настроенной молодой интеллигенции, прошедшей через опыт гарибальдийского движения и составлявшей левое крыло «Партии действия». Эта молодежь остро чувствовала несоответствие облика возникшей из Рисорджименто единой Италии тем идеалам, за которые она боролась, и искала ему объяснения.

Констатируя все более глубокий раскол итальянского общества на враждебные друг другу классы – буржуазию и пролетариат, левореспубликанские публицисты усматривали его причину в том, что в ходе Рисорджименто в Италии осуществилась лишь чисто политическая революция, не затронувшая социальной сферы. То, что утверждение в Италии буржуазных отношений как раз и было исторически обусловленным социальным содержанием Рисорджименто, ускользало от их понимания: в их представлении Рисорджименто в социальном плане должно было привести к уничтожению всякого гнета и неравенства и всеобщему благоденствию. Но, хотя эти ожидания были лишь романтической иллюзией, неудовлетворенность социальными итогами Рисорджименто помогла левым республиканцам верно подметить вполне реальный изъян политической программы и тактики Мадзини – игнорирование им коренных материальных интересов широких масс народа.

Исходя из своих представлений о нерешенности социальных задач Рисорджименто, левые республиканцы 60-х годов в отличие от Мадзини считали предметом первостепенной важности именно социальные, а не политические проблемы. Их позитивная программа в этой области восходила к тем же мелкобуржуазным утопическим идеям, влияние которых испытал и Мадзини. Но им было уже совершенно чуждо свойственное Мадзини предубеждение против социализма как такового – наоборот, с их точки зрения последовательный демократ не мог не быть социалистом.