Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 38 страниц)
Глава 21
После облавы мы шли двое суток, не разбирая дороги, но держа направление – на восход, всё дальше от вставшего на уши района, в незнакомые горы. Шли тяжело, на остатках сил. Облава вымотала нас вконец – не столько боем, сколько бесконечным бегом, петлянием и страхом, который выжимает из человека больше, чем самая злая рубка. Раны ныли, ноги были сбиты в кровь, а пронесенная через облаву на себе еда не радовала, потому что жевать приходилось на ходу.
К исходу вторых суток погоня отстала окончательно. Немец прочесал свои квадраты, не нашёл нас, оценил траекторию нашего прорыва и решил отпустить с миром – отпустить, чтобы поймать когда‑нибудь потом.
Мы вышли из‑под удара. Легче стало, но только в немецком вопросе – мы теперь оказались невесть где, в глухих, незнакомых горах, без сил, цели и даже не представляя, в какую сторону податься. Зима в Крыму теплая, но не настолько, чтобы не переживать из‑за относительно скорого ее прихода.
Стоял пасмурный осенний день – небо затянуло низкими серыми тучами, моросило, и горы тонули в сырой мгле. Лес стоял мокрый, тёмный, с него капало, под ногами чавкала прелая листва. Холодало – чувствовалось, что лето кончилось окончательно. Мы брели через этот мокрый сумрачный лес, понурые, молчаливые, и я уже подумывал, не встать ли на ночёвку прямо тут, в первой попавшейся балке, потому что сил и смысла идти дальше почти не осталось.
– Стоять! Оружие на землю! Руки за голову!
Голос раздался из‑за деревьев, негромкий, но твёрдый, и в ту же секунду я понял, что мы окружены. Их было не видно – грамотно сидели, в маскировке, – но я чувствовал стволы, наведённые на нас с нескольких сторон. Засаду они поставили умело, и мы, измотанные, отупевшие от усталости, влезли в неё, не заметив. Будь это немцы – лежали бы уже мёртвые.
«Хенде хох!» нет, но на оккупированных территориях русская речь бывает страшнее немецкой. Всей своей маловерующей душой взмолившись, чтобы это оказались партизаны, я принялся тянуть время до выяснения:
– Красноармейцы?
– Вопросы мы задаем, – ответил невидимка. – Кто? Откуда? Оружие на землю!
– Свои у своих оружие не отбирают, – заметил я. – Мы из Севастополя. Сводная группа, остатки Чапаевской дивизии.
– Чапаевская вся легла, – не поверил тот.
– Вся – да не вся, – объяснил я. – Мы катакомбами просочились, с тех пор в горах.
– Оружие клади, Чапаевская, я не шучу!
– Нет, – спокойно ответил я. – Оружие ни тебе, ни другим не сдадим. Кровью добыто, и нам уже давно насрать, от немецкой пули или предательской в землю ложиться. А вот ты – подумай: надо оно тебе шуметь, когда немцы везде?
Собеседник помолчал и спросил:
– Документы есть?
– Не у всех, но есть, – ответил я.
Из‑за деревьев вышел человек – немолодой, лет сорока пяти, в потёртой командирской фуражке без звезды, в ватнике, с автоматом. Лицо обветренное, худое, усталое. Военная косточка – это я разглядел сразу, по выправке, по тому, как он держал оружие, как смотрел. Не из местных активистов – кадровый командир. Он оглядел нас – долгим, цепким, оценивающим взглядом, прошёлся по нашим лицам, по оружию, по звёздам, нашитым у кого на пилотке, у кого на шапке, по моему замотанному уху, по перевязкам.
– Севастопольцы, говоришь, – сказал он наконец. Не спросил – проговорил, словно пробуя на вкус. – С июля в горах. И живые.
– Живые, да не все, – ответил я.
– Документы?
Я дал посмотреть свою «корочку».
– Сидорин. Лейтенант, – пробурчал он под нос. – И впрямь Чапаевская.
Он ещё помолчал, глядя на нас. Потом что‑то в его лице сдвинулось.
– Ладно, – сказал он, опустив «шмайсер» и скомандовал своим. – Опустите стволы, ребята. Свои.
Лес вокруг зашевелился, из укрытий выходили люди – человек десять.
– Говорят, на западе кто‑то нашумел, – командир вернул документ. – Слыхали чего?
– Кому докладывать‑то? – спросил я.
Где манеры?
– Майор Назаров Иван Григорьевич, – ухмыльнулся он.
– Виноват, товарищ майор, разрешите посмотреть документы? – козырнул я.
Фыркнув, Назаров повернулся:
– Видали, какой?
– Мож прикопаем их, командир? – предложил ушастый, высокий «столб» слева.
Я запомнил.
– Борзые! – поддержал низкий и когда‑то, судя по обвисшим щекам, толстый справа.
Этого можно не запоминать.
– В лагерь идем, – решил майор. – Там и документы, и особист, – испытующе посмотрел на нас.
– Та других пугай, – отмахнулся Калюжный.
– Вперед, – кивнул мне в кустарник Назаров. – Партизаны, – иронично ухмыльнулся.
– Петь, Равиль, замыкаете, – отрядил я двоих своих в хвост и шагнул в кусты.
База отряда пряталась в глухом, труднодоступном урочище, в заросшем лесом распадке, со скрытыми подходами, с дозорами на высотах и вообще – грамотно.
Врытые в склоны землянки были замаскированы так, что с десяти шагов не разглядишь. Шалаши, навесы, кухонька, коновязь с тройкой лошадей. Жило здесь, если на глазок, больше полусотни человек – полноценный партизанский отряд. Давно сколоченный, давно здесь осевший и давно работающий.
Назаров вёл меня по базе и коротко вводил в курс.
– Отряд сборный, – рассказывал он. – Костяк – кадровые военные, кто после Крымфронта и Севастополя в лес ушёл, не сдался. Есть местные – партийные, советские работники, кому при немце оставаться смерть. Есть из окруженцев, прибившихся, вроде вас. Бабы есть – санчасть, кухня. Рук не распускать. Связь с Большой землёй имеем – рация, выходим на штаб партизанского движения, на Кавказ. Раз в сколько‑то самолёт добро сбрасывает – боеприпасы, медикаменты, иногда продовольствие. Редко, мало, но имеем.
– В сравнении с нами богато живете, – заметил я.
– Не богато, – усмехнулся Назаров невесело. – Голодно живём – немец обложил, сёла и дороги прочёсывает, лютует. Вы вон ввосьмером, а тощие не хуже нас. А у меня почти семьдесят ртов. Зимой совсем худо будет, я уж знаю – не первая зима. Так что не в рай ты пришёл, не обольщайся. В тот же лес, только нас тут больше, и порядку больше. А голод – он и тут голод.
Это была правда, и я её оценил – Назаров не пускал пыль в глаза, говорил как есть. Голодный обложенный отряд, держащийся на дисциплине, связи и упрямстве своего командира. Не спасение, а просто котёл побольше нашего. Но всё же – свои, организация, рация, связь с Большой землёй. После месяцев полного одиночества и это было много.
Нас разместили, накормили из общего котла – жидковатая похлёбка, но горячая, и хлеб, настоящий хлеб, и я видел, как Федька мнет и придирчиво нюхает краюху, пытаясь найти изъян. Раны обработали в санчасти – немолодая фельдшерица, строгая и сноровистая, осмотрела моё ухо, поцокала, обработала по‑настоящему. Перевязала Калюжного, Кольку, занялась остальными. Впервые за долгое время о нас кто‑то заботился, кроме нас самих, и это было непривычно до странности.
Ну а потом, когда я наелся, помылся, перевязался и от всего этого разомлел, Назаров с ехидной рожей показал мне свою майорскую корочку и велел идти к особисту.
– Есть, товарищ майор, – козырнул я и пошел.
Особист оказался лет тридцати, худой, с цепкими внимательными глазами, с той особой въедливой манерой, которую я уже знал по опыту общения с Рудько. Школа, мать ее.
– Тищенко, – коротко представился он и начал опрос.
Расспрашивал долго, обстоятельно, дотошно. Кто, откуда, какая часть, кто командир, как попал в Севастополь, как воевал, как выходил, через что, кто погиб, при каких обстоятельствах. Возвращался к одному и тому же по нескольку раз, переспрашивал, пытался ловить на мелочах, сверял. Мне путаться было не в чем – я говорил правду, всю, кроме одного.
Не хочу документы Манштейна партизанам отдавать. Все равно протухли, а веры у меня к Назарову и Тищенко мало. Нос не дорос в маршальских бумагах копаться – вот на большой земле отдам с радостью, под опись и с получением подтверждающей бумажки, а пока – молчок.
– Чисто у тебя всё, Сидорин, – сказал наконец Тищенко, отрываясь от своих записей. – Складно. Не придерёшься. – Он внимательно посмотрел на меня. – Только уж больно вы лихие для горстки окруженцев. Конвой, говоришь, на дороге… комендатура… мост… Не многовато ли на восемь человек?
– Мало, – покачал я головой. – Хочется с размахом работать, но и за малости кровью плачено.
– Ну‑ну, – протянул Тищенко, и не понять было, поверил или нет. – Проверим ещё, не обессудь. Запросим по своим каналам, кто такой Сидорин, числится ли. Время такое – верить на слово не положено.
– Ладно, – пожал я плечами.
На том и кончили. Я вышел из землянки особиста с двойственным чувством: с одной стороны, проверка – дело понятное, правильное даже, я бы и сам так. С другой – снова этот знакомый холодок под взглядом особого отдела, снова я под подозрением, как с Рудько, снова доказывай, что ты свой, а не враг. Видно, такая моя доля – быть не как все, и оттого вечно под прицелом у тех, чья работа – подозревать. Да и хрен с ним на самом деле, предъявить мне со всех сторон нечего – просто времени жалко.
Вечером я сидел у общего костра, ел из общего котла, слушал партизанский гомон вокруг – и впервые за много месяцев чувствовал, как с плеч сходит груз. Тот груз, что я нёс с самого падения Севастополя: ответственность за всё и за всех, в одиночку. Теперь над нами был Назаров. Был отряд. Была организация, дисциплина, связь, старшие, на кого можно переложить хоть часть тяжести.
– Прижились, командир? – подсел ко мне Калюжный, прихлёбывая из котелка. – А ничего тут. Сытнее, чем у нас было, и народу много. Гляди, даже миномёт у них есть.
– Какой миномёт? – не понял я.
– Да вон, – Калюжный кивнул в сторону одной из землянок, где под навесом, накрытое брезентом, стояло что‑то на сошках. – Немецкий, трофейный. Я подходил, глядел. Только снарядов к нему всего ничего, пяток мин, не больше. Берегут, видать, на особый случай.
Я поглядел туда. И правда – немецкий миномёт. Пяток мин, значит? Немного, но в умелых руках и пяток мин – сила, особенно когда у тебя кроме винтовок ничего тяжелее нет.
– Прижились, Петро, – сказал я. – Поглядим, как оно дальше. Спим пока. Заслужили.
В ту ночь я впервые за безумно долгое время скомандовал общий отбой.
Глава 22
На первое дело в составе отряда мы отправились через три дня – когда раны мои и моих чуть затянулись, когда немного отъелись на скудных отрядных харчах, а Назаров присмотрелся к нам настолько, чтоб доверить боевую работу.
– Пойдёте с группой Пантелеева, – сказал он мне утром. – На дорогу. Засада. Поглядим, на что вы годны в деле, а то болтать‑то все горазды. Старший лейтенант Пантелеев командует, его и слушаться. Понял, лейтенант?
– Так точно, товарищ майор, – козырнул я.
Лесная, оборванная, полуголодная, а все же армия.
Лейтенант Пантелеев оказался крепким мужиком лет тридцати с небольшим, из кадровых, как и Назаров, но помоложе и позлее – из тех, кто войну тащит на жилах. Он водил боевые группы отряда на засады и налёты, знал местную дорогу как свои пять пальцев, и было видно, что дело своё знает. Меня он оглядел без особой приязни – ещё один пришлый, доказывай теперь, чего стоишь – но и без вражды. По‑деловому.
– Севастополец, значит, – он постучал пальцами по фляге. – Ну, поглядим. Только это, лейтенант: тут тебе не Севастополь и не твоя вольница. Тут мои правила. Скажу бить – бьёшь, скажу уходить – уходишь немедля, без разговоров. Промедлишь – людей погубишь, и моих, и своих. Уговор?
– Уговор, – сказал я.
Пантелеев был прав: на чужой земле, в чужом деле слушай того, кто землю и дело знает. На дело пошли не все мои. Федька валялся в горячке – простыл на сырых ночёвках, кашлял, фельдшерица не пустила, и это если не считать не до конца зажившую руку. Лёву Назаров велел беречь: сапёр, спец, такого на рядовую засаду гонять – всё равно что золотым гвоздём доски сколачивать, найдётся ему работа поважнее. А Калюжный накануне оступился на мокрой осыпи, подвернул ногу, хромал – какой из него засадник? Так что от моей семёрки пошли четверо: я, Колька, Хасанов да Гурьев. Остальные остались на базе – отлёживаться, лечиться, злиться, что без них.
В группе Пантелеева, кроме нас четверых, было человек двенадцать отрядных: Жердяй, Кадушка, Ковров, чернявый Тарас и прочие. Шли к дороге полдня, под дождём. Осень в горах разошлась не на шутку: с утра моросило, потом полилось всерьёз, и мы брели по раскисшим тропам, по чавкающей грязи, мокрые насквозь, втянув головы в плечи. Вода затекала за шиворот, хлюпала в сапогах, оружие приходилось кутать под полы, чтоб не залило. Партизаны шли привычно, не ропща – им такая погода была не в новинку, осень, дело известное. Мы тоже не роптали, но удовольствия было мало.
На полпути Пантелеев объявил привал – переждать самый ливень под скальным навесом, перекусить, дать ногам отдых. Сгрудились под камнем, жевали что было (было откровенно мало), разговаривали. Когда в отряде новички, старожилы просто не могут не помериться удалью.
Начал Ковров, партизан лет 22‑х, белобрысый, шустрый и разговорчивый:
– А мы прошлой весной конвой раздолбали – загляденье! Впятером всего были, а положили человек двадцать немчуры и две машины спалили. Я лично гранатой грузовик – бах! – и нету грузовика.
– Был я там, – степенно подтвердил Кадушка, тот самый низкий, обвисший ворчун. – Было дело. Только не двадцать, Ковров, заливаешь. Десяток там был, не больше. И грузовик не ты гранатой, а Семёныч поджёг, из бутылки. Ты рядом стоял.
– Ну полтора десятка, – поторговался Ковров. – А всё одно красиво вышло. И грузовик считай что я – я ж Семёнычу бутылку подал!
Посмеялись. Тогда вступил другой, чернявый, с разбойничьей бородой, – его, как я расслышал, звали Тарас.
– Это что? – махнул он рукой. – Вот мы летом мост стерегли, так трёх мотоциклистов разом сняли, в упор, не пикнули даже…
– Брешешь, Тарас, – беззлобно вставил кто‑то. – Двое там было.
– Трое! Один в кювет свалился, ты его не считал, а он был!
И пошло. Каждый норовил ввернуть своё, счёт убитых немцев рос с каждым рассказом, мотоциклисты множились, а грузовики горели всё ярче. Гурьев слушал‑слушал, а потом, не утерпев, тоже встрял:
– Это что. Мы давеча комендатуру хлопнули, и в подвале нашли сапера нашего. Он, – улыбнулся. – Драпать просто так не захотел, ящик прихватил, а в нем – взрывчатка. Мы прямо оттуда крюк по пути к лагерю заложили и целый мост снесли.
– Тю‑ю, – отмахнулся Ковров. – Нашли чем удивить! У нас этих мостов…
Послушали еще немного «хозяйских» баек, и в этот раз не выдержал Колька:
– А ты, Жирдяй, чего молчишь? Тоже небось роту положил?
– Не Жирдяй, а Жердяй, – вскинулся долговязый, и я увидел, что задело его по‑настоящему. – Жердяй, понял? От жерди, что длинный. А не от жира. Жира на мне отродясь не было, гляди, – он хлопнул себя по тощему боку. – А кто Жирдяем дразнит, тому в ухо.
– Да ладно, ладно, – пошёл на попятный Колька. – Жердяй так Жердяй. Чего сразу в ухо?
– А того, – проворчал Жердяй, но отмяк. – Привязалось с детства это «жир», глаза б мои не глядели. Хоть бы раз кто по‑человечески выговорил.
Я слушал всё это вполуха, со стороны, не лез, но отмечал, как мои и «хозяева» потихоньку сходятся, притираются друг к дружке. Народ оказался нормальный, свой, и я уже понимал, что приживёмся. Грызня грызнёй, похвальба похвальбой, а в деле это были битые, надёжные мужики.
Когда ливень приутих, Пантелеев поднял всех, и мы пошли дальше, к дороге. Место для засады Пантелеев выбрал толково – на дороге, в том месте, где она сужалась между склоном и обрывом, классическое место, я бы и сам такое выбрал. Расставил людей по склону, нарезал сектора, и тут я отметил, что делает он это грамотно, по уму, не хуже меня. Нам, моей четверке, достался участок с краю – простреливать дорогу на выходе из теснины.
– Работаете по своему сектору, – инструктировал Пантелеев. – Чужой не трогать, а то побьём друг друга. По моему сигналу. И вот что, севастопольцы, запомните накрепко, это тут главное.
Он понизил голос и посмотрел мне в глаза:
– После первого выстрела у нас минут десять, не больше. Бьём колонну, валим всё, что в секторе, хватаем с убитых, что успеем – и уходим. Через десять минут, край пятнадцать, по этому квадрату ударит немецкая артиллерия. Усвоил?
– Усвоил, – ответил я.
И усвоил крепко, потому что под артиллерией оказаться не хочется.
Колонна показалась к полудню – несколько грузовиков и легковушка, охранение на мотоциклах. Шла не торопясь, но стрелки держали оружие наготове, а охранение отчаянно крутило головами, высматривая угрозу. Втянулась в теснину.
– Огонь, – негромко скомандовал Пантелеев, и склон взорвался.
Мы работали по своему сектору, чисто, дисциплинированно, не залезая в чужие, как велено. Я снял водителя замыкающего грузовика – снайперка снова была при патронах, и работала как надо – потом ещё одного, выскочившего из кабины. Колька с Хасановым и Гурьевым держали свой кусок дороги, били прицельно, без суеты, но с некоторыми нервами – немцы были готовы к такому, поэтому орали, метались и стреляли длинными очередями в нашу сторону, но ландшафт и наши позиции не оставили им и шанса.
Колонну раскатали быстро – минуты за три. Партизаны были опытные, злые, дело знали, а внезапность довершила. Грузовики встали, кто горел, кто ткнулся в скалу, немцы метались, падали под перекрёстным.
– Собираем! – рявкнул Пантелеев, едва стихло. – Быстро! Время пошло! Оружие, патроны, жратву хватай! Бегом, бегом!
Наша четверка ничуть не проигрывала партизанам в скорости, с которой мы сбежали к дороге и начали хватать все, что плохо лежит. Автоматы, подсумки, ящики из грузовиков, пулемет с мотоцикла, с офицеров – планшеты, и тут же отскакивали, не задерживаясь ни на секунду. Жердяй с Кадушкой работали слаженно, как одна машина, – один хватал, другой принимал, и оба не переставали зыркать на часы, что были у Пантелеева.
– Севастопольцы, не спать! – орал Пантелеев. – Бегом! Семь минут!
Зря орет – мы тоже не пальцем деланы, и навык экспресс‑сбора трофеев у нас один из самых наработанных.
Мы нагребли, сколько успели – оружие, патроны, какие‑то ящики – и Пантелеев прервал приятный и интересный процесс:
– Уходим! Всё! Бросай остальное! Бегом наверх, в лес, живо!!!
Мы кинулись вверх по склону, в лес, нагруженные трофеями, и я всё оглядывался на брошенную колонну, где осталось еще очень много вкусного, но Пантелеев гнал, а я гнал своих, потому что не верить опытному человеку как правило вредно.
Едва мы поднялись по склону и углубились в лес, сзади завыло. Артиллерия накрыла дорогу, теснину, разбитую колонну – весь тот квадрат, где мы только что были. Залп за залпом, тяжёлые разрывы вспахивали землю там, где минуту назад мы собирали трофеи. Снарядов немец не жалел – своих все равно уже не вернешь, но может получится накрыть партизан или хотя бы показать, что такие проделки не останутся без внимания.
– Во, видали? – оскалился Жердяй, тяжело дыша, кивая назад, где грохотало. – Это вам не в горах вольничать. Тут чуть зазевался – и привет. Учитесь, севастопольцы.
– Учимся, – вполне искренне ответил я. – Дельная наука. Спасибо, что предупредили.
Жердяй глянул на меня – думал, видать, что я огрызнусь, а я не огрызнулся – и отвел глаза, буркнув:
– Да чё там, свои же. Не упредить – грех.
Мы уходили дальше, слушая свист и грохот снарядов и по мере надобности укрываясь за камнями. Немцы били по площадям, постепенно уходя от дороги и накрывая горы. Я бы на их месте сразу бил подальше, по потенциальным путям отступления, но лучше порадуюсь тому, что они так не делают. Пока я радовался, спрятавшись за камнем, грохнуло поближе. Осколки засвистели во все стороны, выбивая каменную крошку и срезая ветви деревьев.
– А‑а‑а!!! – раздался крик боли справа.
Оценив обстановку – вроде не свистит пока больше – я выбрался и пошел на крик. Зацепило Коврова – осколок прошел выше локтя, почти срезав руку, которая осталась висеть на одной посеченной кости. Мужики уже накладывали жгут, обильно пачкаясь льющей из раны кровью.
Не повезло.
– Рука, – хрипел Ковров, белый, глядя на своё развороченное предплечье.
Весь его недавний задор, вся похвальба про конвой слетели разом – остался напуганный мальчишка двадцати двух лет.
– Рука, мужики…
Не будет больше у Коврова руки – такие раны и в мое время вылечить было сложно, а здесь, в горах, силами одной фельдшерицы, невозможно.
Ковров терпел жгут и перевязку, сжав зубы, постанывал, ему вкололи что‑то из трофейной аптечки, и мы пошли дальше – снарядов больше не слышно, но идти надо по‑любому. Через пяток минут то ли укол подействовал, то ли шок с отходняком сработали, но Ковров рассмеялся, растянув бледные губы и хрипло, громко заорал:
– Повезло‑то как, мужики. А?
– Чего ж повезло? – не понял Гурьев.
– Руку, – кивнул Ковров. – А не ногу. Руку оттяпают – а я на двух ногах. Хожу. Бегаю. От облавы уйду, в лес уйду. А была б нога – всё, кранты. Безногий в горах – покойник, обуза. С ногой бы вы меня тащили, а потом бросили, как миленькие, и правильно бы сделали. А так – сам уйду, на своих двоих. Рука – тьфу. Повезло.
Страшная, но правдивая арифметика. Такое вот везение, и хрен с ним поспоришь.
– Повезло! – хлопнул Коврова по плечу здоровой руки Пантелеев. – Как есть повезло! Держись, мужик – война кончится, орден получишь!
Ноги у Коврова были целы, но кровопотеря, шок и укол плохая смесь – он начал замедляться, спотыкаться и засыпать на ходу. Мы помогали ему идти по очереди, сменяясь наравне со «старожилами».
К базе вышли затемно, отдали Коврова фельдшерице, и та, поглядев, только головой покачала: руку придётся отнимать, чем тут же и занялась, благо раненный надежно вырубился от продукта немецкой химической промышленности.
Глаза у Кадушки были на мокром месте – он дольше всех в пути тащил Коврова, а когда не тащил, шел рядом, приговаривая:
– Ниче, Ковер, ниче. Одной рукой тоже воюют, найдем тебе пистолет. Главное – живой. И ноги целы – мы здесь как волки, ноги кормят.
Назаров, выслушав доклад Пантелеева, покосился на меня и спросил лейтенанта:
– Ну как новички?
– Воюют, – коротко сказал Пантелеев. – Чисто работают. Сектор держат, не паникуют, дисциплину знают. И науку насчёт артиллерии с лёту поняли, не пришлось два раза говорить. Годятся, командир. С такими можно дело делать.
– Вот и ладно, – кивнул Назаров и повернулся ко мне. – Прижились, лейтенант. Считай, проверку делом прошли. Дальше пойдёте на дела покрупнее, раз годитесь.
– Так точно, товарищ майор.
В ту ночь, у костра, мои отогревались после первого отрядного дела, и я видел, что они довольны – не трофеями даже, а тем, что нас приняли, что свои теперь не только мы, а большой отряд. Я сидел, грыз сухарь и думал про Коврова, про его оторванную руку и про то, как он ей радовался. Не впервые такое «везение» вижу, но каждый раз как первый.
