Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц)
Глава 9
Утром после бани нас вернули на позиции – те же, что и до Дальника, на правом краю стыка. Окопы за двое суток успели подсохнуть, но кое-где осыпались, и Бережной первым делом велел подсыпать бруствер. Колька копал старательно. Слишком старательно – лопата в руках у него ходила быстрее, чем нужно, и он уже через пятнадцать минут запыхался и заработал мозоли.
Сашка поначалу пытался с ним соревноваться, но быстро вспомнил, что для солдата главное не скорость, а умение не шибко задолбаться. Далее, дав новичку выдохнуться, начал наставления:
– Помедленнее, Колька. Не на скорость работаешь, а на день. К вечеру ещё надо будет ходы сообщения чинить, нары менять – а ты выдохнешься через час.
– Понял.
Он сбавил темп, и Сашка довольно кивнул, вернувшись к своей работе. Я отошёл от их ячейки, прошёл по ходу сообщения. Хасанов копал землю так же методично, как точил нож. Петренко – восьмой в нашем отделении, «старожил» – чуть дальше выкладывал нишу под боеприпас, с таким лицом, будто на стол накрывает. Владимир курил, сидя на бруствере, спиной к противнику – рисуясь.
– Володь.
– Чего?
– Снайпер жопу прострелит.
Владимир неуютно поерзал:
– Та я ж далеко. Да и снайперов не видали пока.
– Приказывать не буду, – развел я руками. – Если хочешь стать тем, кто посмертно расскажет нам о появлении снайпера – ради Бога.
Владимир крякнул и слез.
Я пошёл к Калюжному. Он уже закончил со своей ячейкой и теперь чистил свой «мичманский» карабин.
– Петь.
– М?
– Собери отделение через полчаса. Здесь, в тыловой ячейке.
– Зачем?
– Поговорим. Поучу немного.
– Зрозумив.
Он не спросил, чему. Понял.
* * *
Через полчаса все семеро стояли передо мной в ходе сообщения за тыловым склоном – там, где не видно с румынской стороны. Сидоринская группа в полном составе: Калюжный, Сашка, Колька, Хасанов, Владимир, Петренко, Загоруйко.
Загоруйко стоял в конце. Лицо неподвижное, глаза опущены. Он за это утро не сказал ни слова. Совсем нелюдимый стал. Плохо. Ниче, может раскачается сейчас.
– Так, мужики. Сегодня – небольшой урок.
– Чему учить будешь? – спросил Владимир скептически.
Не очень-то нравится сорокалетнему мужику у девятнадцатилетнего ефрейтора учиться.
– Двум вещам, Володь. Первая – нашего с тобой разговора продолжение. Антиснайперская дисциплина.
Я взял в руки каску – не свою, валялась на бруствере, ничейная. Подержал перед лицом.
– Когда стреляешь через бруствер – каску над бруствером. Голова – под каску. Если каска не закрывает – бруствер досыпь. Не выглядывать выше каски. Ни на сантиметр, – помолчал, внутренне извинился перед подстреленным пехотинцем, а не снайпером Гариком и соврал во благо. – Гарик высунулся – и ушел.
Бойцы молчали. Сашка – серьёзный, кивает. Колька – глаза огромные, слушает как в школе. Калюжный – спокойно, он это и сам знает. Владимир – сдержанно, но слушает. Петренко снял каску и прикидывает. Хасанов – кивнул один раз. Загоруйко – смотрит в землю. Пускай – патроны носить будет, там под ноги смотреть и надо.
– Когда нужно посмотреть, что впереди – не из-под бруствера прямым взглядом. Сбоку, через щель. Или через перископ – у нас нет, но через каску можно: чуть-чуть наклонить, посмотреть из-под краю, а лоб остаётся за металлом. Показываю.
Я показал. Каска чуть-чуть, лоб закрыт, глаз смотрит.
– А если за бруствером кусты и выше? – спросил Сашка.
– Тогда выходи на стрельбу через щель в кустах, не сверху. Делай заранее. Если не успел – лучше не стреляй вообще, чем вылезай.
– Понял.
– Теперь – второе. Когда снаряд свистит, нужно слушать тон.
– Какой тон? – не понял Колька.
– Тонко свистит, типа как комар – летит мимо, в сторону. Не в тебя. Низкий, нарастающий – твой. Когда твой – ложись. Когда не твой – продолжай работать. Запомнить нетрудно: высокий мимо, низкий – на тебя. Но если не уверен – не рискуй, лучше лишний раз залечь.
– И ведь правда, – припомнил и понял Владимир.
– Точно! – подсуетился Сашка.
– Третье, – продолжил я. – Без героизма. Мы – на работе, мужики.
Старшие кивнули, молодежь – не поняла, но сделала вид.
* * *
Кулик появился с противоположной стороны хода сообщения. Я его не услышал – а должен был. Подошёл сзади тихо, видимо, слушал последние реплики.
– Сидорин.
– Я.
– Что показываешь?
Я обернулся, козырнул. Отделение тоже подтянулось.
– Антиснайперскую дисциплину, товарищ лейтенант. И на свист снаряда тон.
– На свист – это правильно. На каске – это тоже правильно. Кто учил?
– Сам.
– Сам.
Кулик помолчал. Прошёлся вдоль ряда. Посмотрел на Кольку, на Сашку, на остальных. На Загоруйко задержался секундой дольше.
– Сидорин.
– Я.
– Ты сейчас то же самое всему взводу рассказать сможешь?
– Так точно.
– Через час, в той же ложбине, где утром завтракали. Все три отделения выстрою. Ты – расскажешь. Понял?
– Так точно, товарищ лейтенант.
– Свободен.
Он пошёл дальше. Через два шага обернулся:
– Сидорин.
– Я.
– Хорошо учишь. Не зря Бережной тебя любит.
И ушёл, а я удивленно смотрел вслед Кулику.
* * *
Через час я выступал перед всем взводом – двадцать четыре человека плюс Кулик. Ни у кого сейчас штатной численности нету.
Те же два пункта, тот же тон. Рассказал и показал минут за семь, и слушали меня внимательно – Кулик за моей спиной поддерживал авторитет своим присутствием.
После этого Кулик сказал свой кусок:
– Запомнить. Высовываться выше каски – нельзя. Услышать «свой» снаряд – лечь. У кого вопросы?
Один молодой из четвёртого отделения спросил:
– А если каски нет?
– Если каски нет – сходи до старшины, а потом – ко мне, для наказания за утрату казенного имущества.
Народ гоготнул.
– Разойтись по позициям. Всё.
Когда я возвращался в свою ячейку, Колька шёл за мной.
– Дядь Вась.
– М?
– А вот вы откуда всё это знаете?
– Жизнь, Колька, – сказал я. – Жизнь и книги.
– Какие книги?
– Про войны. Гражданскую. Финскую. Про этих… как их… разведчиков. Я в детдоме много читал, делать было нечего.
– А-а.
Он шёл и думал. Через несколько шагов:
– А мне такие книги почитать дадите?
– Если найду – дам. После войны.
Колька удовлетворённо кивнул.
* * *
Полдень был тихий. Я сидел в своей ячейке, чистил мосинку. Калюжный – рядом, в соседней, тоже чистил. Хасанов – не в ячейке, остался укреплять крышу нашей землянки подручными материалами. В углу дождем размыло, капает на Петренко. И тогда оно началось.
Я услышал тонкий, нарастающий вой – и через секунду понял, что это не наш. Раньше, чем понял, я уже заорал «Ложись» и упал на дно ячейки.
– Ложи-и-и-ись!!! – раздалось и от Кулика.
Снаряды легли частые, точные. Не как в Дальнике – там по всему фронту. Здесь – по нашему правому флангу, плотно. Я лежал на дне, смотрел на каску. Каска тряслась. Земля шуршала. Я считал – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. На седьмом обстрел сместился назад. На восьмом – кончился.
– К бою! – заорал Кулик.
Я вскочил к брустверу.
Они шли. Не цепью – ползли. Видимо, после Дальника поняли, что цепью бессмысленно. На этот раз – двойками, тройками, низко, через складку.
– Хасанов! – крикнул я. – Гранату дай!
– На.
Прилетела через спину. Я выдернул чеку, бросил по складке. Калюжный – слева – кинул следом свою. Сашка свою – туда же, правильно.
– По двойкам! – кричал Кулик. – Каждый – по ближайшей!
Я взял на прицел двойку метрах в ста двадцати. Один прикрывал, другой полз. Я стрелял в того, кто прикрывал – он был в более удобной позе. Попал. Передёрнул затвор, взял того, который полз. Не попал – он перекатился. Второй раз перекатиться я ему не дал.
Слева раздался страшный, надрывный, какой-то животный визг. Я обернулся.
Загоруйко стрелял в небо – винтовка почти вертикально, он жал спусковой крючок, перезаряжал и продолжал визжать. Лицо – землистого цвета, в глазах – ужас.
– Загоруйко, хорош! – крикнул я.
Он не услышал или не смог услышать. Палец нажал на крючок вхолостую, он бросил винтовку, я оценил ситуацию – враги ползут. Застрелив ближайшего, выиграл себе пару секунд, чтобы разобраться с Загоруйко. Поздно – Загоруйко уже успел выбраться из окопа и начать убегать вглубь наших позиций.
– Сто-о-ой!!! – заорал я ему вслед, но толку конечно же не было.
Из-за изгиба хода сообщения справа появился Кулик. Не глядя на меня, он встал в стойку, направил ТТ в спину Загоруйко и выстрелил. Не став досматривать, как падает тело дезертира, я повернулся к охреневшему от происходящего Сашке:
– Работай!!!
И сам последовал своему приказу, чтобы не думать о том, что это – в том числе мой залёт.
Накат длился еще минут пятнадцать. Наши пулеметы замолчали где-то через десять, и нам пришлось активнее работать ручками, гранатами, а местами – врукопашную. Оставив на поле с полсотни человек, румыны откатились. Расстреляв в спины бегущих три обоймы, я услышал команду взводного:
– Прекратить огонь!
Опустив винтовку и выдохнув, я почувствовал, что у меня по левой руке что-то течёт.
Я опустил взгляд. Рукав гимнастёрки – мокрый. На локте – дыра, и из дыры – кровь. Не сильно, не толчками – но идёт.
– Васько, – сказал Калюжный из соседней ячейки. – Ты задет?
– Чёрт, – сказал я. – Когда?
– Та я ж не знаю. Ты не упал – значит, не страшно. Покажи.
Я закатил рукав. На предплечье – длинная царапина, борозда. Пуля прошла по касательной. Болеть не болит – адреналин – но дальше будет.
– Касательное, – сказал Калюжный. – Зашить, и нормально.
– Угу.
Перевязали бинтом из подсумка – туго. Кровь остановилась.
– Вась, а че это было? – почти жалобно спросил Сашка, указав на лежащего позади позиции Загоруйко.
– Война, – ответил я. – Не все могут работать вот так, – обвел рукой. – Кто-то ломается от страха и пытается сбежать. Побежал – нарушил приказ. Побежал – подвел товарищей. Мальцев потом лучше меня расскажет.
– Та хер с ним, с Загоруйко, – сплюнул за бруствер Калюжный. – Дюже хлипкий был человечишко.
– Надо было на него рапорт сразу писать, – аккуратно, чтобы не тревожить руку, уселся я поудобней. – А теперь у меня в отделении дезертир, а я – не смог пресечь дезертирство.
– Старлей поймет, – успокоил Петро.
– Товарищ старшина тебе гимнастерку новую выдаст, Вась, – попытался утешить Сашка.
– Командир, – подошел Владимир.
Он опустился на корточки и снял каску, показав нам царапину:
– Если бы не учеба, повыше бы выглянул.
Надел каску обратно:
– Спасибо, – протянул руку.
Я пожал, благодарно кивнул.
Равиль протянул руку к ножнам. Я кивнул, он бережно достал нож Гарика.
– Поточу.
– Поточи, – улыбнулся я.
Петренко молча протянул кусок сахара. Я взял.
– Дядь Вась, – робко окликнул Колька. – Вам в санчасть может?
Мое отделение.
Кулик пришел пришел минут через пять. Лицо – грязное, как и у всех нас. На правом виске – свежая ссадина. Он отвел меня в сторону.
– Потери?
– Один, товарищ лейтенант, – доложил я и тихо добавил. – Виноват, товарищ лейтенант.
Он помолчал.
– Я напишу, что он погиб в бою.
Пронесло.
– Так точно, товарищ лейтенант, – согласился я. – Перенести? – кивнул на труп.
– Перенеси, – кивнул Кулик. – Себя. В санчасть.
– Есть, товарищ лейтенант.
– Не закончил. Подлечишься – и к комбату в штаб сразу.
– В штаб? – удивился я, вспомнив договоренность с Кравченко.
Проигнорировав вопрос, Кулик буркнул:
– Кадровые решения – моя зона ответственности. Дисциплина взвода – тоже. А ты – свободен.
Развернувшись, он ушел.
«Погиб в бою» это очень удобно для нас и хорошо для семьи Загоруйко. Ну а «зона ответственности»… Хрен с ним.
* * *
Зубкова совсем не изменилась – синяки под глазами, узкий рот, руки в крови по запястье. Только санчасть теперь не в хате, а в палатке. В другой, побольше, лежат раненые. Она меня узнала.
– Опять контузило?
– Нет. Зацепило.
– Покажи.
Я закатал рукав. Она посмотрела, провела пальцами вокруг борозды – не больно, аккуратно.
– Касательное. Промою и зашью. Сядь.
Я сел на пенёк рядом с ней. Она достала из ящичка спирт, тампон. Промыла. Жгло.
– Терпи.
– Терплю.
Молчала, пока работала. Потом:
– Вспомнил что-нибудь?
– Нет, – честно ответил я.
– М, – потеряла она интерес к разговору.
Зашила быстро – три стежка, обычной продезинфицированной нитью.
– Готово.
– Спасибо, доктор.
– Свободен.
* * *
К штабу батальона я подошел к четырём часам. Это была землянка с мощным накатом бревен сверху. Находилась в роще, метрах в восьмистах от наших позиций, чуть глубже в тылу. У входа – часовой, проверил мою книжку красноармейца и пропустил.
В землянке сидели трое. Один – комбат, я его раз видел в Дальнике, а фамилию… так и не узнал. Твою мать!
Второй – высокий, худой, со шрамом на лбу, смещенным вправо носом и в форме без знаков различия. Третий – рядовой. Писарь.
– Здравия желаю, товарищ комбат! Ефрейтор Сидорин по вашему приказу явился!
– Проходи, ефрейтор, – пригласил комбат.
Я подошел.
– Знакомься, – продолжил он. – Это – старший лейтенант Серов, командир разведвзвода батальона.
Серов поднялся, протянул руку. Рукопожатие сухое, твёрдое. Глаза светло-серые, цепкие. Шрам шёл по правой стороне лба от виска до брови – старый, давно зарубцевавшийся.
– Здравия желаю, товарищ лейтенант. Вася.
– Серов, – обозначил он и заявил. – Слухи по батальону гуляют, мол у Кулика своя разведгруппа завелась. Под твоим началом.
– Да какое там «разведгруппа», товарищ лейтенант. Ночью по полю дуриком проползли да…
Комбат стукнул по столу карандашом, и я замолчал. Он указал на ящик, я сел. Серов сел на свой.
– Так, – начал комбат. – Ситуация. У нас на участке – стык между нашим батальоном и соседним. Километров шесть восточнее. Там – лесок небольшой, и за ним – низина, по которой румыны время от времени просачиваются мелкими группами. Командование подозревает, что в этом леску они замышляют недоброе – может, накапливаются, а может и склад какой комплектуют. Федя, поставь молодому задачу.
Серов, сложив руки на груди и глядя мне в глаза начал:
– Завтра ночью идем туда малой группой. Нас – четверо. Нужен пятый.
Если «нужен», значит уже не отвертишься.
– Есть, товарищ лейтенант.
– Задача – выйти, найти, посмотреть. Если получится – взять пленного. Если нет – отойти, доложить. В бой не лезть. Оружие – для самообороны и тихой работы. Группа – я, два разведчика моих, ты, плюс проводник из местных, который ту низину знает.
– Сколько времени?
– Двое суток. Ночь – туда. День – наблюдение в укрытии. Ночь – отход. Утром послезавтра – здесь.
– Снаряжение?
– Получишь у меня перед выходом. Сейчас – к себе иди, собирайся и отдыхай. Завтра в шестнадцать ноль-ноль – у меня в землянке. Землянка разведвзвода – за рощей слева, спросишь. Повтори.
– Собраться, выспаться, в шестнадцать ноль-ноль сбор у землянки. Цель – пойти посмотреть, по ситуации – сделать больше, – повторил я.
– Хорошо. Свободен.
Я встал, козырнул комбату и Серову, развернулся, вышел.
* * *
Когда я вернулся в расположение, ближайший часовой передал приказ явиться к ротному. Вздыхая – никак командиры не отстанут – я направился в его землянку. Старлей что-то писал.
Когда я вошёл, он поднял голову. Лицо у него было привычным – спокойное, уставшее, с морщинами на лбу, которых в его двадцать четыре быть не должно.
– Здравия… – начал я.
– Садись, – перебил он, указав на стул напротив себя. – Зашили? – кивнул на порванный и грязный рукав гимнастерки.
– Только кожу, товарищ старший лейтенант.
Он серьезно кивнул и перешел к делу:
– Лейтенант Кулик доложил, что красноармеец Загоруйко погиб в бою. Подтверждаешь?
Технически даже не ложь.
– Подтверждаю, товарищ старший лейтенант.
– А теперь – расскажи, как было на самом деле, – он оперся локтями на стол и наклонился ко мне.
Командирам не врут, поэтому я все рассказал. Вообще все – о том, что уже давно видел, как в Загоруйко копится страх. Уверен – Кулик сделал то же самое. Выслушав, Кравченко помолчал и сказал то же, что и взводный:
– Кадровые решения – не твоя зона ответственности.
– Так точно, товарищ старший лейтенант, – пожал я плечами.
– Как в штаб сходил?
– Сегодня в ночь пойдем в лес, товарищ старший лейтенант.
– Просто лейтенант, – разрешил ротный.
– Так точно, товарищ лейтенант.
– Свободен, – потянулся он к перьевой ручке.
– Товарищ лейтенант, разрешите внести вклад в документооборот роты? – козырнул, я забрался в карман и протянул ротному трофей.
Хмыкнув, он взял, поднес ближе к керосинке, примерился.
– Только, если можно, я бы вашу забрал, – добавил я.
– Меняемся, – кивнул лейтенант. – Спасибо, Сидорин.
– До свидания, товарищ лейтенант.
* * *
Колька плакал – сегодня в общую могилу опустили четверых. Из первого взвода – сразу трое: на их участок пришелся самый сильный накат. Из второго – один. Митька Скворцов, из той же учебки, что и наш новобранец. Из того же пополнения. Почти ровесник – честные восемнадцать лет.
Колька плакал, стыдился слез, и от этого плакал только сильнее. Я положил ему руку на плечо, шепнул:
– Вот так.
Я взял горсть земли, бросил в могилу:
– Прости, если что не так.
Пацан шмыгнул носом, набрал землю, бросил:
– Прости, если что не так, Митька. Спасибо, дядь Вась.
Хлопнув пацана между острых лопаток, я отошел, дав ему еще немного попрощаться с другом.
– Ну? – подошел ко мне Калюжный.
– Ночью в лес иду на пару дней, – ответил я. – С разведвзводом. Пока – один. Ты в отделении за старшего.
– Зрозумив. Гонтаренко возьмёшь к нам?
Флотский. Помню.
– Возьму. Щас прямо до Кулика схожу, попрошу, – я зевнул и одернул новую гимнастерку. – А лучше сам дойди, я сегодня все командование батальона обошел.
– Устал ты, Вась, – кивнул Петро. – Иди, отдохни трошки.
Я пошел.
Глава 10
В пятнадцать сорок я был у землянки разведвзвода. Нашлась за рощей слева, как сказал Серов. Маскировка над землянкой – ветки и сетка, по-серьёзному, не как у нас в роте. Часовой при моём приближении встал, посмотрел молча.
– Сидорин. К Серову.
– Документы.
Я предъявил.
– Проходи.
Внутри сидели четверо. Серов, ещё двое разведчиков и один в гражданском – сухощавый дед в суконных штанах, рубахе, кепке-восьмиклинке и пожелтевшими от махорки усами. Он сидел отдельно, на ящике у стены, и смотрел в стол.
Серов поднял голову.
– Сидорин. Знакомься.
Высокий, широкоплечий, лет двадцати семи поднялся первым, протянул руку. На мизинце нет фаланги. Рукопожатие крепкое.
– Прохоров. Антон.
– Сидорин. Вася.
Второй – мелкий, сухой, лет двадцати двух. Чёрные глаза, на щеке след от ветрянки, мелкие рябинки. Тоже встал, кивнул.
– Журавлёв. Тимофей.
– Сидорин.
– Знаем уже. Хорошо ходишь, говорят.
– Та ходить-то все ходят, – поскромничал я.
Мужики ухмыльнулись.
– Это, – продолжил Серов. – Проводник наш, Огурцов Степан. Местный.
Дед поднял глаза. Глаза у него были светлые, выгоревшие от возраста, но взгляд – цепкий, охотничий.
– Здравствуй, отец, – поздоровался я.
– Одесский привоз тебе отец, – фыркнул он. – Степан Кузьмич.
Строгий какой.
Брифинг был короткий. Серов разложил на столе карту – не штабную, а полу-самодельную, с пометками карандашом и Огурцовскими крестиками в нескольких местах.
– Лесок здесь. Шибляк, в основном – низкий кустарник и редкие дубы. По периметру – полоса полыни. Внутри – низина, болотистая, с осокой. По низине проходит ручей, не глубокий. Дальше за низиной – снова шибляк, чуть гуще, и там что-то делают румыны. Прохоров – на огневом прикрытии. Журавлёв – тихая работа. Степан Кузьмич – проводник, ведёт нас и обратно. Ты – наблюдение и зарисовки на дневной позиции. Бинокль с собой, бумагу с собой. Задача ясна?
Мы покивали.
– Значит, снаряжаемся, – Серов свернул карту, положил в планшет и поднялся. – Винтовки – есть, – посмотрел на ZB за моей спиной.
Мужики – с такими же.
– По гранате на брата, – выдал. – Пайки, на двое суток.
– Та на кой мне эта пакость, – отказался от пайка дед.
Распределили между собой.
– Бинокль…
– Я еще наш, из отделения возьму, – проявил я инициативу.
– Запасливый, – подколол Серов. – Выход – в двадцать ноль-ноль.
– Так точно.
– Выход – в двадцать ноль-ноль. Свободны до девятнадцати тридцати. Свободны.
В роту я заскочил собрать вещмешок и попрощаться. Калюжный был у нашей землянки.
– Ну?
– В восемь выхожу. Двое суток.
– Зрозумив.
Он поднялся и зашел в землянку вперед меня, чтобы встретить со свертком в руках:
– На. Сухпай, – улыбнулся.
– Спасибо, Петь, – поблагодарил я.
Сало, а что еще?
– Одолжите пехоте бинокль, товарищ мичман.
– Ууу, пехтура! – забурчал Калюжный. – Сало жруть, бинокли отбирають…
Посмеялись, я пересобрал вещмешок – эх, рюкзак бы – закинул винтовку за спину, проверил нож Гарика – на месте – и протянул руку:
– Физподготовку проведи, чтоли.
– У менэ не забалують, – пообещал мичман.
* * *
Группа вышла в восемь вечера. Пятеро – Серов первым, за ним Прохоров, Огурцов в середине, я, замыкал Журавлёв. Пятеро – правильное число для разведгруппы. Шесть уже громко, четыре – мало для серьёзной операции.
Сумерки густели быстро. Степь в конце августа выстывает за двадцать минут после захода солнца. Через час уже было темно по-настоящему. Луны сегодня почти не было – тонкий месяц где-то на западе, остальное небо в звёздах. Хорошо для нас.
Огурцов вёл уверенно. Я наблюдал за ним – он шёл не по тропе, а по своему рисунку местности: то по склону, то через ложбинку, то через сухое русло ручья. Видимо, помнил каждый бугор. Шёл медленно, без рывков, и группа за ним держалась в одном темпе.
Через два часа мы пересекли первую гряду холмов. Это была ничейная зона между нашими позициями и румынскими, километра три ширины. Здесь были посты с обеих сторон и иногда патрули. Огурцов знал, где их обходить.
В одном месте он поднял руку – стой. Я застыл, как все. Через минуту – впереди, метрах в пятидесяти, я услышал. Шаги. Не один человек – четверо или пятеро. Голоса – тихие, румынский. Патруль.
Серов медленно показал ладонью вниз. Мы легли в полынь. Патруль шёл мимо нас, туда, откуда мы пришли. Я считал шаги. Они прошли метрах в двадцати от нашей позиции. Не остановились, не повернули головы. Голоса доносились – один что-то говорил, другой коротко отвечал.
Прошли. Голоса стихли.
Серов выждал ещё минут десять. Потом тихо – вперёд.
Мы пошли дальше.
К леску подошли к половине двенадцатого. Раньше графика – Огурцов оказался Сусаниным в самом лучше смысле. Лесок я узнал по описанию Серова – низкий шибляк, неровный силуэт на фоне неба. По периметру – заросли полыни выше пояса. Запахи стали другие – потянуло сыростью и жареным мясом. Где-то готовили еду. Не близко, но ветер донёс.
– Они там, – тихо сказал Огурцов. – С прошлой недели.
– Едят сейчас? – так же тихо спросил Серов.
– Поздно ужинают. Офицеры. У них всегда поздно.
– Хорошо. Идём в обход. С востока.
Огурцов повёл нас в обход. Мы вошли в лесок с противоположной стороны – метров за восемьсот от лагеря. Шли через шибляк осторожно: каждая ветка может скрипнуть, каждый сухой лист зашуршать. Журавлёв шёл сзади и аккуратно поправлял ветки за нами – чтобы не оставлять следов.
Низину мы прошли по пояс в осоке. Ручей оказался узкий, по щиколотку. Перешли по очереди – сначала Серов разведал, потом остальные. На той стороне – снова шибляк, гуще.
Здесь, в этом гуще, мы и нашли укрытие. Серов выбрал сам – небольшая ямка между корнями двух дубов, прикрытая упавшей веткой. Не нора – но и не открытое место. Виден через прорехи в ветвях край вражеского лагеря, метрах в трёхстах. Нам видно, нас – нет.
– Тут, – сказал Серов. – До рассвета окопаемся.
Окопались тихо – углубили ямку до полуметра, сверху добавили ещё веток. Тесно, зато дружно. Закончили к четырём утра. До рассвета оставался час с небольшим.
– Спать по очереди, – сказал Серов. – Дежурю первым. Через два часа – Прохоров. Потом Сидорин. Журавлёв и Степан Кузьмич отдыхают весь день, ночью пойдут впереди.
– Слушаюсь.
Уставшие от ходьбы и земляных работ мы легли. Я лёг у края, чтобы видеть в прорезь между ветками. Через минуту все спали – кроме Серова, который сидел спиной к стволу и смотрел в сторону лагеря.
* * *
Я проснулся от того, что Прохоров тихо толкнул меня в плечо. Светало. Он лёг на моё место, я приполз на его – у самой прорези, с биноклем.
День был серый, без солнца, в тумане. Это было хорошо – туман помогал нам прятаться, и одновременно чуть-чуть мешал смотреть. Но к семи утра туман поднялся, и я увидел.
Лагерь был большой. Я считал.
Палатки – не армейские, кустарные, из брезентов и плащ-палаток на жердях. Восемь больших, кучно. Около них – меньшие, наверное, для офицеров, штук пять отдельно. Костров три – на которых они готовят. Лошади привязаны – я насчитал шестнадцать коней, у дальнего края лагеря. Это, видимо, для офицеров и для перевозки минометов.
Аккуратно переписав и частично зарисовав все это, я повел бинокль вправо. Минометы. Семь стволов. Расчеты и охрана дремлют неподалеку на кучках полыни и лапнике. Посчитал врагов, записал, зарисовал – кружками минометы, крестиками палатки, треугольниками костры. Расстояние от опушки в шагах: до палаток – триста, до минометов – четыреста.
Бойцов я насчитал человек четыреста-пятьсот.
Серов зашевелился, сел, потянулся насколько позволяло пространство и переместился ко мне.
– Много врагов, товарищ лейтенант, – доложил я.
– Много, – согласился он и протянул руку к блокноту.
Я дал, разведчик поводил биноклем, сравнил увиденное с моими рисунками, кивнул:
– Продолжай.
И ушел спать обратно. Большая сила недалеко от нас скопилась. Будут наступать, это очевидно. Тревожно, но не моя забота – пусть у Серова и Кравченко голова болит. Я закончил записывать, убрал блокнот и снова взялся за бинокль.
Продолжаем наблюдения.
* * *
К полудню в вражеском лагере проснулись все. Готовили обед. Пахло варёным мясом и чесноком. Офицеры выходили из палаток умываться к бочкам. Унтеры строили солдат на короткие поверки – я следил, кто, как, в каком количестве.
И вот тогда я заметил его.
Лейтенант в чистой форме и с папкой под мышкой. Весь вид его говорил о принадлежности ко штабу или хотя бы связи. Он несколько раз выходил из палатки, шёл к небольшому шалашу (туалет) метрах в пятидесяти от лагеря – на самой опушке – и оставался там минут пять-семь. Потом возвращался.
Я наблюдал. Лейтенант сходил трижды за день – каждый раз один.
Когда Серов проснулся, я ему показал запись и шепнул:
– Лейтенант. С папкой. Раз в три-четыре часа в шалаш ходит. Один.
Серов взял бинокль. Посмотрел. Пятнадцать секунд.
– Хорошо, – сказал он. – Это наш.
– Ночью?
– Ночью. Если он выйдет ночью – возьмём. Если нет – попробуем спровоцировать.
– Как?
– Журавлёв подбросит ему повод.
Серов не объяснил, что за повод. Я не стал расспрашивать.
День тянулся медленно. К вечеру я устало передал наблюдение Серову, лёг спать. Спал плохо – в тесной норе, на боку, с ZB между коленей. Снилось ничего.
Когда меня разбудил Прохоров, было уже темно.
– Двадцать два, – сообщил он раньше, чем я посмотрел на часы. – Планерка.
Серов лежал на животе у прорези, мы вокруг него. Шёпот.
– Объект – лейтенант, – он посмотрел на меня, дав понять, что пока я спал, разведчики успели «познакомиться» с лейтенантом. Сейчас в палатке. Журавлёв подойдёт к шалашу через шибляк, оставит там вот этот свёрток. – Он показал что-то небольшое, обёрнутое в платок. – Газета румынская, неделю назад нашел на другом задании. Соскучился поди по новостям из дома. Зайдет в шалаш, увидит, подберёт. Откроет, прочитает, задержится. Пока он там читает – мы заходим. Я и Сидорин – на снятие. Прохоров прикрывает с левого фланга. Журавлёв – с правого. Огурцов – в нашей яме, не идёт.
– Если он не зайдёт?
– Подождём до двух ночи. Дальше – отход без языка.
– Понял.
– Журавлев, выдвигайся.
Журавлёв кивнул. Через несколько минут он бесшумно выскользнул из ямы и пополз через шибляк в сторону шалаша. Я смотрел, пока его силуэт не растворился в темноте. Возник он обратно через сорок минут – так же бесшумно. Поднял большой палец.
Свёрток оставлен.
Лейтенант вышел из палатки в половине одиннадцатого. У него была лампа-фонарик, маленькая – круг света колыхался впереди. Он шёл к шалашу, как раньше – один, неспешно. Дошёл до шалаша. Зашёл внутрь.
Через минуту – я этого не видел, угадывал – он, видимо, увидел свёрток.
Прошло секунд двадцать. Свет в шалаше – я его видел через щели – оставался на месте. Не двигался. Сидит летеха, читает.
Серов кивнул мне, и мы пошли. Через шибляк, низко, на корточках. Я за Серовым в трёх шагах. Журавлёв ушёл правее. Прохоров – левее. Метров двадцать, пятнадцать, десять.
Шалаш – впереди. Свет внутри. Тихо.
Серов жестом показал – ты обходишь сзади, я с фронта. Тридцать секунд. Я пошёл. Обошёл шалаш с тыла. Стенка – из веток, тонкая. Воняет. Я прижался ухом, услышал – дыхание, шорох бумаги. Лейтенант читал.
Серова было не видно, но я знал, что в условленное время он будет на месте.
И – в одну секунду.
Я с ножом – в стенку, прорезал, ввалился. Серов одновременно – в дверной проём. Лейтенант не успел даже встать – сидел на корточках, газета на коленях, лампа на полу. Серов накрыл ему рот рукой, я – приставил нож к горлу.
Он застыл. Глаза огромные. Старается не дышать.
– Молчи, – шёпотом, по-русски, велел я.
Он не понял – румын. Но застыл, потому что нож у горла любой язык переводит. Серов быстро вытащил из-за пазухи кляп – тряпку, скрутку – и засунул ему в рот. Связали руки за спину – быстро, верёвкой из вещмешка Серова. Подняли.
Лампу я погасил – прижал крышкой.
– Идём, – шепнул Серов.
– Жопу-то не вытер, – заметил я.
– Ниче, потерпит, – фыркнул командир.
Мы вытолкали лейтенанта из шалаша. Он шёл тихо – кляп, нож у горла, не дернешься. Журавлёв и Прохоров встретили нас за шалашом, в шибляке. Дальше – через низину обратно. Огурцов уже ждал нас в яме, со снаряжением.
* * *
Через час мы были в полукилометре от леска. Шли быстро и тихо – насколько можно. Лейтенант семенил между мной и Серовым – руки связаны за спиной, кляп, Серов ножом в спину задает направление.
Журавлёв шёл впереди разведчиком, Прохоров замыкал. Огурцов рядом с лейтенантом, время от времени тянул за рукав, когда нож Серова плохо направлял ценный живой трофей.
И тут – в темноте за нашими спинами – в лагере вспыхнул огонь.
Не один – сразу четыре. Кто-то бежал с факелами. Потом – выстрел. Один. Сигнальный, не боевой.
Они хватились лейтенанта.
– Быстрее, – тихо сказал Серов. – До балки. Там разойдёмся.
Огурцов сделал движение в сторону – повернул нас на новую тропу, к лагерю мы шли по другой. Выбравшись в сухое русло ручья, мы побежали. побежали.
Огурцов споткнулся о ветку корня, упал, и я был уверен, что хрустнул совсем не корень. Проводник сдержал крик и тихо зашипел сквозь зубы.
– Идти можешь? – спросил его Серов.
Огурцов даже пробовать подняться не стал:
– Нет!
– Тащим, – велел Серов. – Сидорин, лейтенант на тебе. Прохоров, бери Огурцова.
– Понял.
Прохоров склонился, поднял Огурцова – не на руки, а на спину, как мешок. Огурцов легче меня раза в полтора, сухой дед, но Прохоров все равно крякнул от натуги. Едва мы возобновили движение, как сзади грянула стрельба. Длинными, по лесу, не глядя.
