Текст книги "Семен Бабаевский. Собрание сочинений в 5 томах. Том 1"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 45 страниц)

XII

Никому ничего не сказав, Таисия вышла за станицу. День был ясный. Солнце уже поднялось к полудню. В поле дул теплый ветер.

Подсохшая дорога уходила под гору. Внизу, на вспаханной равнине, кружились грачи, блестя на солнце воронеными крыльями. Грачиная стая то застилала собой пахоту, сливаясь с черной землей, то поднималась огромной черной полостью. «Летают семьями», – подумала Таисия, провожая птиц задумчивым взглядом.

Прошла мимо пахоты и снова поднялась на невысокий бугор. Вокруг лежала еще не тронутая плугом угрюмая и молчаливая степь, прикрытая блеклой травой. Опять на сердце загнездилась грусть. Степь пугала простором и тишиной. Совсем близко, за голым стебельком придорожного лопуха, прятался заяц. Увидев Таисию, он запрыгал, лениво вскидывая задние длинные ноги. Потом так осмелел, что присел на куцый пушистый хвост и стал щипать выбившуюся из земли молодую травку, кусая ее невидимыми зубами и быстро-быстро шевеля верхней, надвое разрезанной губой.

Таисия остановилась. «Ах ты, косой злодей! – подумала она. – Так ты, значит, меня не боишься?» Она громко крикнула, степь заглушила ее голос, и крик не испугал зайца. Он погладил лапкой усы, вытер о траву губы и, взглянув узкими косящими глазами на Таисию, ускакал в степь. Долго-долго маячил на сером фоне желтый комочек.

Таисии вспомнилась своя свадьба. Когда они ехали со свадебным поездом из Садового в Родниковую Рощу, по дороге им тоже встретился заяц. Напуганный цокотом тачанок, звоном гармоники, криком танцующих на тачанках свашек, громкими пьяными песнями, заяц стрелой ускакал в степь. Передняя тачанка, где сидел жених-летчик и невеста в фате и в цветах, резко остановилась. Андрей Масликов поднялся и стал стрелять из пистолета по зайцу, но зверек уже был далеко. Когда поезд тронулся и сзади «молодых» снова заиграла гармонь, а бас Секлетии заглушил беспорядочный крик и свисты, Масликов обнял Таисию и сказал: «Я его только попугал. Зайцев убивать жалко. Такие они хорошенькие», – с этими словами он стал целовать ее горячие щеки. Сидевшая впереди, рядом с кучером, свашка и мать Андрея смотрели в степь на убегавшего зайца… «Если я буду от тебя далеко-далеко, – говорил Масликов, – ну, скажем, меня пошлют в экспедицию на Север, ты вспоминай об этом зайце…»

Думая о муже, Таисия стояла посреди дороги… «Эх, Андрей, Андрей, может, это ты ко мне зайцем пришел, посмотрел и убежал? Милый зайчик, и где ты взялся?.. Вот я и снова буду плакать, и уже не хочется мне ехать в Садовый».

В Родниковую Рощу Таисия пришла вечером. Улицы были темные и пустые. На площади, возле невысокого, похожего на коробку здания чихал мотор, и у освещенного подъезда толпились люди. «Наверное, это новый кинотеатр», – подумала Таисия и зашла во двор райисполкома. На пороге ее встретил сторож-старик с берданкой. Она спросила, как бы ей повидать Чикильдину. Старик ответил не сразу.

– Малость опоздали, гражданка, – сказал он, поправляя на плече ремень ружья. – Учреждения закрыта. Ольга Алексеевна была с утра, а потом не приходила.

– Ах ты несчастье, – проговорила Таисия. – Я так торопилась. Это что у вас на площади так освещено?

– Живую картину показывают. Видать, ты не здешняя. До войны у нас был дюже добрый клуб, так немцы спалили. А теперь для этих надобностей приспособили магазин. Кино идет! А дело у тебя какое? – спросил сторож. – Может, дюже важное? Чикильдина наказывала, что ежели кто заявится но неотложному делу, так чтобы я посылал того человека к ней до дому.

– Дело у меня важное. Я ее сестра.

– Так ты пройди к ней. Ее квартира совсем близко. Четвертый дом за углом. А то лучше я тебе сам покажу. Пойдем.

Домик стоял в окружении молодого сада. Ставни были закрыты, в щели сочился неяркий свет. Таисия постучала в дверь небольшой пристройки. Вышла Чикильдина в длинном платье с высоким стоячим воротником. В этом наглухо закрытом на груди платье, с гладко причесанной косой, подобранной сзади в круглый во всю голову моток, она показалась Таисии и выше ростом и стройнее.

– Таиса? Да ты в этой одежде… настоящая казачка, – приветливо говорила Чикильдина. – Я даже не узнала тебя. Думала, какая бригадирша ко мне залетела. Видишь, как хорошо сидит на тебе и эта казачья кофта, и платок. Ну заходи, заходи!

Комната была освещена электрической лампочкой величиной в гусиное яйцо. Таисия увидела висевшую у дверей шинель с погонами и шапку-кубанку с малиновым верхом. Тут же была поставлена «на попа» лохматая, как медведь, бурка.

– Так ты как же ко мне забрела? – спросила Чикильдина. – Проездом или специально?

– Не проездом, а прямо к тебе. Решила ехать в Садовый.

– Ну вот и хорошо. А я почему-то думала, что ты уедешь от нас. Да ты раздевайся, чего стоишь? Я сейчас принесу зеркало.

Она прошла в соседнюю комнату. Таисия сняла платок, кофту и, оправляя на груди и по бокам тесное платье, все время посматривала на шинель и на бурку, «Кто это у нее гостит?» – подумала она, когда Чикильдина принесла зеркало. Таисия причесывала волосы, нагибаясь к стоявшему на столе зеркалу, а Чикильдина снова ушла в другую комнату и, вернувшись, сказала:

– Там у меня гость. Знакомый офицер приехал с фронта. Пойдем, познакомлю.

– Ольга, я не пойду, – сказала Таисия. – На мне такое платье. Я не думала.

– Ну вот уже и застеснялась. Он человек простой. Да и к тому же скоро уедет. Иди, иди, не бойся, – и Чикильдина открыла дверь.

За столом сидел военный. Оттого ли, что в чистенькой, недавно побеленной комнате было много света, или оттого, что на столе лежала белая накрахмаленная скатерть, лицо военного, его глаза, зачесанный назад чуб показались Таисии слишком черными. Даже раковины ушей были покрыты матовой смуглостью. «Черкес или цыган», – подумала Таисия, остановившись у порога. А офицер встал, звякнул шпорами и наклонил голову. Защитного цвета китель, наглухо застегнутый блестящими пуговицами, синие с красными лампасами галифе, погоны на широких плечах придавали его коренастой фигуре необыкновенную стройность.

– Знакомьтесь, это моя сестренка Таисия, – сказала Чикильдина, улыбаясь то офицеру, то Таисии, и эта улыбка как бы говорила: «Ну что, как этот офицер – красив собой?»

Звякнули шпоры, и офицер, подходя к Таисии и подавая руку, сказал:

– Семен Матюхин! Рад, очень рад познакомиться. Только сразу же прошу прощения: время моего пребывания в этом гостеприимном доме на исходе.

– Вы, случаем, не черкес? – краснея, спросила Таисия.

– Нет, нет. А что, разве похож? – Матюхин улыбнулся, показывая белые, один к одному посаженные зубы.

– Вы такой смуглый, – выручила сестра. – Вот Таисия и сказала.

– Ах, вот оно что! Это я на фронте почернел, от порохового дыма, – смеясь и блестя зубами, говорил Матюхин.

Шпоры опять чуть слышно звякнули. Матюхин прошелся по комнате и остановился у стола. Глядя на Матюхина, Таисия подумала: «Завлекать пришел чужих жен». Когда Матюхин подошел к Чикильдиной и спросил, скоро ли приедет машина, на короткое время повернувшись спиной к Таисии, у нее тревожно забилось сердце. «Боже мой, как он похож на моего Андрея», – подумала она.

– Вы не летчик? – спросила Таисия, думая о муже.

– К сожалению, кавалерист.

– Почему ж «к сожалению»? – спросила Чикильдина. – Вы же казак, а конь для казака дороже всего.

– Теоретически это, возможно, и так, – сказал Матюхин. – Что же касается моих вкусов, то я уважаю не коня, а машину. Если же говорить об авиации, то воздушная кавалерия у многих казаков вызывает законную зависть. Да и профессия военного летчика куда интереснее. Так что, любезные казачки, именно к сожалению, я не летчик.

– Я спросила вас не поэтому, – заговорила Таисия. – У меня муж летчик.

– И казак?

– Казак.

– Вот видите, Ольга Алексеевна, вот это уже современный конник.

– Однако вы служите и в «несовременной» коннице, – сказала Чикильдина. – И по лицу вашему вижу – довольны.

– И служу, и доволен. Иду дорогой вашего брата.

– Ну, брата хлебом не корми, только дай ему коня с седлом, – радостно смеясь, сказала Чикильдина. – Кто-кто, а я Кондрата знаю. Вот еще не хватает там у вас моего отца. Этот спит и лошадей во сне видит.

– Есть у нас и такие, – сказал Матюхин, любуясь смеющимся лицом Чикильдиной. – Однако мне пора. Куда это запропастился ваш шофер?

– Куда вы спешите? Зинуша никогда не опоздает.

– Что передать брату?

– Привет. И еще: пусть заедет повидаться с родителями. Он же будет ездить по станицам?

– Нет, в станицах придется сидеть нам, вот таким майорам, как я. Но думаю, что и генерал не усидит на месте.

– А кто приедет в наш район? – опустив голову, спросила Чикильдина.

– Еще ничего не знаю.

– Приезжайте вы, – сказала она и поспешно добавила: – Мы вам поможем формировать полк. Казаки у нас чудесные.

– Если такие же, как казачки, – Матюхин улыбнулся и посмотрел на Таисию, которая о чем-то думала и не видела его взгляда. – Я бы рад к вам приехать, но… – он развел руками, – воля вашего брата, а моего генерала.

– А вы ему скажите, что я просила.

– Это можно было бы сказать, – все с той же открывающей зубы улыбкой говорил Матюхин, – если бы вы были, ну, командующим фронтом. А вот и Зинуша!

Зинуша робко вошла в комнату.

– Тетя Оля, машина у ворот.

– Отвези товарища майора на станцию, – сказала Чикильдина. – Да хорошенько прокати его по нашей мостовой, чтобы дорогу к нам не забыл.

– Лихачка? – смеясь спросил Матюхин. – Такую бы к нам в полк.

– Не лихачка, – пояснила Чикильдина, – а просто девушка смелая. Ей бы парнишкой быть. Ну, в добрый час!

Все вышли в кухню. Матюхин надел шинель, надвинул на густые брови кубанку, и лицо его стало еще темнее. Бурку сложил, как складывают блин, взял ее на руку, попрощался с Таисией и открыл дверь.

– Проводите, Ольга Алексеевна, – сказал он. – А то у вас тут темно.

– Таечка, я сейчас вернусь, – сказала Чикильдина и вышла следом за майором.

Машина еще долго стояла у калитки с потушенными фарами. Затем мотор загудел, лучи ударили в окна, и все стихло. Чикильдина вошла в комнату с взволнованным, разрумянившимся лицом, помолодевшая и веселая. Села рядом с Таисией, ласково посмотрела ей в глаза.

– Все грустишь?

– Да так, все думаю, – ответила Таисия. – Вот увидела военного…

– Ну зачем же так печалиться? Ничего этим уже не поправишь. У меня вот тоже мужа не слышно еще с прошлого года.

– А этот майор… кто?

– Ты, наверное, бог знает что подумала! – Полное, с ямочками на щеках лицо Чикильдиной сделалось строгим. – Просто знакомый. Я их, этих знакомых, вообще избегаю. Но Матюхин какой-то особенный. В прошлом году перед эвакуацией я встретилась с ним в крае. Говорили о пустяках, я на второй день забыла о нем, а он оказался более памятливым. Прислал письмо, а вслед за письмом и сам явился. Он служит у брата. Кондрат приехал с фронта формировать казачью часть, ну и с ним офицеры. Наговорил брату бог знает что и вот приехал. – Чикильдина задумалась. – Что у него в голове, не знаю. Да и не дознавалась.

– И напрасно.

Глаза женщин встретились, и обе они улыбнулись.

– Правда, мне с ним приятно разговаривать. Когда он пол дня гостил у меня, мне было весело. Я этого не скрываю. Может, это потому, что он много рассказывал мне о брате, которого я не видела уже больше пяти лет. – Чикильдина задумалась, расстегивая высокий воротник платья. – Но узнавать, что у него на уме… вообще…

Таисия внимательно посмотрела на сестру, на ее белую шею, на высокую грудь, а сама думала: «Говори, говори… Только кого ж ты обманываешь? Все мы так – говорим одно, а думаем другое».

– Если бы ты, Таиса, знала, – говорила Чикильдина, – сколько он причинил мне хлопот по службе. Тут весна, время такое горячее, а тут гость приехал. – Она невесело засмеялась и стала машинально застегивать воротник. – Из-за него я сегодня не выехала в поле. Оставить неудобно, а сказать «уезжай, ты мешаешь» совестно. Нет, скажу тебе, при такой должности, как у меня, даже если захочешь кого полюбить, и то не сможешь. Времени не найдешь. Нелюбовная у меня профессия.

Желая переменить разговор, Чикильдина встала и сказала:

– Значит, ты решила ехать в Садовый? Твердо решила или как?

– Очень твердо. Даже со слезами.

– Ну, женские слезы большой твердости не имеют. – Чикильдина села и улыбнулась той приятной улыбкой, от которой у собеседницы сделалось легко на сердце. – Ну слушай, сестра, что я тебе буду наказывать. Документы о твоем назначении, кое-какую литературу ты получишь завтра. Жить будешь у родителей. Помогай Прасковье. Ты ее знаешь, женщина малограмотная. Все она делает не умом, а, как бы тебе сказать, чутьем, что ли. А чутье у нее хорошее. Работать тебе придется с людьми. Беседы, читки. Но знай, казачки не любят общих слов. Будешь беседовать – не взлетай высоко к небу, а старайся тянуться к земле. Ну это ты сумеешь. Кто бы туда тебя отвез? В Яман-Джалгу тебя завтра подвезет мой заместитель. Он туда едет. И завтра же я позвоню Краснобрыжеву, лошади у него есть – пусть пришлет подводу. А пока давай пить чай. Он у меня горячий.

Таисия облегченно вздохнула. «Ну вот и все…» – подумала она.

XIII

Вернувшись домой, Таисия начала готовиться к отъезду в Садовый. Укладывать вещи ей помогали сестры. Антонина гладила белье. Секлетия связывала и зашивала в мешковину постель. Книги и брошюры, привезенные Таисией из района, Секлетия сложила в корзину.

– В дороге может случиться дождь, – рассудительно говорила она. – Чтоб книжки не промокли. Едешь не на бал, а в колхоз.

Вечером пришли соседки. Появилась, как всегда, шумная Соломниха, повязанная косынкой.

– Послушай, Тая, моего бабьего совету, – сказала она, когда женщины разноголосо стали говорить каждая о своем. – Говорят, что бабы народ темный и несознательный. А ты этому не верь. Правда, культурности у нас не хватает, и там, где надо брать умом, мы берем криком, – что верно, то верно. Или так сказать: иная бабочка народит детей целый выводок, а сама по самые уши закопается в пелюшки, так что такой квочке просвещаться, верно, трудновато. А все-таки и такая многодетная женщина вполне может быть сознательной. К примеру, вот сидит Васютка Новикова. В доме свои детские ясли, а она колхозом управляет. Ну, Васютка не в счет. На хуторах ты встретишь таких бабочек, что к ним надо иметь особый подход.

– Интересно вы, тетя Соломниха, говорите, – тронутая таким сердечным участием соседок, сказала Таисия. – А какой же, по-вашему, этот особый подход?

– По-моему, чтоб в речах была справедливость. – Соломниха взглянула в смеющееся лицо Таисии. – Ты не смейся! Ты еще молодая, а это дело сурьезное. К примеру, будешь говорить с людьми о нашей жизни – не разукрашивай эту жизнь, не наводи тень на плетень. Мы ж в этой жизни не гости, а хозяева и хорошо знаем, где у нас что лежит и где что болит. Так одна хвастливая женка хотела поддобриться к своему муженьку. И давай ему расписывать: ах, как у нас в хате красиво, ах, как чисто мы живем! А муж и говорит: «А ну, давай мне веник, да полезу я под лавку…» Когда человек говорит правду, его и слушать приятно, а почнет молоть всякую небылицу – зло берет. – Соломниха задумалась, как бы собираясь с мыслями. – Отчего на меня все говорят, что я языкастая да докучая? Через то, что Соломниха любит правду и не может молчать. Помню, приехал до нас из района докладчик. Такой из себя тощий – видать, желудком страдает, и в очках. Специально скликнули баб со всей станицы, и зачал он нам говорить о войне. Слушали мы, слушали его речи, и от слов его получается такая картина, будто и не война у нас с Гитлером, а как бы какая детская забава. Все на войне свершается легко и складно. Побеждаем мы этого черта без оха и без вздоха. Не стерпела я и говорю вежливо: «А позвольте дознаться, вы были на той войне?» – «Нет, говорит, не довелось, по глазам и по желудку не гожусь». Я ему опять вежливо, чтоб не подумал человек, что прицепилась к нему какая-нибудь дура: «А как же вы могли нарисовать нам такую картину, коли вы войну и в глаза не видали? – «По документам, говорит, все по документам», – и стал божиться. «Плохо, говорю, что в глаза вы не видали войну, а оттого такое расписывали, что прямо не война, а рай господний». Тут я разоралась, потеряла вежливость и давай говорить по-своему. Не обиделся. Молчит, только дюже ему совестно перед матерями. Вот так, Тая. Грешно людям говорить неправду. Знай, дочка, ничто так не облегчает душу, как правдивое слово.

– А особливо с бабами надо говорить на их языке, – сказала Василиса Новикова.

– А какой же это язык? – спросила Таисия. – Разве он какой-то особенный?

– Не очень особенный, – красивое лицо Василисы озарилось улыбкой. – Я вот читаю нашу районную газету и в толк не возьму, что там написано. Иной раз там разные писатели такое понапишут, что аж голова разболится, а понять ничего невозможно. Слов много, а дела мало. Вот так и в разговоре с людьми: будешь говорить о войне или о посеве, не пой «отче наш» и «от лукавого», а бери быка за рога.

– А главное, сама будь во всем примером.

– И в женском деле – тоже.

– Не гордись, не чуждайся людей.

– Все выслушай, если надо помочь чужому горю – помоги.

– А не сможешь помочь, так хоть пожурись. Поплачь вместе с бабами, и то им будет легче.

– Не слушай сплетней.

– Книжки читай, а в жизню вникай.

– Много у нас хозяйских хлопот, а еще у каждой есть и своя сердечная забота. Так ты и про нее не забывай.

– А ежели бабы сами поведают свои сердечные дела – молись богу: значит, они тебя полюбили и пойдут за тобой хоть в огонь, – сказала Васюта. – Да и нас, погорельцев, не забывай. Новую Грушку вместе будем строить.

– Теперь вместе, – сказала Таисия.

Такое обилие советов испугало Таисию. Поблагодарив женщин и распростившись с ними, она легла в постель с разболевшейся головой и долго не могла уснуть. До этого разговора будущая ее работа представлялась ей простой и беззаботной.

Утром Секлетия успокаивала сестру.

– Ты не печалься. Соломниха тебе еще и не такое наговорит, только послушай ее. Ты так думай: не святые горшки лепят. Не печалься, а смелей берись за дела. Ты у нас после Ольги самая грамотная.

В это время ко двору подъехал рессорный двухколесный шарабан. В оглобли была запряжена ярко-гнедой масти брюхатая кобыла.

На шарабане сидела женщина, остроносая и веснушчатая, с набеленным и напудренным лицом. Рыжие волосы на ее голове были слабо прикрыты платком, уголок которого нависал над глазами в виде козырька. Женщина подошла к раскрытому окну.

– Туточка проживает Масликова, каковой надо ехать в Садовый? – спросила она, заглядывая в отражение оконного стекла и поправляя платок.

– Я буду Масликова, – сказала Таисия. – А вы не от Краснобрыжева?

– Ну слава богу, разыскалась! Всю станицу изъездила, и никто про тебя не знает. А Афанасий Кузьмич Краснобрыжев, такой, знаете, чудак, пришел ко мне в хату и так ласково говорит: «Дашенька, все бабы в степу, а ехать надо за одной женщиной; стало быть, тебя надо отвезти в Садовый; так, говорит, поезжай ты, мое золотце…» Так и сказал, ей-богу. Такой чудак: «Ты, говорит, ее найдешь». А ты не знаешь нашего председателя Афанасия Кузьмича?

– Нет, еще не знаю, – сказала Таисия.

– Такой чудак! Так ты и меня не знаешь? Сорока Дарья Ильинишна. А про Афанасия Кузьмича я ничего не скажу. Боюсь, чтобы ты в него не втрескалась.

– Да что вы? – покраснела Таисия. – Как вы могли сказать такую… глупость?

– Это я так… пошутила. – Даша снова взглянула в стекло, как в зеркало. – Вещичек у тебя много? На шарабане поместятся?

Даша помогла уложить на шарабан корзину, постель, кошелку. Пока Таисия прощалась, Даша, упираясь коленкой в оглоблю, подтянула чересседельник. Когда Таисия уже сидела на шарабане и вокруг стояли с грустными лицами сестры, соседки, прибежала с огородов Аксюша и со слезами схватила Таисию за руки. Потом быстро взобралась на шарабан и, обнимая Таисию, зашептала на ухо:

– Ой, как я рада, что вы будете так близко от нас! Непременно приезжайте на свадьбу. Вы мне будете матерью. – И Аксюша вдруг совсем по-детски заплакала. – Мне так мамку жалко…

– Не плачь, Аксюша, ведь ты такая веселая, – сказала Таисия, с трудом удерживая слезы. – Я обязательно приеду к тебе.

– Ну довольно плакать и грустить. Где бабы, там и слезы, – сказала Даша, садясь в шарабан и беря вожжи. – Поехали. Прощайте, тетушки.

XIV

Подпрыгивая, шарабан с цокотом покатился за станицу. Далеко остались огороды, вспаханные и уже расписанные грядами.

По обочинам дороги бежали то кустарники, еще голые, а местами уже укрытые молодой листвой, то зеленые гривки травы вперемежку с сухим бурьяном, то глубокие рвы с бурыми плитами оставшегося на дне сена. Вдали чернел лес, и у края леса, как раз на изгибе, жарко блестела Кубань. Таисия, успокоившись, изредка посматривала на свою возницу, и лицо Даши, покрытое румянами, с узенькими выщипанными бровями, рассмешило ее.

– И чего ты на меня так зорко смотришь? – спросила Даша, сладко сожмурив свои маленькие коричневые глазки. – Мы тоже городским бабам не уступаем. Хворсим во всю ивановскую! Ты ж городская?

– Довелось жить и на хуторе и в городе, – неохотно ответила Таисия. – Теперь вот еду в Садовый. Я родом из этого хутора.

– Кем же ты будешь? Лавошницей?

– Культурницей… при клубе.

– Значит, грамотная?

– Да.

– Вот счастливая. – Даша вздохнула. – Эх, если б я была грамотная. А книжки везешь?

– Везу. Только немного.

Даша сердито стегнула кобылу кнутом. Та закачалась, как верблюд, и побежала рысью. Даша задумчиво проговорила:

– Завидую тем бабам, какие умеют читать книжки. Ты небось много читала?

– Не очень много, но читала.

– А скажи, есть на свете такие книжки, – заговорила она торопливо, – такие, чтоб в них про нашу жизнь говорилось?

Таисия взглянула на возницу и улыбнулась, не зная, что ей ответить.

– Есть, конечно, разные книги, – сказала она. – И вообще про жизнь людей много книг написано. Русские писатели, как, например, Толстой, Тургенев…

Даша не дала договорить.

– Нет, я хочу такую книжку, чтоб прочитала ее и сразу все узнала, что тебе делать и как тебе жить.

– Это вроде оракула?

– Что? Как ты сказала?

– Когда-то была книга… для гаданья.

– Такая не годится. В гаданье я не верю. – Даша сладко потянула сквозь губы воздух. – Если бы была такая книжка, чтоб в ней моя жизнь описывалась, сказать так – прошедшая и будущая. Вот бы я прочитала и знала, что мне дальше делать. Вот я сейчас держу в мечтах одного мужчину и не знаю, женится он на мне или, может, все напрасно. А в книжке про это было б известно.

– Я не писатель, – серьезно ответила Таисия, – я не могу тебе на это ответить. Но думаю, что такую книжку написать нельзя.

– Почему ж нельзя? – обиделась Даша. – К примеру, описать одну девочку-сиротку. Как она выросла в бедности, а потом вступила в колхоз, приоделась. Замуж вышла. И жизнь у нее была такая хорошая. Свой домишко. Она работала птичницей. Желала видеть своих деток. Словом, жила, как все люди. А тут случилась война. Теперь нет у нее мужа. Спочивает в земле. Домишко ей стал чужой. Плакала она, бедняжка, месяц, плакала другой, а потом сказала себе: «Сколько ж можно плакать? Все равно ему там не легче». – Даша вздохнула и снова с шумом потянула воздух. – Стала она наряжаться, за собой смотреть. Бровки по-городскому подделала. – Даша смешно повела бровями. – А ее соседка Ефросинья, тоже уже овдовела, и говорит: «Ох, рано, рано закрутила хвостом». – «Почему ж, – говорит она, – рано, все равно муж не вернется». – «Потерпи, – говорит. – Кончится война, тогда хоть к черту на рога лезай, а сейчас не позорь наших баб». – «Эге, – говорит, – несчастная, когда это кончится война…» И, признаюсь тебе, стала та вдова ударять за председателем. А чего ж? Человек он холостой.

– И ты хочешь, чтобы об этом написали книгу? – с грустью спросила Таисия. – Нерадостная это была бы книга.

– Так я ж не об этом хотела, – смутилась Даша. – Про ее любовь это я тебе под секретом сказала. – Даша задумчиво посмотрела на лес, на изгиб реки, к которому подъезжал шарабан, и сказала: – Ты, я вижу, грамотная, городская, и скажи мне правду, как же быть вдовам, дожидаться окончания войны или не дожидаться?

– Жди, – решительно сказала Таисия. – Не опускайся так низко. Женщину это не украшает.

– Все как будто сговорились. – Даша снова сердито ударила кобылу. – Сразу видно, что твой муженек жив-здоров. Тебе хорошо ждать.

– И не угадала. – Таисия закусила нижнюю губу. – Твой хоть от пули погиб, а мой в небе сгорел.

Наступило молчание. Глухо шлепали по мягкой дороге копыта и гремели колеса. Даша задумалась. Видимо, ответ Таисии был ей странным и непонятным.

– Тогда я не знаю, как же это так, – проговорила она, счищая кнутовищем налипшую на колесо грязь. – А я думала, одна я такая несчастная. А дети у тебя есть?

– Были, а сейчас нету.

– А как же так? И ты, такая славная на вид, не влюбилась?

– А что ж тут удивительного? Об этом я даже и не думала. – Таисия вспомнила письма подруги, звавшей ее в Баку, и ей стало стыдно.

– Эх, хорошо тебе, – со вздохом проговорила Даша. У тебя, видно, такой крепкий характер. Вот мне и Крошечкина говорила: зачем ты, говорит, теряешь достоинство? А я не могу. Боже мой, а вот и Крошечкина скачет на коне. Легка на помине.

На пригорке показалась всадница на буланом коне. Даша издали узнала Крошечкину. Она ехала шагом и сидела в седле несколько боком, как обычно сидят умаянные верховой ездой табунщики. Заметив шарабан с двумя женщинами, Крошечкина резким движением руки сбила на лоб кубанку, оправляя ремень на гимнастерке, и, подбодрив «Венгера» каблуками, поехала тряской рысью.

– Отколе едешь, Даша? – спросила она, подъехав к шарабану. – А! Сестра Тая? Здравствуй!

– Еду к тебе, – сказала Таисия.

– Знаю, Ольга мне звонила. – Крошечкина дергала повод и не давала «Венгеру» познакомиться с брюхатой кобылой. – Куда лезешь? – крикнула она на коня.

– Вот письмо от сестры. – И Таисия подала лист бумаги.

Крошечкина долго смотрела на бумагу, сдвинула широкие брови и что-то шептала губами. Воспользовавшись этим, «Венгер» не только успел понюхать кобылу и о чем-то спросить ее, но и ухитрился укусить ее за холку, после чего получил от Крошечкиной удар плетью.

– Стой, чертяка чужеземный! – крикнула она, сбивая поводьями коня назад. – Ишь какой прыткий! Кто это так неразборчиво писал?

– Ольга.

– Всегда она так пишет. На, прочитай или на словах передай.

– Тут сказано, чтобы ты зачислила меня на должность культурницы.

– Вот это понятно. Значит, сестренка, дело зараз обстоит такое. Эту бумагу ты отдашь моему секретарю. Там есть такой Ванюшка. Он все сам сделает, парень смышленый. А я зараз проскочу к одному председателю колхоза. Завтра у нас горячий день. Ячмень сеем для Красной Армии, а он на мою директиву ноль внимания.

– Ты, Паша, любого мужчину одолеешь, – весело сказала Даша. – Ты ж такая силачка.

– Ты вот пудришься и красишься, – строго сказала Крошечкина. – А того и не знаешь, что не всякого мужчину силой поборешь. Иного надо и лаской. А как там поживает Краснобрыжев? Еще не женился?

Даша приняла такой откровенный вопрос на свой счет и, зарумянившись от счастья, сказала:

– День и ночь в степу сидит. Говорит, отсеемся, тогда уже и свадьбу сыграем.

– Ну пусть ему бог помогает. – Крошечкина ударила «Венгера» плетью. – Я поехала. Сестра, жди меня вечерком.

Шарабан мягко покатился под гору.