Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц)
Вздохнув, я честно ответил:
– Понимаю.
Ничего личного.
– Но все равно неприятно, – добавил я.
– Неприятно, – согласился Рудько. – Я бы тоже сейчас лучше чай пил и настоящими делами занимался. Теми, где все странности объяснимы. Но мне поручено – я работаю.
– Так точно, товарищ капитан.
– Сидорин.
– Я.
– По службе к тебе вопросов нет. Командир отделения. Бойцы за тобой идут. Кравченко тебя ценит. Бережной любит. Мальцев – тоже, я слышал. Это всё работает.
– Работает.
– Но запомни, – он наклонился через стол. – Я с тебя глаз не спущу. Не потому что я считаю тебя врагом. А потому, что не понимаю, кто ты. Когда я понимаю – я закрываю папку. Когда не понимаю – я слежу.
– Так точно.
– Если будут вопросы – вызову.
– Так точно.
Он закрыл папку. Положил поверх неё ручку. Откинулся на спинку.
– Иди, Сидорин.
– Слушаюсь.
– И поздравляю с сержантом.
– Спасибо, товарищ капитан.
Я встал, надел пилотку, козырнул, развернулся. Пошёл к двери.
– Сидорин.
– Я.
Я обернулся. Он сидел за столом, смотрел на меня. Глаза – серые, спокойные, не злые. Не добрые тоже. Просто – спокойные.
– Удачи на фронте.
– Спасибо, товарищ капитан.
Я вышел.
В коридоре было светлее, чем внутри. Я постоял минуту, выдохнул, улыбнулся раненому и пошел по лестнице вниз. На улице Калюжный сидел на повозке, разговаривал с возницей. Увидел меня – встал.
– Васько?
– Нормально.
– Точно?
– Точно.
– Поехали?
– Поехали.
Я сел на повозку. Возница тронул. Лошадь медленно потянула нас за ворота, по той же дороге, что и приехали.
Калюжный сидел напротив, смотрел на меня.
– Васько.
– М?
– Нема проблем?
– Нема.
– Ото ж.
Я улыбнулся. Калюжный понял – всё, тема закрыта. До роты ехали молча. Возница спереди тихо и неразборчиво напевал какую-то тягучую песню.
* * *
К обеду я был в нашей землянке. Сашка с Колькой возились со снаряжением, чистили. Хасанов точил – на этот раз свой штык-нож. Владимир курил снаружи на бруствере. Бережной где-то ходил – его не было.
– Командир! – вскочил Сашка. – Вернулся?
– Вернулся.
– А чо там?
– Поговорили. Всё нормально.
– А мы переживали.
– Чо переживали?
– Так особист же.
– Особист тоже человек, Сашка. У него работа такая.
Сашка кивнул, но неуверенно. Колька рядом смотрел внимательно. Я сел на нары, стянул сапоги, повесил шинель.
– Командир, – влез Колька.
– М?
– А что он спрашивал?
– Да обычное, – пожал я плечами. – Где служил, что делал, как воюется.
– А.
Колька отстал, а я сидел на нарах и думал. Рудько меня не закрыл, но не закрыл и папку. Сказал прямо: «глаз не спущу». Да и хер с ним – стандартная пугалка, он ее всем напоследок говорит. В какой-то степени даже полезно для поддержания дисциплины. Не в моем случае – я-то всегда хорош. Главное – командиры подтверждают. Кравченко, Бережной, Мальцев, Кулик. Это щит. И очень крепкий щит. Тем, кто следит за самим Рудько, тоже «палки» нужны, и если он меня провернет через аппарат, его потом самого с большой долей вероятности провернут, за вредительство и подрыв боевой эффективности Чапаевской дивизии.
Калюжный зашёл в землянку, увидел сидящего на нарах меня. Подошёл, сел рядом. Молча достал кисет. Скрутил самокрутку.
– Дохаешь уже, ефрейтор, – заметил я. – Бросал бы.
– Так точно, товарищ младший сержант, – усмехнулся Петро.
Он закурили. Сидели молча. Снаружи Владимир громко орал на кого-то, и Сашка с Колькой пошли посмотреть. Жизнь шла.
– Васько.
– М?
– Маруся.
– Какая Маруся? – не понял я.
– Я тебе не говорил, – ответил он. – Жинка моя. Деток у нас двое, мальчик с девочкой. Семь и пять им.
Я молчал. Это был первая раз, когда он упомянул семью.
– А не говорил почему?
– А потому что они на Кубани, в станице. И я не знаю, где они сейчас.
– Не знаешь?
– Не знаю. С августа писем нет. От них – нет. Я писал, в августе и в сентябре. Не отвечают. Не знаю, дошли мои письма или нет. Не знаю, эвакуировали их или они там сидят. Не знаю – живы ли.
Я молчал. Не знал, что сказать.
– Васько.
– М?
– Я тебе про это одному говорю. Никто в отделении не знает. Я не хочу, чтоб бойцы видели. Им не надо.
– Понимаю.
– А тебе – сказал, потому что ты сегодня к особисту ходил. Я тебя ждал и думал. Если бы тебя там задержали – я бы тут один остался. С этим вот, – он показал рукой на голову. – В голове. И не с кем поговорить.
– Я понимаю, Петь.
– Угу.
Мы курили. Калюжный смотрел в стенку.
– Авось ещё дойдёт письмо, – сказал я.
– Авось.
Помолчали.
– Петь.
– М?
– Спасибо, что сказал.
– Та лана.
Он затушил окурок, спрятал бумажку в карман – на следующий раз. Встал.
– Пойду, посмотрю как у Хасанова дела.
– Иди.
Он вышел.
Я сидел на нарах и слушал, как Владимир на улице орет уже на пацанов – «шпионы, мать вашу». Сашка отбрехивался. Жизнь шла. Не у Петро – его жизнь стоит на паузе.
Глава 15
К концу второй недели октября нас снова отвели в тыл. Не далеко – в ту же балку, что и раньше, после Дальника. Балка к этому времени стала почти родная. Те же кострища, те же тропки, те же бабки в Татарке, которые копались в огородах. Не урожай собирали – убирались, чтобы по весне можно было сразу браться за дело.
Народ устал. Это видно было по всему – по тому, как мужики садились вечером, не разговаривая; по тому, как Сашка стал реже подкалывать Кольку; по тому, как Хасанов перестал даже точить ножи – сидел и смотрел в огонь. Усталость не острая, не сонная – многослойная, как будто ложилась поверх предыдущих. Который месяц войны без отдыха. Трое суток дали нынче – не отдых, а так, помыться-подшиться да выспаться.
И – написать письма. Все писали, а мне – некому и незачем. Политрук это заметил, подошел, сел рядом на бревнышко:
– Сидорин, вы совсем не пишете писем.
– Так некому, товарищ политрук, – ответил я и чтобы не прозвучало совсем уж грустно добавил. – Все мои – здесь. Зачем писать? Лучше подойду да скажу.
Мальцев улыбнулся – широко, демонстративно. Настолько фальшиво, что мне даже стыдно за свое признание стало.
– Боевое братство – высшая ценность в армии, – заявил он. – Но война, Сидорин, однажды кончится. Нельзя человеку одной войной жить.
Вот бы элиты советские следовали этому принципу. Не нынешние – будущие. Может и не проиграли бы тогда «мир».
– А в детском доме-то тобой гордятся, – продолжил он. – Вон – война только началась, а ты уже сержант. Отделением командуешь. У самого комбата на хорошем счету. Ты для них – герой. Письма ждут поди, чтобы всем вместе собраться и почитать. В пример тебя воспитанникам поставить.
Подумав, я решил, что политрук сильно преувеличивает – от людей с такой характеристикой обычно никто ничего не ждет. Но что-то внутри все равно на его слова отзывается. Картинка красивая в голове возникает – собирает Анна Григорьевна детей, надевает старенькие очки и читает мое письмо вслух. Заканчивает, обводит ребят удовлетворенным взглядом и говорит что-то вроде: «Вот видите, ребята, даже двоечник и хулиган Сидорин смог в себе человека воспитать».
– Педагогически полезно, – подытожил я свои размышления.
Основные Мальцев, конечно, в моей голове прочитать не мог, но суть понял:
– В правильном направлении мыслишь, Сидорин! Командир – это только главный в отделении, это еще и образец для подрастающего поколения. Есть бумага у тебя?
– Есть, товарищ политрук.
– Запасливый, – одобрил Мальцев и поднялся с бревнышка. – Сейчас, может, и не чувствуешь ничего, но когда ответ получишь, сам поймешь, насколько он ценен.
Политрук ушел. Я немного посмотрел ему вслед, потом сходил в землянку, нашел там трофейную румынскую тетрадку (в чистом виде от нашей почти не отличается – в клеточку), вырвал пару листов и вернулся на солнышко, впитывать остатки тепла. Усевшись на бревно, я положил лист поверх планшета и взял карандаш. Как там у классиков? «Днем мы врагов ловим, а вечером расстреливаем за баней». Нет, такой юмор не поймут, придется сочинить достойное «письмо от героя».
Я писал минут двадцать, и получилось как-то мало. Не от того, что о чем-то забыл рассказать, а потому что рассказывать было нечего. Я писал медленно, обдумывая каждое слово. Я не знал Анну Григорьевну, и писал не ей. Я пытался написать то, что должен писать ушедший на войну выпускник детдома.
«Здравствуйте, Анна Григорьевна. Пишет Вам Ваш бывший воспитанник Сидорин Василий. Я нынче на фронте, под Одессой. Служу хорошо, командиры мной довольны. За хорошую службу получил сначала ефрейтора, а теперь и младшего сержанта. Командую отделением. Под моим началом – семь человек. Все очень хорошие люди и верные товарищи».
Подумав, я добавил немножко «педагогики»:
«Двое – совсем молодые. Колька и Сашка, им…» – нет, настоящий возраст пацанов писать нельзя, может придраться военная цензура, потому что фактически это незаконно. – «…Едва по восемнадцать. Странно – я не намного старше, но кажется иначе. Стараюсь учить их сохранять холодную голову – это и на войне, и в мирном труде самое важное».
Так, а дальше че? Про вылазки и прочее? Тоже цензура зарубить может.
«Питание у нас нормальное. Тёплая одежда выдана. Не болею. Контузия в августе была, но прошла – голова в порядке, только память до контузии плохо помню. Простите, что не написал раньше – время выдалось непростым. Анна Григорьевна, я хотел Вам спасибо сказать. За то, что Вы были у меня все эти годы. Я был плохим воспитанником – дрался, учился спустя рукава. Но знаю – Вы всегда ко мне хорошо относились, и теперь, когда вложенные Вами знания и воспитание во мне раскрылись, я вижу, насколько Вы были терпеливы и как много души вложили в меня и ребят».
Ох и трудно.
'Если будет возможность – напишу ещё. Сейчас не могу обещать. Но Вы знайте, что я Вас помню и думаю о Вас. Передавайте привет дяде Косте и всем нашим в детдоме, кто меня знал. Передайте двоечникам, что если не будут учиться, сержант Сидорин им лично уши надерет. С уважением, младший сержант Сидорин Василий Кузьмич. Действующая армия, 25-я Чапаевская стрелковая дивизия. Полевая почта…
Я не помнил номера полевой почты. И адреса детдома «не помнил». «На деревню воспитательнице Анне Григорьевне», ага. Придется спросить. У политрука и спрошу – у него работа такая, не хуже особиста все знать.
Мальцев нашелся в своей маленькой землянке. Политрук сидел за деревянным ящиком, заменявшим стол, и проверял какие-то бумаги. Керосинка горела ровно. В углу – стопка чистой бумаги, листов двадцать, и чернильница с пером.
– Товарищ политрук, разрешите обратиться?
– М? – поднял он на меня взгляд.
– Написал письмо, а адреса не знаю. К товарищу капитану идти постеснялся.
– Ты – и постеснялся? – рассмеялся Мальцев.
Я вздохнул и развел руками – неловко как-то аж к ротному с такой мелочью идти.
– Присаживайся, сейчас найду, – политрук подошел к грубо сколоченному ящику у правой стены и принялся перебирать корешки папок.
Бюрократия, блин.
– Угу, – кивнул он себе и достал папочку.
Вернувшись с ней к столу, он покопался и выдал мне конверт. Самодельный, склеенный из вырванного откуда-то листа. Нормально.
– Пиши, – выдал и ручку. – Город Краснодар…
Я записал.
– Спасибо, товарищ политрук.
– Молодец, что написал, – похвалил он. – Важно это – чтобы человеку было, кому писать и от кого ждать ответ.
* * *
Эпистолярная работа в нашей землянке была в самом разгаре. На нарах сидели четверо: Калюжный, Колька, Сашка и Владимир. Бумага была у всех, писчих принадлежностей – один карандаш на всех. Калюжного. Он и писал. В пустоту, в неизвестность. Писал, потому что не мог не писать. От этой мысли веяло тоской.
Я достал из планшета свой карандаш и заявил:
– Кто успел – тот и съел.
Успел Колька:
– Спасибо, командир!
Я зашёл, забрался на свои нары. Снял шинель.
– Командир, – спросил Сашка. – Ты тоже написал?
– Написал.
– Кому?
– В детдом. Воспитательнице.
– А-а. – Сашка кивнул. – А я матери писать буду. Волнуется за меня поди, – он запрыгнул на мои нары и сел, болтая ногами. – Я ж на фронт сбежал, – вздохнул. – Без спроса. Ох она мне шею намылит, когда вернусь! – во вздохе Сашки звучала мечта.
Колька в это время корпел над письмом, наклонив голову над листом. Писал медленно, высунув от усердия кончик языка. Тоже родителям, наверное. Владимир спокойно ждал своей очереди, прикрыв глаза.
– А про че писать-то? – вдруг спросил Сашка. – Дядь Петь, ты про что пишешь? – спросил Калюжного.
Продолжая вдумчиво и аккуратно – так, как делает всё – выводить буквы, Калюжный ответил:
– Та шо есть, то и пиши. Главно – жив, здоров. Напиши, что кормят хорошо. Что одеваться не забываешь – вот все, шо мамка тебя делать заставляла, а ты не хотел, то и пиши.
Посмеялись. У меня не было мамы, но воспитательница шарф носить тоже заставлять умеет.
– Напиши, что бойцы вокруг хорошие. Командир хороший.
Сашка покосился на меня и кивнул:
– Ага.
– Напиши… – Петро замялся и процитировал свое. – «Скоро снова в бой. Думаю о вас». Вот это последнее у меня. Дальше – не знаю, что писать.
– Так это и хорошо – коротко и по делу, – оценил Сашка.
– Угу, – кивнул Калюжный. – На, – передал карандаш Владимиру.
– М-гм, – оживился усатый, взял карандаш и стал писать.
Петро посмотрел на меня:
– Покурим?
– Пошли, – я слез с нар и пошел за мичманом.
Калюжный достал заранее скрученную самокрутку, прикурил:
– А ответа всё равно не будет.
– Может, будет. Лишь бы письмо дошло. Адрес-то правильный?
Ну конечно правильный. Просто не знаю, что еще сказать.
– Правильный. Станица Анастасиевская, улица Степная, дом восемь.
– Может, и дойдёт.
– Угу.
Мы вернулись в землянку. Я забрался к себе, а Калюжный подсел к Владимиру. Тот уже успел исписать один лист с двух сторон и теперь заполнял новый.
Калюжный посмотрел на его лист – не глубоко, краем глаза. Глаза у него блеснули.
– Володь.
– Чо?
– Ты шо тут, целую книгу пишешь?
– Если делать – делать хорошо, – спокойно ответил Владимир, не отрывая карандаша от бумаге. – Всем что-то написать нужно. Жене. Детям. Теще с тестем, сестрам и брату…
– Все равно много, – хохотнул Калюжный.
Не хочет о Марусе и детях думать, отвлекается.
– А че это «много»? – удивился усатый. – У меня дома – хозяйство. Лошадь. Свиней пять штук, корова. Гуси, куры. Я в своем доме – хозяин, и хозяин крепкий. Каждую курицу по перьям знаю. Вот и пишу – обо всех и обо всем.
Калюжный медленно повернулся ко мне. Лицо у него было серьёзное, только глаза смеялись.
– Васько.
– М?
– Володя пока румын бьёт – о свиньях думает. Целый лист о том, как он по ним соскучился.
Поржали.
– Чо ты гонишь? – возмутился Владимир, не отрываясь от листа. – Я по своим скучаю, а свиньи – так, между делом.
– Между делом – целый абзац?
Усатый проигнорировал. Калюжный наклонился к листу Владимира ещё чуть-чуть. Прочитал. Поднял голову, посмотрел на меня и процитировал:
– «Серёжка-то поди уж лошадь ковать научился? Передавай ему, чтоб лошадиную правую заднюю не забывал, у неё стрелка слабая. И гусак если хромает – возьмите его на ужин, не жалейте, петуха в стаде сменим в следующем году».
Сашка с нар фыркнул. Колька оторвался от своего письма и тоже улыбнулся.
– Так и есть, – спокойно сказал Владимир. – Все надо знать. А то приду на побывку – найду, что неправильно. И спрошу с того, кто не доглядел.
– На какую побывку?
– А какая будет. Мне про неё ещё не говорили.
– Никому не говорили, – кивнул Петро.
– Вот именно. Поэтому пишите, мужики, пишите. Авось услышат.
Калюжный покачал головой, но улыбнулся – открыто, весело. Так, как не улыбался на моей памяти никогда.
Согнав ногой Сашку – «Мог бы и сказать, че пинаться-то?» – я растянулся на нарах, положив руки под голову. На душе было сумрачно. Вторая жизнь, а мне как некому писать было, так и осталось. Что у меня вообще было? На гражданке? Квартира от государства, дружки и подруги. Никому из них я бы не то что спины не доверил, я бы с ними на трезвую голову даже просто разговаривать-то мог с трудом. Ушел в армию, никто и не спохватился. Вру – разок звонила одна, денег просила. Перевел, и тут же сим-карту сменил. Изменений не заметил – как молчала труба, так и продолжила.
Закрыв глаза, я тихо, чтобы мужики не услышали, вздохнул.
Нет у меня Маруси. И детей нет. И хозяйства. Забавно – не шибко-то я особисту и соврал, когда сказал, что «будто в окопе и родился». Только не об этой жизни говорено было, а о той. Ничего у меня до армии не было. А в ней…
Серёга. Из Севастополя, призвался к нам в группу контрактником в двадцать втором, перевёлся из ВДВ – не сошлись характером с командиром. Воевал с нами недолго, погиб в марте двадцать второго в Мариуполе. Хоронить даже нечего было. Но в память запал. И мне, и пацанам, с которыми я до самого конца работал.
Пацаны…
Лёха. Кефир. Вега. Карась. Муха. Странно – одного Леху по имени звали, а остальные и я между собой позывными обходились. Будто стерлись имена. Будто стерлась жизнь до. Не у всех – у меня и таких же, как я. У других – просто встала на паузу. Как у Калюжного.
Повернувшись на бок, к стене, я слушал шуршание карандаша – Сашка дорвался до карандаша и сопел от стараний на всю землянку. Беглец, блин. Странно это – на фронт из дома сбегать. Очень геройски и очень-очень горько.
Владимир начал бубнить себе под нос, перепроверяя написанное. Жизнь шла. Бойцы писали домой. Каждый – своим. А я…
А я уснул, и в эту ночь мне почему-то приснилась корова. Большая, черно-белая. Она бродила по лужку и щипала сочную зелень. Я знал – это корова Владимира, и от этого знания мне почему-то было тепло и приятно.
Глава 16
Серов нашёл меня прямо в нашей землянке. Я не ждал – думал все, не будет пока больше вылазок, потому что скоро отступление. Всем оно уже очевидно – бойцы ходят насупленные, бурчат, уничтожают запасы махорки и подолгу смотрят на запад. Грустно и мне. Глупо – с самого начала знал, что уйти придется, но все равно зачем-то надеялся.
Не нужно знать будущее, чтобы увидеть знаки: старшина аккуратно упаковывает матчасть, связисты мельтешат туда-сюда, Кравченко как будто даже бросил спать – ходит с вот такенными мешками под глазами, раздраженный и огрызающийся на всех. Взводные кучкуются своим узким кругом, о чем-то шепчутся, а политрук на днях рассказывал нам про войну с Наполеоном вместо привычных сводок и рассказов о неизбежной победе пролетариата во всем мире.
Армия – на каждом шагу секретность, но при этом все всё знают.
– Сидорин, – позвал Серов.
Я спрыгнул с нар:
– Я.
– За мной, – велел он.
Далеко отводить не стал:
– Завтра ночью со мной. По делу.
– В разведку?
– Нет. На диверсию.
Я моргнул.
– Есть.
– В восемнадцать ноль-ноль у меня. Сегодня – готовься. Завтра весь день – отдых. Свободен.
Он ушел, а я вернулся в землянку. Диверсия – это полезно, а легкая тряска перед ней – неизбежность. Уйдет, как только начнется дело.
Калюжный, сидевший у входа на ящике, посмотрел на меня:
– Ну шо?
– Послезавтра до соседей пойду, – ответил я.
– А шо мене не зовут?
– Так море далеко, – развел я руками.
В восемнадцать я был у Серова. Кроме него – Прохоров и Журавлёв. Кстати, как там дед-Огурцов?
– Степан Кузьмич? – спросил я.
– В тылу. Нога заживает медленно. Дед старый, кости плохо срастаются, – Серов разложил карту. – Да и не нужен – через нейтралку идем, там что с проводником, что без… – он махнул рукой и начал инструктаж. – Идём через нашу передовую, с той стороны, где рощица сосновая. До их позиций – семьсот метров.
– Что взрываем?
– Минометный склад. Километра полтора от их передовой, в овраге. Видимо, основной запас на наш сектор. Если успеем подорвать – им работать по нам будет нечем недели две. А нам как раз эти недели нужны.
Я не стал спрашивать, зачем нам эти недели. И так понимал – даже не знанием о том, что отступление неизбежно, а самым важным для службы местом.
– Состав. Я – старший. Прохоров – на огневом прикрытии. ППШ возьмешь, у нас есть один. Журавлёв – на тихой работе, часовых снимать. Ты – на закладке тола. Обучен?
Умею, но…
– Никак нет, товарищ лейтенант.
– Не всемогущая контузия-то, а? – Серов чуть улыбнулся. – Покажу сегодня. Тол с детонатором, бикфордов шнур, поджигаем спичкой. Шнур – три минуты горения, потом – взрыв. Заложишь, поджигаешь, уходишь. До склада – не больше восьмидесяти метров на отход к моменту взрыва.
– Восемьдесят метров за три минуты?
– На животе, тихо. Не бегом. Иначе услышат и догонят.
– Понял.
– Снаряжение – как тогда. Тол – мне, шнуры и спички – тебе.
– Своих нету, – признался я.
– Выдам, – отмахнулся Серов. – Выход – завтра в двадцать два. Сбор у моей землянки. Не опаздывать.
* * *
Ночь была подходящая – луна за тучами, ветер с запада без передышки шелестел кустарником, создавая природную маскировку. Холод собачий – я в шинели и в перчатках, и всё равно пальцы коченеют.
Мы вышли в двадцать два. Через нашу передовую часовой пропустил молча – Серов кивнул, он кивнул. Дальше – в сосновую рощу, через рощу – к их позициям. Шли как всегда: Серов первым, Журавлёв вторым, я третьим, Прохоров с ППШ замыкал.
К часу ночи мы перевалили через гряду и оказались в виду их передовой.
Серов поднял руку – лечь. Мы залегли в кустарнике.
Передовая в этом секторе у врага не сплошная – редкая цепочка секретов и одна блиндажная позиция метров на сто. Между секретами – пустоты. Серов изучал в бинокль – искал самый удобный проход.
Через минут двадцать показал жестом: налево, через ложбину. Мы поползли. Часовых было двое в первом секрете – в двадцати метрах от нашего пути. Журавлёв пополз направо, к ним, я остался с Серовым. Прохоров – сзади, с ППШ.
Я смотрел, как Журавлёв растворяется в траве.
Через три минуты – короткий, сразу оборвавшийся вскрик в кустах. Потом тишина.
Журавлёв вернулся.
– Двое. Снято.
– Хорошо.
Мы поползли мимо секрета. Я заглянул – двое румын лежали в окопчике, один – на дне, второй – привалившись к стенке. Оба – с перерезанными горлами. Журавлёв работал чисто.
Как-то машинально я достал Ф-1, выдернул чеку до половины – так, чтобы скоба ещё держала, но малейшее движение – и вылетит. Подсунул под тело того, что у стенки. Положил так, чтобы тело придавливало скобу. Если кто-то будет переворачивать труп – граната сработает.
Серов на меня смотрел. Не помешал.
– Зачем?
– На всякий случай. Если найдут до взрыва – задержит на минуту-две.
– Хитро.
– Так точно.
Прохоров рядом тихо хмыкнул – одобрительно. Журавлёв тоже посмотрел внимательно.
– Двинули, – велел Серов.
Дальше – ползком, через нейтралку их тыла. Километр с лишним. Шли долго, медленно, осторожно. Серов знал направление по компасу, я подстраховывал. В пути миновали ещё один секрет – его мы обошли, не трогая.
К двум ночи мы добрались до оврага.
Овраг был неглубокий, заросший кустарником. На дне – две большие палатки, ещё какие-то ящики, прикрытые брезентом, грузовая телега с ослом. Видимо, ослика держали для подвоза ящиков с дальних позиций. И – штабель ящиков, аккуратно сложенный у дальней стенки оврага. Это и был склад.
Двое часовых ходили взад-вперёд по верху оврага. Третьего было не видно, но через брезент просвечивало пламя керосинки. Я и Серов смотрели в бинокли.
– Часовые меняются примерно каждые два часа, – тихо сказал Серов. – Они на середине смены. До смены – час. Войдём в овраг с тыла, у штабеля, заложим тол, выйдем тем же путём. Если тот, кто в палатке, шум поднимет, нужно будет сработать быстро. Журавлев, часовые – на тебе.
Мы разделились: Журавлёв ушуршал, Прохоров с ППШ – в центр, на случай если что пойдёт не так. Я и Серов – в обход оврага, к штабелю. Спускаться в овраг по темноте – это как ни странно хуже, чем подниматься, потому что легко ошибиться и нашуметь. Например – волной тронутых камешков. Повезло – ни я, ни Серов не нашумели и благополучно спустились.
У штабеля Серов снял мешок. Внутри – три бруска тола, как мыло, в пергаментной бумаге. Жёлтое. С каждым – детонатор, медный, с двумя ножками. И моток шнура – чёрного, как верёвка, гибкого. Учения проведены заранее, а из палатки потянуло табаком – сидящий там румын шума не услышал.
Мы работали. Один брусок – в нижний ряд штабеля, между ящиками. Второй – в средний. Третий – на самом верху, у дальней стороны. Шнуры от трёх брусков я свёл в одну точку, метрах в трёх от штабеля – в траве. Серов проверил каждый узел. Кивнул.
– Поджигаем здесь. Все три шнура одновременно. Длины шнура – метра по три. Три минуты горения. Запоминай – три минуты.
– Запомнил.
Я достал спички – те, что Серов мне выдал перед выходом. Серов смотрел. И в этот момент – сверху, со стороны секрета, который мы прошли, – хлопок. Не выстрел. Граната.
Мне хватило доли секунды, чтобы понять – это моя растяжка. Очень глупая, как выяснилось, растяжка – мы еще здесь, еще даже шнур не подожгли, а главное преимущество – тишину – я своими руками отправил в отставку. Можно переложить ответственность на Серова, но он же из 41-го года.
– Поджигай! – поторопил Серов
Выбросил лишнее из головы – потом уроки из случившегося вынесу – я чиркнул спичкой. Все три шнура зашипели одновременно. Огонь побежал к штабелю.
– Уходим!
Мы рванули вверх по склону оврага. Где-то уже была стрельба. Одиночными, из ZB. Раз одиночными, значит – Журавлев. Часовых снял, и теперь работает по тем, кого видит. Прохоров ППШ пока берег, и правильно – длинными лупить-то в нашу сторону придется, можно и зацепить.
Мы выскочили из оврага. Серов первый, я следом. До Прохорова – сто метров по полю. До Журавлёва – триста, в стороне.
– Кречет! – выкрикнул Серов.
Винтовка тут же смолкла, а темный силуэт Журавлева из положения «стоя на колене» моментально превратился в «бегущий на полусогнутых». Там, за нами, в лагере, кто-то завел душераздирающую сирену. В небо взмыла сигнальная ракета, Прохоров принялся палить короткими очередями. На подавление-отвлечение, но короткий крик за нашими спинами дал понять, что кого-то зацепило.
Журавлев вынырнул из травы неподалеку от нас, Прохоров добил остатки магазина одной длинной очередью и побежал за нами, на ходу меняя диск.
И тут – сзади, со стороны оврага – взрыв.
Не один – сразу серия. Бум, потом ещё бум, потом непрерывное – бум-бум-бум. Снаряды детонировали, румыном стало очень весело, в воздухе во все стороны жужжали осколки, пули и хрен пойми что еще. Рощицу перед нами подсветило огненное зарево, выбравшаяся из оврага взрывная волна мощно ударила в спины.
Я упал лицом в траву, сразу же подскочил и побежал дальше, видя, как слева поднимается Журавлев, справа – Прохоров, а впереди…
Впереди, в отражениях пламени за нашими спинами, я увидел Серова, словно обнявшего сосну. Из спины, пробив насквозь грудь, торчал толстый, с запястье, сук. Чего ж ты, командир, так мало шнура взял? И почему я тебе об этом не сказал?
Мужики зависли.
– Вперед! – заорал я, а сам бросился к Серову, на ходу доставая нож Гарика.
Срезав планшет Серова – в нем карта и блокнот, ни то ни другое оставлять врагам нельзя – я продолжением движения сорвал вещмешок – там паек, бинокль и что-то еще полезное – и продолжающийся фейерверк бросился вглубь рощицы. Стоп, там, впереди, нетронутые нами и нынче поднятые по тревоге секреты. Может и с окопов кого-то на кипиш принесло.
– Стоять!!!
Мужики остановились как вкопанные и по собственной инициативе залегли. Правильно. В пару прыжков добравшись до них, я опустился на землю:
– Вперед нельзя, там шухер.
– А куда? – раздраженно, полным адреналина голосом, спросил Прохоров.
Вариант ужасный, опасный настолько, что хоть ложись и помирай, но – единственный.
– Назад, по дуге. К складу щас никто не сунется, они злы, напуганы и не знают, сколько нас. Щас стянутся в отряд и нас ловить начнут. Здесь и дальше, а там, – указал за спину. – Нет!
– Командир… – почти простонал Журавлев.
– Потом! – оборвал я, быстро запихивая имущество Серова себе в вещмешок. – Все, пошли! – вскочил на ноги.
– Вперед нужно, – упрямо заявил Петров.
Выдав матерный аналог «хочешь вперед – на здоровье», я пошел куда считал нужным сам. Нет времени спорить. Почти сразу за мной пошел Журавлев, а спустя пару секунд поднялся и Петров. Полагаю, не от осознания моей правоты, а потому что одному оставаться не хочется.
Зарево и фейерверк продолжались, и в лесу было почти светло – это позволило нам перейти на бег. На север. Вглубь рощицы, потом – вдоль ее краешка. Здесь было все еще громко, но зареву уже не хватало сил освещать нейтралку. Я посмотрел в бинокль: на позициях имелись румыны, но сейчас им было не до нас – они стояли, курили и смотрели в сторону склада. Секреты… Вижу! Один, с нарушенной маскировкой, пустой – тамошние обитатели стянулись на шум.
– Вперед, – велел я, убрал бинокль и пополз.
Остановились через час. Метров шестьсот за дорогой, в густом сосняке. Уже в тылу, оставив позади позиции и продолжающий побухивать склад.
– Перекур, – выдохнул я и растянулся на земле.
Рот жадно втягивал пропитанный хвоей и прелой землей воздух. Сердце своими ударами заглушало канонаду. Ноги и руки гудели, скованное единственной, важнейшей задачей – выжить – тело выставило счет и принялось взымать оплату.
Серов. Угораздило же. Жопа. Полная жопа – мы где-то в тылу, румыны на шухере, скоро они накатят в полную силу, и наши уйдут. Возможно – до того, как мы успеем вернуться. Если… Нет, никакого «если»! Мы вернемся, целыми и невредимыми.
Растяжка. Вот я дебил, а. Пока мне выдавали «колотушки», а «эфками» работать приходилось в «полевых» условиях, все было нормально, но стоило мозгу осознать, что мы идем на диверсию, включились рефлексы. Стоило того? Если бы не задержка, мы бы за три минуты горения шнура успели бы уйти дальше. Если бы…
И «если бы» нам тоже сейчас не нужно. Жопа уже случилась, мы – в ее недрах, а значит нужно выбираться.
– Надо… – Прохоров прервался на вдох. – Жене… Серова… В Тбилиси…
Не один я о ненужном думаю.
– Надо, – согласился Журавлев.
Этот запыхался меньше.
– Ты… нахера… сюда? – одышливо спросил меня Прохоров.
– Потом, – выдохнул я.
Помолчали. Отходняк отпускал, пульс постепенно замедлялся, раскаленные иглы перестали жечь легкие при каждом вдохе. Сев, я поморщился на покрытые кроваво-грязевой коркой ладони – стабильно содраны, стабильно рубцуются, функциональны – я снял с пояса фляжку и сходу осушил половину, чувствуя, как с холодным потоком возвращается жизнь. Закрыв крышку, посмотрел на валяющегося и слепо хлопающего глазами на кроны сосен Прохорова:
– Сюда – потому что вариантов других не было.
– Теперь нам конец, – апатично заявил он. – Вы как хотите, а я в плен сдаваться не стану, лучше сам.
– Лучше не самому, а вместе с врагами, – поправил Журавлев.
– Отставить уныние, – приказал я.
– А ты че раскомандовался? – начал садиться Прохоров. – Че-то не помню, чтобы тебя главным назначали.
– При гибели старшего по званию командование принимает следующий, – спокойно ответил я. – Устав забыл?
