Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 38 страниц)
Глава 3
Три или четыре орущих петуха хрипло пытались перекричать друг дружку. В щелях крыши виднелось бледно-желтое рассветное небо с тонкими, белыми тучами. Совсем такое же, как было там. Сено пахло пылью, в глубине и по углам шуршали мыши. Одна, наглая, пристроилась прямо на моем животе и с писком нырнула в солому, когда я сел.
Здоров!
Гимнастёрка, повешенная вечером на жердь у сарая, высохла. Умывшись остывшей за ночь водой из бадьи, я встряхнулся, переоделся, намотал портянки, натянул сапоги, заправился, встряхнул пилотку. Бадья ещё стояла на месте. Где-то на западе тихо побухивало. Тяжело там.
Зубковой в хате не было. На столе – чистая клеёнка, тазы пустые, инструменты в железной коробочке у стены. Дед-санитар спал на лавке у печки, накрытый тёплым тулупом. Я не стал его будить. Раненый дядька на дальней койке тяжело дышал. Спал. Лицо серое, испарина на лбу, но дышит ровно – выживет.
Я вышел во двор и сел на крыльцо ждать. Сделавшие свое черное дело петухи умолкли, замычали коровы, заблеяли козы. Утренний воздух пах росой и огородами. По улице захлопали калитки – коровам пора пастись.
Зубкова пришла минут через двадцать, с эмалированным ведром воды. Гимнастёрка свежая, волосы мокрые. Лицо за ночь не сильно изменилось – те же синяки под глазами, тот же узкий рот. Только злость, кажется, стала чуть глуше.
– Уже на ногах? – спросила она, не удивляясь.
– Так точно.
– Голова?
– В порядке.
Она поставила ведро на крыльцо, отошла на пару шагов, осмотрела меня и велела:
– Походи.
Я прошёлся по двору туда-сюда. Прямо. По одной линии. Она смотрела.
– Нормально, – оценила она. – Здоров.
– Не помню ниче, – напомнил я.
– Вспомнишь, – отмахнулась она. – Щас записку дам.
Какую? Типа больничный лист?
Она зашла в хату, через минуту вышла с обрывком серой бумаги. Карандашом – корявыми, быстрыми буквами – три строки и подпись.
– Спасибо, доктор.
– Не болей, – приказала она и ушла в хату. Я постоял ещё секунду, посмотрел на её спину – узкую, прямую, в сухой гимнастёрке. Подумал, что Зубкова сейчас пойдёт к раненому, и работа у неё на сегодня уже началась.
Подумал и вышел со двора. Так, а как мне до позиций добираться?
* * *
Деревня называлась Татарка – это мне рассказал дед Митрич, везущий на позиции пару ведер молока и три мешка картошки. Торгует, но частным извозом не промышляет – согласился довезти бесплатно.
Дорога была оживленнее, чем вчера вечером. Подводы ездили туда-сюда: пустые и с ранеными – в сторону хат, с тюками и мешками – как у Митрича – обратно. Подвода тарахтела. Пыль вставала за нами лёгким облаком и медленно оседала.
– Не думал уж, что еще до войны доживу, – спокойно рассказывал Митрич. – Я ж, мать ее, в Империалистическую воевал, потом – в Гражданскую. Думал – детям да внукам не придется, а немцы, суки недобитые, вон че творят! – он кивнул на запад, где продолжала время от времени работать артиллерия.
– Я бы и сам ружо взял да с вами, сынки! – вздохнул дед. – Но куда уж мне? Вон – с палочкой кое-как ковыляю.
– Не, бать, – покачал я головой. – Ты свое отвоевал, наш черед теперь. Тяжко будет, но наваляем немчуре так, чтобы хватило лет на восемьдесят.
– А чей-то на восемьдесят? – хмыкнул Митрич. – Ты давай не филонь, бей так, чтобы на полные сто!
– Постараюсь, бать, – пообещал я.
Сделаю, что смогу.
Вокруг проплывала степь – сухая, пожелтевшая, в полыни. Скрипели цикады, слева, метрах в двадцати, проскочил суслик – встал столбиком, проводил нас взглядом, нырнул обратно. Природа жила, ничего не желая знать о войне.
Я думал о Зубковой. О том, что в этой войне – до сорок пятого ещё четыре года, и доктор до тридцатилетнего возраста может быть доживёт, а может быть и нет. Подумал и выбросил из головы – незачем.
Дорога поднялась на пологий бугор, и я увидел позиции.
Окопная линия тянулась километра на полтора, ломаной зигзагообразной линией. Не сплошная – в нескольких местах разорвана, хорошо видно где. Слева на пригорке – наблюдательный пункт, замаскированный кустами. Дальше – пулемётная точка, по силуэту узнал «Максим». Ещё дальше – ход сообщения вглубь, к чему-то, что я с подводы не разглядел. Тыловая позиция, скорее всего.
Я смотрел и автоматически отмечал.
Окопы выкопаны слабо. Бруствер местами высокий – заметный издалека, демаскирует. Проходы между ячейками не углублены – значит, чтобы перейти из одной в другую, нужно высовываться. Маскировка пулемёта – почти отсутствует, при первом же серьёзном накате его обнаружат.
В моём времени за такие позиции командир получил бы выговор. Здесь, видимо, копать было некогда – люди прибыли недавно, а фронт пришёл быстрее, чем предполагалось. Подумал. Сделал себе галочку: ничего вслух. Наблюдай, молчи, копируй то, что делают другие. Что вижу – слышу, то и использую. Но окоп под себя сделаю как надо и научу тех, кто сам попросит – наука нехитрая, не подозрительно.
Подвода остановилась у ложбины. Той самой, кажется, что и вчера, или соседней – я плохо запомнил. Митрич тоже сошёл, кому-то крикнул, ему ответили. Я слез, отряхнулся, оправил гимнастёрку, пожал руку старику и пошёл искать старшину.
* * *
Старшина нашёлся в землянке, врытой в пологий склон. Землянка крепкая, добротная – я отметил машинально, по углу схода и по тому, как уложены брёвна. Кто-то здесь поработал руками, и руками умелыми.
Внутри было сумрачно, пахло махоркой, сапожной мазью и керосиновой лампой. Старшина – крепкий мужик лет под сорок, плотный, с тяжёлыми плечами и широкими ладонями – сидел на ящике и чистил снятый с левой ноги сапог. Лицо у него было сосредоточенное, нос длинный, на левой щеке – старый, довоенный шрам от подбородка к скуле, тонкий, бледный.
– Товарищ старшина, – козырнул я. – Рядовой Сидорин по вашему приказанию явился. Из санчасти.
Он поднял голову. Посмотрел на меня внимательно – серые глаза, маленькие морщины у глаз. Махнул рукой. Я подошел, отдал записку.
– Что ж ты так, Сидорин, – укоризненно покачал головой. – Только прибыл, и уже контузия?
– Виноват, товарищ старшина, – машинально вытянулся я.
– На позиции тебе нельзя, – решил он и показал на записке. – Вишь, «на службу»?
Я не понял, но козырнул:
– Так точно, товарищ старшина.
– При мне будешь, – он убрал записку. – Жопа цела?
Я напрягся:
– Не понимаю, товарищ старшина.
– Сидеть можешь? – объяснил он.
– Так точно.
– Это хорошо, – серьезно кивнул он. – Это, Сидорин, очень для службы важная штука.
Я хохотнул, лицо старшины осталось бесстрастным.
– Память вернулась? – спросил он.
– Никак нет, товарищ старшина, – признался я.
– Если прикидываешься – лучше сразу прекращай, – посуровел он. – Тебя из-за этого не комиссуют, а мы с тобой намаемся. А то и вовсе ребята из-за тебя погибнут. Понимаешь?
– Так точно, товарищ старшина, – ответил я, спокойно выдерживая его взгляд. – Не прикидываюсь – как отшибло. Я – не трус, и хочу воевать.
– Угораздило же, – крякнул старшина, усевшись на ящике поудобнее. – Что именно отшибло?
– Имена. Людей, – подумав, я добавил. – Себя. Остальное – помню, грамоту там, трехлинейку. А главное – как в армии служить помню, товарищ старшина.
На лице старшины мелькнуло что-то вроде умиления, но я не уверен, что мне не показалось. Кивнув, он решил познакомиться:
– Давай знакомиться заново. Бережной Михаил Степанович.
Он посмотрел на меня, я кивнул – запомнил.
– Ротный – Кравченко. Иван Тимофеевич. Старший лейтенант.
Я запомнил.
– Политрук у нас Мальцев Семен Яковлевич.
– Спасибо, товарищ старшина. Запомнил.
– Взводный твой – Кулик Тимофей Иванович. Постой пока, – махнул он рукой, вернувшись к сапогу. – Сейчас дочищу, и пойдем с тобой пополнение принимать. Флотские, – качнул головой – непорядок. – Четверых к нам распределили, в третий взвод. Придется их одеть, пайки выписать и заполнить документацию. То есть – жопу помучать. Погоди, а ты писать-то не разучился?
– Никак нет, товарищ старшина.
– Добро.
* * *
Палатка стояла за обратным скатом холма, метрах в трёхстах от окопов. В ней – длинный стол из досок, на столе бумаги, ведомости, пара свечей в металлических плошках для вечера, и куча бесформенного барахла: сложенные стопочкой чёрные бушлаты, выгоревшие гимнастёрки, свёртки портянок, ботинки парами и стянутыми верёвочкой парами сапог.
Бережной усадил меня за стол с чернильной перьевой ручкой – не писал такой, придется максимально аккуратно – и сунул под нос ведомость:
– Записывай. Я диктую – ты пишешь. Понял?
– Так точно.
– И не вздумай в графе «получил» галочки ставить. Подпись или крестик от того, кто получил. И смотри, чтобы аккуратно было.
– Так точно, товарищ старшина.
Он вышел из палатки, и я воспользовался его минутным отсутствием чтобы проверить ручку на клочке бумаги. Нормально, думал сложнее будет. Еще заглянул в ведомость – август, сорок первый год. Уже как-то и все равно.
Старшина вернулся с четырьмя людьми. Трое – молодые, лет по двадцать, в чёрных бушлатах поверх тельняшек, лица обветренные, но не серьёзные – такие, как у пацанов, которые ещё не понимают, что война – это не съезд училища с парадом. Они посмеивались и переговаривались. Флотские.
Четвёртый, невысокий, плотный, чуть пошире в плечах, вошёл последним. Тельняшка туго натянута, китель застёгнут вплотную. Лицо круглое, обветренное, скулы широкие, на правой щеке бледный след от зажившего ожога. Нос с лёгкой горбинкой, похоже, был когда-то перебит и сросся не идеально. Глаза светло-серые, с прищуром – привычным для людей, которые много смотрят вдаль. На обоих запястьях – татуировки: на правом якорь, на левом что-то цветное, на расстоянии не разобрать.
Бережной выстроил их в ряд и начал знакомство.
Бережной выстроил их в ряд.
– Так. Я – старшина роты, Бережной, Михал Степаныч. Это – писарь временный, рядовой Сидорин. Под мою команду переведены: Калюжный Пётр Иваныч, мичман. Кто? – старина посмотрел на флотских.
– Я! – вытянулся четвертый.
– Гонтаренко.
– Я! – вытянулся русый.
– Усенко.
– Я! – блондин.
– А ты – Дзюба, – сам определил старшина.
Дзюба вытянулся и козырнул.
– Добро пожаловать в пехоту, краснофлотцы, – даже не попытался изобразить радушие Бережной. – Зачисляетесь в третий взвод. Вопросы?
Усенко поднял руку:
– Товарищ старшина, а кораблей – нет? Я слышал…
– Можем выдать тебе топор, срубишь плот, – перебил Бережной. – Обмундирование, – перешел к делу и выдал новобранцам мешки. – Свое сюда, – вытянув руки заранее, направился к матчасти и скомандовал мне. – Записывай. Калюжный – гимнастерка – одна шт. Штаны – одна шт. Ремень – одна шт…
Процедура была долгой, но я был рад тому, что сделал всего четыре кляксы, и очень не рад тому, что Дзюба при росписи умудрился порвать лист, и мне пришлось его переписывать. Ниче – жопа крепкая.
Записав последнюю строчку, я потянулся с чувством хорошо сделанной работы.
– Вам – разойтись, – отпустил Бережной молодых. – А ты, мичман, останься.
– Есть, товарищ старшина, – остался Калюжный.
– В третьем взводе у нас разное. Молодёжь есть, есть мужики. Командиром отделения ставить тебя пока не буду – пока со взводом сработаемся. Но если что – за плечо тебе посмотрю. Понял?
– Так точно, товарищ старшина, – с легким южнорусским акцентом ответил мичман.
– Кулика найдешь, он в первом отделении – покажет, как и чего. Иди.
Козырнув, Калюжный ушел. Бережной постоял, посмотрел на свёртки и сложенные стопкой бушлаты. Потом на меня.
– Ну что, много попортил?
– Четыре маленькие кляксы, товарищ старшина, – ответил я.
– У Тимирязева по десятку на лист было, – похвалил он меня. – За то и выгнал.
– Пулемет плохо замаскирован, товарищ старшина, – не удержался я.
Бережной пару раз моргнул и не спросил:
– Какой пулемет?
– К дороге ближний, – указал я. – Стоит на пригорочке, маскировка сверху – кустами. Сбоку – не очень. С моря тучи идут – если лить начнет, бруствер размоет.
– Ты своими делами занимайся, контуженный, – нахмурился Бережной. – К Кулику шуруй, проводить совместные учения с флотом.
И довольный тем, какой он юморист, старшина покинул палатку. Я закрыл ведомость, убрал ручку, погасил керосинку и пошел следом.
Калюжный сидел на чурбаке возле полевой кухни и чистил карабин системы Токарева. Штык лежал отдельно, рядом с точилом. На земле – расстеленная тряпица, на тряпице разложены шомпол, протирка, маслёнка, ветошь. Всё аккуратно, по местам, по порядку. Он работал спокойно, не торопясь. Голова чуть наклонена набок. Под нос мурлыкал что-то – тихо, без слов, мелодия незнакомая, протяжная. Увидев меня, помахал рукой:
– Давай сюды, писарь, все наши зараз придут.
Я подошел. От кухни пахло хлебом и кашей. Калюжный вытер руку и протянул мне:
– Петро.
– Василий, – пожал я. – Откуда сам?
– С-под Темрюка, со станицы, – ответил он. – Ты?
– Тож со станицы, но с-под Краснодара, – улыбнулся я.
– Тю-ю-ю, – с улыбкой протянул он. – Земляк майже.
– А че нам, советским, – улыбнулся я и спросил. – Флот всё?
– Флот – он тут, – положил руку на грудь Петро.
Посмеялись, хотя смеяться было нечему.
– Где взял красоту? – кивнул я на карабин.
– На флоте усим мичманам дають, – похвастался Петр. – А боцманам аж автоматы.
Посмеялись.
– Давай махнемся, – предложил я.
– Не, – коротко и серьезно ответил он.
– Понимаю – сам бы хрен кому отдал, – вздохнул я. – Представь, если на нее прицел трофейный цейсовский присобачить?
– Та ты шо? – задумчиво посмотрел на запад Петро.
Глава 4
После обеда ветер нагнал туч со стороны моря. Низкие, плоские, серые – бежали так, словно боялись опоздать. Потом ветер подул и на нас. Дальше хлынул дождь. Он прибил степную полынь и наполнил мир запахом мокрой земли. По брезентам палаток и крышам землянок барабанили капли, мужики с матами прятали от капель самокрутки, сухари и самих себя. К счастью, «совместные учения» с флотскими под руководством Кулика мы пройти успели. Я прошел с блеском, Калюжный – средне, а молодых моряков Кулик продолжил гонять прямо под дождем.
Мы к этому моменту успели нагрузить котелки перловкой – с жирком! – и побежали искать место, где можно спрятаться и пообедать. Дождь почти сразу промочил гимнастерку до плеч и начал пробираться ниже, сапоги скользили по новорожденной грязи, а местечко все никак не находилось – не одни мы такие умные.
– Васька! – раздался сквозь пелену дождя оклик слева.
Повернувшись, я увидел сидящих на скамейке Гарика, того подозрительно молодого рыжего пацана и спокойного, усатого, мордатого русого дядьку с уходящими под пилотку залысинами. Над скамейкой – навес выкопанной в тыловой стороне пологого холма землянки. Ход сообщения к ней вёл прямой, удобный, под скаткой брёвен. Над землянкой – брезент, под брезентом – тяжёлая дверь из досок. Часовой на месте, но вроде не против соседей.
– Туда, – махнул я Калюжному.
Места на скамейке хватило только мне, но Петро не расстроился и сел на чурку рядом с аккуратно сложенной поленницей. Поручкались – мужики знакомились с Калюжным, я-то типа с ними знаком, поэтому я порадовался возможности запомнить имена.
– Саня, – представился пацан.
– Владимир, – солидно отвесил усатый.
Прежде, чем Гарик успел спросить про контузию и санчасть, я переключил внимание:
– Редкого гостя привел я вам, мужики. Настоящий мичман Черноморского флота.
Достав ложку, я налег на кашу – два дня не жравши. Горбушка черного хлеба подмокла, но все равно до одури вкусная.
– Ниче се! – присвистнул рыжий.
– А че на суше? – спросил Гарик.
Владимир промолчал, а зачерпнувший из своего котелка Калюжный ответил Гарику:
– На море усих побил уже, сказали здесь трохи подсобить надо.
Посмеялись, и он кивнул на землянку:
– А тут шо?
– Ротный, – ответил Сашка. – А че, немецкий флот утопили уже?
Мы заржали, пацан покраснел и надулся.
– Хохол, что ль? – спросил Калюжного усатый.
– Та уж не москаль, – ухмыльнулся Петро. – Те на кой?
Владимир достал из вещмешка кисет и кусок газеты и принялся скручивать самокрутку:
– А не пойму – гонор у тебя хохлячий или флотский.
– Вы че, мужики? – попытался влезть Гарик.
– Там ты мож и мичман, а здесь – молодой необученный, – добавил усатый.
Петро расставил ноги пошире, наклонился и спросил:
– Ты что ли мене учить собрался, Вова? Ты ж жирный як морской зверь тюлень.
Облизав самокрутку, Владимир сунул ее в рот и достал из кармана коробок спичек:
– Да что жирный, что хохол, – чиркнул, прикурил и выпустил дым в сторону Петра. – Лишь бы не предатель.
– Хто предатель – хто нет, не тебе решать. Мой дед «Георгия» царского имел, а твой?
– Дед у меня был бортник, – откинулся на стенку землянки Владимир. – А батя с теми ж воевал, – кивнул на запад. – Рассказывал – много вашего брата уже тогда под немца хотело.
– Моих там нема, – отмахнулся Петр. – Мои на Кубани.
Слева, со стороны позиций, послышались энергичные шлепки сапог.
– А че такое «Георгий»? – спросил рыжий.
– И чему только в школе учат? – вышел из конфликта Владимир. – Медаль солдатская. Кому попало не давали. У бати тож была.
– А-а-а, – протянул Сашка.
Шлепки приблизились, и к ним добавилось заставившее меня вжать голову в плечи бормотание Бережного:
– … контуженный, мать его, хер найдешь… – шлепки стихли, стукнула дверь землянки. – Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, – вяло поприветствовал старшина ротного.
Дверь стукнула еще раз, и шум дождя отсек остатки голосов из землянки.
– Это он про тебя чтоли? – тихо спросил меня Гарик.
– Может еще кого контузило? – с надеждой спросил я.
– Никого, слава Богу, – перекрестился Арутюнян.
– Хана мне, – вздохнул я.
Я ж теперь как бы писарь – видимо, нужен был.
Народ посмеялся, а я решил идти сдаваться:
– Оставлю? – кивнул Гарику на котелок.
– Ага, – согласился он.
Часовой равнодушно посмотрел на меня и не пустил:
– Куда? Там совещание.
– А я контуженный – слышал старшину?
– А, – лицо часового стало сочувственным. – Заходи.
Центр землянки занимал большой стол с расстеленной картой. С потолка свисала пара керосинок. Над картой склонились пять человек. Бережной – понятно. Кроме него – мокрый насквозь Кулик с двумя другими взводными и один старший лейтенант. Кравченко.
Молодой, года двадцать три. Пытается поджимать полные губы, на голове – ершик соломенного цвета.
– … На стыке у нас отделение Кулика, – показывал он на карте.
Судя по удивленным лицам, взводные меня заметили. Заметил и Бережной – показал кулак с указал в темный угол, не мешай, мол. Жалея о том, что пришел, я опустился на ящик.
– … левее – Кириченко, – старлей посмотрел на стоящего напротив Кулика блондина. – Между вами – вот эта складка, тут метров шестьдесят. Простреливается?
– Простреливается, – ответил Кулик.
– Чем?
– Ну… с обеих сторон.
– А посередине?
Пауза.
– Складка, – очень-очень тихо шепнул я Бережному.
Он каким-то чудом услышал:
– В середине у нас складка, товарищ старший лейтенант.
– Точно! – вспомнил третий взводный, низкий, но широкий, как гном. – Складка – не видать ни оттуда, ни отсюда. С нашей стороны там кустарник по гребню – ветками закрывает.
Кравченко посмотрел на Цуркана, потом опять на карту. Карандашом постучал по складке.
– Складка – не позиция, – сказал он. – Это просто складка. Не будем закрывать каждую складку местности на участке роты.
– А если они через неё? – спросил Кириченко.
– Если через неё – откроем огонь с обеих сторон. У вас слева, у Кулика справа. Перехлёстом.
Позицию я старался запомнить, поэтому сейчас прекрасно понимал, о чем они говорили. Низина метров в шестьдесят, формально – да, прикрыта гребнем, но этот же гребень мешает нормально простреливать «перехлёстом».
– Гребень, – чуть громче, чем в прошлый раз, шепнул я Бережному.
Он пошевелил пальцами сведенных за спиной рук.
– Мешает, – добавил я.
– Гребень перехлесту мешает, товарищ старший лейтенант, – вставил Бережной.
– Перекроем огнём миномётов, – отмахнулся старлей.
Бережной чуть-чуть переступил с ноги на ногу. Сапоги по щиколотку в жирной грязи. Думаю, доволен – будет чем заняться.
– Товарищ лейтенант, до миномета полкилометра, – виновато напомнил «гном».
Идеален для окопной войны или танка.
Поняв, что коллектив целиком против, старлей между желанием показать уверенность и здравомыслием выбрал компромисс:
– Поставим на складку наблюдателя, – решил Кравченко. – Один человек с гранатой. На случай если кто-то сунется. От Кулика выделить.
Один человек на складке – это лучше, чем ничего.
– Так точно, – кивнул Кулик.
Теперь нужно попробовать указать на слабость пулеметной точки:
– Пулемет.
Пальцы рук старшины сжались в кулаки, но он все равно решил озвучить:
– Товарищ старший лейтенант, разрешите внести предложение?
Может посмотреть сходил?
– Говорите, Михаил Степанович, – кивнул старлей.
– На пригорке стоит правильно, но замаскирован – плохо, естественным жидким кустарником. Сбоку видно. Может его к гребню перенести? Сектор тот же, но там камни и кусты.
И складку прикрывает.
– Расчёт неделю копал. Бруствер укрепляли, ниши готовили, ленты подносили. Ночью под дождём – не успеют. Утром расчёт сонный, пулемёт не сработает в первый же выход.
– Под дождём как раз глина мокрая – ляжет ровнее, товарищ старший лейтенант.
– А если завтра не пойдут? Пропашет всю ночь расчет зря. Отклоняется.
Ладно.
– Разойтись.
Взводные пошли на выход мимо меня – Кулик посмотрел на меня страшными глазами, и я козырнул:
– Виноват, товарищ лейтенант. Опоздал.
Наглость сработала, он кинул взгляд на Бережного и вышел. Пронесло. Тут к выходу пошел старшина. Схватив меня за шиворот, он толкнул меня вперед:
– Пошли.
– Виноват, товарищ старшина!
* * *
Дождь снаружи стал тише – уже не струи, а частые капли. Ход сообщения скрипел от мокрой глины. Бережной шёл впереди, я позади, в трёх шагах. Часовой одними губами пожелал мне удачи, я благодарно кивнул. Метров сто Бережной молчал. Потом остановился в углу хода сообщения, где был поворот к нашей землянке – так, чтобы со стороны нас не видели. Развернулся.
– Сидорин, ты чо?
– Да мы с товарищами от дождя под козырек вон там спрятались, – указал я. – Обедали. Слышу – вы идете, на меня ругаетесь, вот и пошел сдаваться.
– Такого хитрожопого писаря у меня еще не было, – бесстрастно заявил он. – И не будет. Теряться умеешь, на субординацию класть – тоже, значит здоров. Свободен.
– Так точно, товарищ старшина! – козырнул я. – Один на складке – чисто сигнал подать. С полминуты время реагирования. Много.
– Ой, контуженный, – вздохнул Бережной.
– Виноват, товарищ старшина! Разрешите идти?
Он молча отвернулся и пошел вглубь позиции. Получается, разрешил.
* * *
Землянка третьего взвода была врыта в склон, и в дождь это было кстати – вода стекала мимо, не внутрь. Брезентовая дверь, две керосиновые лампы, нары в два яруса, у дальней стены – пирамидка с винтовками. Восемь человек внутри, плюс ещё двое-трое в ходе сообщения. Тепло, душно, сыро. Пахло шинельным сукном, мокрой кожей и вездесущей махоркой. На балке – одинокая керосинка.
Наклонившись внутрь, я взял свой котелок и смыл остатки каши в ближайшей луже. Хорошенько отряхнув, поставил обратно и сел. Сняв сапоги, я вылил из них воду и соскреб палкой грязь. Не став надевать, поставил в общую шеренгу у входа. В портянках по соломе пробрался к своему месту – на верхних нарах, в углу. На нижних сидел Гарик. Сидел по-турецки, в руках – чей-то сапог. Шил.
– Ну? – спросил он, не отрываясь.
– Ниче, – сказал я. – Постоял, послушал, ушёл.
– Старшина матерится?
– Не сильно.
– А чо за совещание было?
– Завтра утром по плану на нас попрут враги, – честно ответил я.
Гарик кивнул:
– По плану – хорошо.
С планом и пулеметной точке спокойнее. К черту, командиру виднее, а я лучше с «наследством» разберусь. Мой вещмешок мой – тощий, серый, потрёпанный, лежал в изголовье. Я его развязал, поглядел. Запасная гимнастёрка – выгоревшая, с заплатой на левом локте. Запасное исподнее. Две пары сухих портянок. Иголка с ниткой в спичечном коробке. Огарок свечи. Мелкий кусок мыла. Жестянка с махоркой – мне не надо, я здоровье берегу, но можно использовать для бартера. И – на самом дне, под всем этим – сложенный вчетверо листок из журнала.
Я его достал, развернул и увидел черно-белую фигуристую даму в купальнике на галечном пляже. Под фото подпись мелкими буквами: «Курортный сезон в Сочи». Я хмыкнул – о Ваське я теперь знаю ровно одно: он был нормальный молодой пацан.
– Чо там? – покосился Гарик.
– Так. – Я свернул обратно, сунул в мешок. – Личное.
– А-а, – Гарик кивнул, не удивляясь. – У всех такое личное есть.
– А у тебя?
– У меня – не такая. У меня настоящая.
– С собой?
– В вещмешке, но я не дам.
Посмеялись.
– Твой? – указал я на зашиваемый сапог.
– Сеньки из первого, – ответил Гарик.
Промышляет, видимо.
Дверь открылась, и мою процедуру с сапогами по очереди повторили Калюжный и Сашка. Мичман авторитетно рассказывал молодому:
– Главный калибр – три башни, в каждой по три ствола. Сто восемьдесят миллиметров каждый. Снаряд – центнер почти…
– Нифига себе! – восхитился пацан.
Отметив, что суржик исчезает, когда «включается» флот, улегся на нары.
Постучав сапогами, мичман направился вглубь землянки и спросил Гарика:
– Хде свободно?
– Там и там по одной, – указал Гарик на две пары соседних нар.
– А Володька хде? – спросил Калюжный.
– Там, – показал армянин на нашу сторону. – Внизу.
– Хоп, – мичман запрыгнул на верхние нары, а Сашка с сожалением на лице уселся на свои нижние напротив. – Но снаряд – это ладно. Представь: стоишь на мостике, даёшь команду – и вся эта красота как по маслу поворачивается. Автоматика! Одним залпом эсминец потопить может…
Я прикрыл глаза и задремал.
* * *
Утро началось с того, что в окопе слева, метрах в пятидесяти, кто-то очень громко, на весь сектор, кашлял. Сухой, надрывный кашель, с присвистом. Недолго – с полминуты, но это было хуже петухов. Я открыл глаза. В щелях двери землянки темно. Дождь то ли кончился, то ли только притворился. По крыше уже не капало.
Кулик был в землянке – стоял у двери, одевал сапоги. Будить пришел.
– Подъём, – сказал он негромко. – По местам. Тихо.
Зашевелились все одновременно. Сашка вскинулся с открытыми глазами, как будто и не спал – может, и правда не спал. Гарик потянулся, хрустнул шеей, перекрестился. Незнакомый боец на единственных нарах на задней стене долго не вставал, наконец сел и стал наматывать обмотки – руки у него еле заметно тряслись. Владимир встал тяжело, без слов, застегнул гимнастерку. Калюжный был готов вторым, после имевшего фору в двадцать секунд меня. Я специально замешкался, чтобы бойцы успели разобрать винтовки – я не знал, какая моя. Ага, вот эта, с глубокой щербинкой на прикладе. Не мешает.
Лейтенант отдал приказ, и через минуту мы все были в своих ячейках.
Моя – между Гариковой и Сашкиной. Окоп узкий, грязь по щиколотку. Я опёрся на бруствер, подтянулся – так чтобы видеть. Над бруствером, над мокрой землёй, серая муть утра. Видимость – метров пятьсот, не больше. Поле перед нами, лесополка справа, ложбинка слева. Слева – там, где должна быть пулемётная точка – я её не видел, скрыта за бугром.
Дальше – тишина.
Я стоял и слушал. Винтовка – мосинка – в руках. Затвор передёрнул беззвучно, проверил, что патрон в стволе. Гарик слева тоже шевелился, тоже проверял. Сашка справа дышал чаще, чем надо. Я не оборачивался – оборачиваться сейчас было нельзя.
Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать.
И тогда они начали.
Первый снаряд я услышал раньше, чем увидел. Высокий вой по нарастающей, тонкий как комариный звон, и вдруг сразу – удар. Удар пришёл слева, и слева в небо встал чёрно-жёлтый куст земли. Вторая полусекунда – я уже лежал на дне окопа, вжавшись в стенку. Гарик упал секундой позже, он отвлёкся. Сашка упал первым – тело молодое, ноги тонкие, сложился сразу.
Потом – частый. Очень частый. Я не стал считать, бесполезно. Восемь, десять, двенадцать ударов в первые секунды. Земля тряслась под спиной. Кто-то рядом, не у нас – метрах в тридцати – закричал коротко и оборвался.
Я лежал и считал в голове, куда они кладут. Левый фланг. Левый фланг весь. Снова левый.
Пулемёт.
Они работали по пулемёту, и работали хорошо. Не наугад – точно, кучно. Кто-то заметил позицию ещё вечером, передал координаты, и теперь арта плотно укладывала в одно место.
Через минуту обстрел сместился к нам. Несколько снарядов легли впереди, метрах в пятидесяти – бруствера не задели. Один лёг сзади, в тыловую часть. Я слышал, как зашуршала по нашим каскам земля, посыпавшаяся сверху.
Потом – кончилось, и я услышал знакомый гул в голове. Ничего – этот пройдет быстро. Слева, со стороны складки, негромко хлопнуло. Один. Второй. Это была ракетница – я понял по звука. Наблюдатель Кравченко давал сигнал. В небо над складкой поднялась красная ракета.
– Идут! Через складку! – заорал я.
Я приподнялся к брустверу.
Слева, на месте пулемётной точки – три воронки. Окопа больше не было. Был только размытый, разбитый край, и из него торчало что-то железное – кусок ствола, может, кусок треноги.
И – впереди-слева, в складке – я увидел движение.
Они выползали по гребню. Светло-серые шинели на сером фоне, очень редкие на расстоянии, по двое-трое. Не цепью – ползли, прижимаясь к траве. Расчёт был на то, что артобстрел подавит наших, а они проползут по складке и окажутся уже в наших окопах, прежде чем мы поймём.
И они почти проползли. Метрах в ста от наших позиций у них уже не было укрытия. Складка кончилась, надо было встать и бежать последние пятьдесят шагов. И тогда я увидел, как от их группы отделилась ещё одна тень – дальше, в стороне – и эта тень что-то метнула. Граната наблюдателя подняла фонтан земли где-то у их фланга. Те, кого не задело, заорали и стали рассыпаться – по кустам, по складке, кто-то лёг, кто-то побежал.
– Огонь! – заорал чуть дальше Кулик.
Я бил с упора, стараясь брать подползавших. Гарик слева работал размеренно. Сашка справа стрелял слишком часто. Со стороны соседей-Кириченко – тоже застрочили. Двое или трое стрелков с того фланга открыли по складке справа. Получался перехлёст. Не идеальный – складку они с гребня всё-таки не видели полностью, но половину поля простреливали. И в этом перехлёсте – в этой половине, которую успели накрыть наблюдатель и наши – враги не прошли.
Те, кто был дальше – выскочили на открытое поле и побежали к нам. Тут уже стреляли все. Я перезарядил, передернул затвор, продолжил работать. Минут через десять они откатились. Не сразу – ползли назад, оттаскивали тех, кто шевелился. Многие не шевелились.
Когда все кончилось, я опустил винтовку. Гарик слева тяжело выдохнул. Сашка справа продолжал смотреть в прицел, как заворожённый.
– Сашка. Опусти. Кончилось.
Он медленно опустил. Лицо у него было серое, с чёрными разводами от пороха и чем-то ещё – дождём пополам с потом. Глаза огромные. Он молчал.
