Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц)
Глава 3
На третий день второго штурма меня вызвали в штаб батальона. Я удивился и на всякий случай напрягся – когда к комбату вызывают, это редко кончается чем‑то хорошим. Я шёл и думал о том, зачем я понадобился Леонтьеву. Взвод воюет, потерь по минимуму, стык держим. Хвалить вызывать не станут – не то время. Значит, хотят куда‑то отправить.
Леонтьев был не один. У него в блиндаже сидел капитан из разведотдела дивизии – лично незнакомы, но фамилию знаю: Тимченко, и – я аж приостановился на входе – Прохоров. Давненько не виделись – в Севастополе как‑то сразу не до того было. Ухмылка на роже – та же. Видеть меня вроде рад. Я – точно рад. А еще больше рад сидящему в темном углу на ящике Журавлеву.
– Сидорин, – поднял руку сидящий за столом Леонтьев. – Заходи. Знакомы, правильно? – кивнул на Журавлева и Прохорова.
– Так точно, товарищ комбат. Лучше знать невозможно.
– Вот и хорошо, – одобрил комбат. – Капитан, – повернулся к Тимченко. – Излагай.
– Наша задача – снизить точность работы вражеской артиллерии. В последние трое суток она повысилась, значит где‑то есть корректировщик.
– С закрытых позиций по карте так не бьют, – добавил комбат.
– Где‑то у них глаза, – продолжил Тимченко. – Корректировщик. По характеру попаданий – на нейтралке или на нашем переднем краю, в развалинах. Передает по радио.
– Засекли?
– Примерно. Есть высотка с разбитым хутором, на нейтралке, ближе к немцам. Развалины, подвалы, груда камня. Оттуда весь наш сектор виден. Мы думаем – он там. Но точно не знаем.
– Разрешите спросить, товарищ капитан, – козырнул я.
– Разрешаю.
– А че я‑то?
Комбат хохотнул:
– А кто еще? Проявил себя диверсантом – давай, трудись теперь.
– Слушаюсь, товарищ комбат! – козырнул я.
– Прохоров с тобой пойдет – знает местность. Журавлев – снайперское прикрытие. Еще двоих выбери сам, – велел капитан.
– Так точно, товарищ капитан.
– Корректировщик – главное, но если вернетесь с языком и материальной частью, будет отлично.
– Так точно, товарищ капитан.
– Сегодня ночью. Погода облачная, в самый раз. Иди готовься.
– Так точно, товарищ капитан.
Мы с мужиками вышли из штаба, Прохоров закрутил самокрутку, Журавлев поделился:
– Как‑то тоскливо после той прогулки нашей.
Я такое веселье, если честно, в гробу видал, но…
– Ох, тоскливо! Одна возня окопная. Хорошо, что погулять выпустили.
– Румынов кошмарить легко было, неинтересно, – заявил Прохоров. – Вот немчуру за вымя пощупать – это да!
* * *
Каждый боец Красной армии получает зарплату – для меня это стало неожиданностью. В мои‑то времена понятно, а здесь – странно, мы же коммунисты и на государственном довольствии. Докупить чего‑нибудь из снаряги невозможно – мой ППШ обошелся мне не в рубли, а в некоторое количество запросов и отписок. Я бы купил дров или тушенки, но это тоже выдается.
Сидя на перевернутом ведре, я смотрел на свою сберкнижку. На данный момент бесполезна, но посмотреть интересно. Вот обычные, «рядовые» выплаты – семнадцать рублей в месяц. Гроши как ни крути, на махорку разве что хватит. Вот выплата ефрейторская, уже интереснее – двадцать рублей, а сверху еще десять рублей – премия за вылазки и разведку. Автоматически не начисляется – нужен запрос, и Кравченко, получается, его подавал. Дальше – выплата сержантская: сто пятьдесят четыре рубля. Уже что‑то. Ну а на днях я получил первую лейтенантскую зарплату командира взвода – шестьсот двадцать рублей. Да я так к сорок пятому году миллионером стану!
Сдав сберкнижку обратно в ротный архив, я прошелся по позициям и нашел Хасанова:
– Ночью до корректировщика со мной пойдешь?
– Пойду, командир, – не подвел он.
– Сбор в половину двенадцатого, вон там, – указал и велел. – Отоспись.
– Слушаюсь, – зевнув, он направился к землянке.
Калюжного взять не могу – взвод на нем остается. Колька дуется и с мечтой, может полезть в жопу чисто чтобы проявить себя. Нельзя. Владимир – все еще толстый. Гонтаренко – пулеметчик, а это, считай, суперпозиция, с которой никуда не денешься.
Подумав, я вспомнил, что у Демина во взводе есть бывалый охотник. Гурьев, кажется. Пойду познакомлюсь.
Гурьева звали Антоном. Сам он из Сибири, в деревни на берегу Ангары. Охота – традиционное семейное занятие, поэтому в свои двадцать пять русый мордатый и производящий не шибко‑то охотничье впечатление Антон умеет многое.
– Надо проверить – сам понимаешь, – решил я.
– Понимаю, командир, – отозвался он низким басом. – Че делать?
Я с полчасика погонял Гурьева, заставляя ползать, красться и приставлять щепку – учения же, какой нож – к горлу вызвавшегося добровольцем красноармейца Филимонова. Отделение Демина с большим энтузиазмом смотрела и комментировала происходящие, а Гурьеву такое внимание нравилось.
– Годится, – вынес я вердикт.
Гурьев приосанился, мужики порадовались тому, что их товарищ прошел испытания.
– В половину двенадцатого сбор вон там, – указал я. – Отоспись.
– Отоспись, – дублировал команду Демин.
Гурьев под завистливыми взглядами бойцов ушел в землянку, а я пошел отсыпаться сам.
* * *
Положив на ящик с керосиновой лампой тетрадный лист с нарисованной на нем лабиринтоподобной картой, Прохоров предложил:
– Срисуйте себе.
– Катакомбы? – предположил я, забираясь в планшет.
Грех не срисовать.
– тут вся округа в каменоломнях, – кивнул он. – Веками нарыто. Лабиринт покруче Критского.
– А это какой? – спросил Гурьев.
– Это где минотавр, – объяснил Прохоров.
– А.
– Срисовывай, – велел я Гурьеву, выдав листочек и карандаш.
У Равиля своя бумага есть, а Журавлева – такая же карта, потому что разведчик. А еще у него есть «мосинка» с оптикой, отчего меня пробирает зависть – очень много с такой хорошего сделать можно. Журавлев, уверен, и делает, но я‑то тоже хочу.
Срисовав и частично запомнив карту, я глянул на Гурьева – ужасные, неразборчивые каракули. Но может ему самому так понятнее?
Без пяти двенадцать, когда мы все проверили, обговорили и перепроверили еще раз, я заскучал:
– Ну че, пошли?
– Раньше начнем – раньше вернемся, – кивнул Прохоров. – Разрешите вести, товарищ лейтенант?
– Веди, Антон, – улыбнулся я.
– О, тезка! – обрадовался Гурьев.
Проигнорировав его, Прохоров выключил керосинку, и мы поднялись на ноги.
Вход в катакомбы был в нашем тылу – неприметная щель в скале, заваленная камнями, охранялась постом. Внутри – темнота, хоть глаз выколи. Зажгли два фонаря – трофейных, немецких, со шторками. Прохоров впереди, за ним я, потом Хасанов, Гурьев, замыкал Журавлёв.
Под землёй был другой мир. Тишина – плотная, ватная, с тихим стуком капели с потолка и наши шаги. Воздух сырой, холодный, пах камнем и плесенью. Своды то поднимались высоко, теряясь в темноте, то опускались так, что приходилось сгибаться в три погибели. Стены – в следах кирок, кольев и молотков. Местами попадались подпорки – рядом со сгнившими в труху стояли новые – довоенные.
– Тут до войны грибы выращивали, – тихо сказал Прохоров. – И вино держали. Теперь склады, госпиталь – не знал, что ли? – повернулся ко мне.
– Да я только с курсов и сразу под штурм, – развел я руками. – Не до катакомб было. Надо будет Петренко с моего взвода поспрошать – он из госпиталя завтра вернется.
– Знаю! – хохотнул Гурьев. – Легенда, мля – с больнички в больничку.
– Не выражайся при старших по званию, – одернул я.
– Виноват, товарищ лейтенант.
Больше Гурьеву предъявить нечего – идет правильно, выбирает куда ногу ставить. Я не забывал крутить головой и подмечать повороты и маленькие белые метки. Шли с полчаса. Раз пролезали через обвал – на животе, под нависшей плитой. Спина чувствовала тысячи тонн камня над собой, а я старался о них не думать. Выбравшись на простор, я вздохнул и вытер вспотевшее лицо платком.
– Пришли, – наконец остановился Прохоров и перешел на шепот. – Тихо теперь. Над нами – подвал хутора. Я бы корректировщика туда поставил.
Наверх вела старая, выбитая в стене штольни, каменная лестница. Потертые неровные ступени крошились, и шуршание камня вызывало желание поморщиться.
Пригнувшись, через маленькую узкую дверцу мы попали в подвал и затушили фонари. Постояли, привыкая к темноте. Низкое, каменное, заваленное обломками помещение. Сквозь пролом в потолке сочился слабый свет – не луны, луны не было, а ночного неба, чуть менее чёрного, чем тьма подвала. И – сверху, через пролом, слышались негромкие голоса.
По‑немецки трындят. Два или три человека.
Я показал жестами: Прохоров и Хасанов – к пролому слева, я и Гурьев – справа, Журавлёв – найти позицию для выстрела, прикрывать. Журавлёв кивнул, бесшумно скользнул к узкой бойнице в стене подвала – старому вентиляционному отверстию, через которое можно было и смотреть, и стрелять. Я подобрался к пролому и осторожно выглянул.
Один сидел у стереотрубы – собственно, корректировщик. В каске, в шинели, спиной ко мне. Второй – у рации, с наушниками, что‑то записывал. Третий – с автоматом, охранение, сидел у входа, привалившись к стене и что‑то жевал.
Корректировщика было бы здорово взять живым. Связиста – тоже неплохо бы, но он второй по приоритету. Охранник… Плохо, очень плохо стоит – от пролома далеко. Я показал Журавлёву на охранника. Тот навёл. Я показал: Хасанов – на того, что у рации. Я и Гурьев – на офицера у стереотрубы, брать живым. Журавлёв – охранник.
Махнул рукой.
Хасанов поднялся через пролом бесшумно, как тень, и оказался за спиной радиста раньше, чем тот понял. Рука легла на горло, радист забился, начал вставать и упал на спину – Равиль вцепился в него руками и ногами и не отпустил. Мы с Гурьевым тем временем добежали до корректировщика. Тот начал поворачиваться, и в этот момент за спиной грохнул выстрел.
Я не обернулся, уверенный в Журавлеве и сбил корректировщика с ног. Придавил, зажал ладонью рот, Гурьев дополнительно заломал ему руку.
– Ремень! – поторопил я.
Время стремительно кончалось – метрах в двухстах в небо взлетела сигнальная ракета, и ветер донес тревожные крики на немецком.
Когда мы закончили связывать корректировщику руки, мужики успели обыскать немцев и точку.
Тут в стену хату впилась короткая, пущенная наугад, пулеметная очередь. Следом – еще одна, а сверху – винтовочные.
– Уходим! – пригнувшись, скомандовал я. – Гурьев, рацию! Антон, помоги Равилю с этим мешком, – указал на вырубленного связиста и рывком поднял на ноги корректировщика. – Шнеле! – толкнул в пролом.
– Трубу заберу! – мелькнул мимо Журавлев.
Профессионал, блин.
Сначала мы спихнули в подвал корректировщика. Следом спрыгнул я. Дальше на пол шлепнулся и застонал радист.
– Не проходит! – пожаловался Гурьев, пытаясь втащить рацию.
Раздался треск, на пол упали трухлявые щепки.
– Проходит! – заявил Прохоров и втолкнул Гурьева.
Тот упал, рация рухнула на грудь:
– Кх‑х‑х!
А если ребра?
– Живой?
– Живой, командир.
Пока он отвечал, Прохоров с трофейным автоматом на шее и Журавлев с трубой спрыгнули вниз. Прохоров тут же зажег фонарь, второй «включил» я и толкнул корректировщика к дверке:
– Шнеле!
В стену над проломом и пролом ударили пули – засвистели над нашими головами, выбивая из балок и досок щепки и пыль. Мы ускорились – я пинком отправил корректировщика вниз по лестнице, он неловко сбежал, я – следом. За мной из дверцы посыпались мужики. Я погнал «языка» дальше, группа ломанулась за мной, и, когда мы забежали за угол штольни, позади оглушительно рявкнуло. Граната.
– Не стоять!!! – заорал я своим. – Тох, вперед! – указал Прохорову.
Я помню, куда бежать, но лучше перестраховаться.
Группа сменила лидера, а за нашими спинами слышались крики на немецком. Путь, к счастью, извилистый, поэтому слепая стрельба в нашу сторону была бесполезна. Через пяток минут быстрого бега по штольне погоня отстала, и я скомандовал остановиться.
– Lasst uns gehen, – тяжело дыша, заявил связист.
– Че он? – спросил не меньше запыхавшийся я.
– Отпустить просит, – перевел Прохоров. – Der Kommandant verstehen, – сообщил пленным. – Командир, говорю, разберется, – перевел для нас.
– Sie haben den Krieg bereits verloren, – затараторил корректировщик. – Wenn Sie uns gehen lassen, werde ich Ihnen helfen, Sie in unsere Armee zu versetzen. Der Führer braucht gute Soldaten.
– А этот че? – спросил я Прохорова.
– Предательство предлагает, – перевел он.
Коротко, зато понятно.
– Заткни его, – попросил я.
Прохоров ударил немца в солнечное сплетение и многозначительно посмотрел на связиста. Первый – согнулся и кашлял, второй – молчал. Мы пошли дальше, по меловым меткам Прохорова, в темноте, с фонарями.
К нашим мы вышли через час, тем же ходом, к той же щели в скале, где нас ждал пост. Часовой окликнул, мы отозвались паролем.
Наверху была всё та же ночь, всё тот же ледяной ветер с моря. После затхлого подземелья свежий воздух кружил голову. Языка сдали сразу – Тимченко ждал на КП, не спал. Принял офицера, мешок с бумагами, стереотрубу, планшет радиста, самого радиста и его орудие труда.
– Охранника не смогли привести, товарищ капитан, – вздохнув, развел я руками.
Хохотнув, Тимченко кивнул:
– В следующий раз исправитесь. И дерна пару ведер заодно накопайте – следы посмотрим.
Посмеялись, и Тимченко с конвоем увел пленных с матчастью.
– Ну че, мужики, давайте трофеи делить, – предложил я.
Автомат придется отдать – патронов к нему мало, потому что только трофейные. Початая пачка галет – разделили по одной каждому чисто ради чувства товарищества. Папиросы поровну не получилось, и я отказался – я офицерским пайком питаюсь, отличается от обычного парой десятков граммов, но все‑таки. Две гранаты я забрал себе, потому что мой взвод считается лучшим, и поэтому стоит на самом опасном направлении.
– Часы рано тебе, – подколол Журавлев Гурьева. – Поэтому авансом, – протянул простенькие часы в стальном корпусе.
– Спасибо, мужики, – поблагодарил новенький.
У меня ножа два, поэтому я не спорил, когда Равиль забрал один из трофейных, а Журавлев прибрал второй. На этом трофеи закончились, и мы разошлись.
Светало. Калюжный не спал – сидел, курил, ждал меня. Традиция.
– Васько! – махнул мне рукой.
– Доброе! – махнул я в ответ.
Подошел, пожали руки:
– Як? – спросил Петро.
– Хорошо сходили, добыли рацию, стереотрубу и фашистов к ним.
– Прицела нема? – расстроился Калюжный.
– Нема пока, – признал я. – На вот, – достал галету, сломал пополам.
Петро затушил окурок, убрал остатки в кисет. Пожевали.
– Найдем еще, – оптимистично заявил Калюжный.
– А че нам, война длинная, – согласился я.
За морем поднималось солнце – яркий, розово‑желтый кусочек круга слепил глаза.
– Вздремну пойду, – решил я.
– Вздремни, Васко.
Глава 4
Петренко вернулся из госпиталя позавчера утром, перед самым накатом. Пришёл с пополнением – взводу прислали четыре человека. Петренко среди них смотрелся ветераном: шинель обношенная, движения уверенные, рука – та, что с простреленным под Одессой бицепсом, – работала уже нормально, только морщился иногда, когда поднимал что‑то тяжёлое.
– О, кто к нам пожаловал, – протянул Гонтаренко, увидев его. – Тарас Григорьич, собственной персоной. Отдохнул?
– Отдохнул, – буркнул Петренко, устраиваясь в каменной щели рядом со своими.
– Надолго к нам или так, проведать заскочил?
– Тьфу на тебя.
Посмеялись.
– Не, я серьёзно, – не отстал Гонтаренко. – Ты ж у нас по госпиталям – спец. В Одессе ногу прострелили – полежал. Потом руку – опять полежал. Силы‑то накопил в больничке? А то мы тут пашем, а ты на простынках разлёживаешься, барин.
– Я те дам барина, – Петренко беззлобно показал кулак. – Меня под Одессой в бицепс навылет, между прочим. Два боевых ранения, а у тебя?
– Везучий ты, Тарас, – не смутился Гонтаренко. – Вечно так удачно цепляет – и не убило, и в тыл на покой. Ты вон, может, ногу высунь сегодня из‑за камня, а? Глядишь, немец опять легонько подстрелит – снова на месяцок в чистую постельку. С кашей. С фельдшерицами.
Бойцы засмеялись. Петренко отмахнулся, но и сам ухмыльнулся.
– Дурак ты, Гонтаренко. Я воевать вернулся, а не ногами светить.
– Ну гляди, гляди. Я б на твоём месте поберёгся. Тебе ж везёт – грех не пользоваться.
– Отстань от человека, – вмешался Владимир, – Вернулся – и хорошо. Лишние руки нынче на вес золота. К пулемету нельзя тебе, – добавил для Петренко.
Тот пожал плечами – нет так нет.
* * *
Накат начался в восемь.
Двадцатое декабря было, наверное, самым тяжёлым днём второго штурма на нашем участке. Немцы бросили всё. Артиллерия молотила почти без пауз, авиация заходила волнами – «Юнкерсы» утюжили вторую линию, потом первую. И пехота – шли разреженными бесконечными волнами. Рвались к Северной бухте, а мы не пускали.
Я в этот день держался ближе к третьему отделению: сам поставил в участке перед ложбиной, куда немцы перли упорнее всего, и залег с ними сам. Калюжный с ППД – здесь же, как и пулемет Гонтаренко. Главная огневая мощь взвода, как бы грустно это не звучало.
– Подпускаем! – кричал я. – Ждем сигнал!
Цепь подошла. Сто пятьдесят. Сто двадцать.
– Огонь!
Загремело всё разом. Я смотрел и отмечал – отделение работает как часы, Петренко влился сразу, без раскачки – собирается отработать больничные. Уважаю.
Через час, когда перед нами осталось с полсотни мертвых фашистов, а мы потеряли бойца в четвертом отделении, немцы подтащили миномёты. Мины густо посыпались по нашим позициям. Каменные осколки со свистом летали по щелям, камень трещал и мешал в себя вжиматься. Немцы перли, и мы как могли работали между разрывами.
Одна мина легла близко к пулемётной ячейке. Гонтаренко с Колькой пригнулись, потрясли головами, и пулемет снова заработал – времени перевести дух не было.
Немцы перли, не считаясь с потерями. Волна за волной, через своих же убитых. К полудню стало ясно – первую линию не удержать. Их было слишком много, а нас на этом участке – горстка. Они подобрались на бросок гранаты, и в нас полетели «колотушки». Одна влетела в нашу щель – Хасанов выкинул её обратно за бруствер раньше, чем рвануло, а я чуть не поседел от этой картины. Рвануло снаружи. Следующие легли точнее – по всей линии пошли разрывы, у соседнего отделения кого‑то задело.
Перед нами, по цепи, немцы начали орать:
– Los!!!
– Sturm!!!
– Vorwärts!!!
Потом в полный рост и пошли в штыки. Мы до последнего берегли гранаты, а теперь пришло время потратить все:
– Бросай! – скомандовал я.
Бросили навстречу всё, что было. Цепь проредило, но не остановило – передние уже прыгали в наши щели. Я успел срезать пяток из ППШ, а потом пришлось увернуться и ударить прикладом добежавшего. Выстрел вниз, ствол – вверх, сразу нажать – враги удачно скопились, и я срезал длинной сразу троих. Дальше результативно потратил остатки диска влево и вправо, не давая врагам помочь своим в щелях.
– Отходим!!! – перезаряжая ППШ, заорал я. – Отходим!!! – повторил для закрепления.
Калюжный рядом работал лопаткой – страшная штука в его руках, отточенная как бритва. Хасанов – ножом, коротко, без замаха. Я передернул затвор и выстрелил дважды, не дав немцу помешать Кольке с Гонтаренко уносить пулемет с патронами.
– На вторую линию! – не забывал повторять я.
Взвод начал пятиться к запасному рубежу – той самой второй линии щелей, что мы долбили на этот случай. Огрызались огнем, прятались за камнями, второе – прикрывающее – отделение отходило после нас и успешно тратило свои гранаты.
Петренко я потерял из виду на минуту – в общей каше. А когда увидел снова, было поздно. Он отходил, как все, спиной к камням, отбиваясь от наседавшего немца винтовкой. И почти отбился – сбил немца с ног прикладом. Но сзади, из‑за камня, на него вышел второй – которого Петренко не видел. И всадил штык под лопатку.
Петренко выгнулся. Я был метрах в десяти, заорал, вскинул ППШ, немца отбросило, я добил второго и в пару прыжков оказался рядом. Петренко лежал на боку. Штык вошёл глубоко, под левую лопатку – немец бил от души, на всю длину. Кровь шла толчками. Петренко хрипел, пытался что‑то сказать, рука скребла по камню.
– Тарас!
Он глянул на меня. Узнал. Губы дёрнулись – не то слово, не то просто судорога. И обмяк. Быстро – штык, видимо, достал до сердца или крупного сосуда. Не мучился долго.
Тракторист с Полтавщины. Две пули пережил, два госпиталя. Вернулся отрабатывать больничные. Не было времени. Я схватил тело Петренко за ремень, поволок – есть роскошь так сделать. Калюжный подхватил с другой стороны. Доволокли до второй линии, свалились в щель.
* * *
На второй линии мы закрепились. Она была выше, удобнее – немцам пришлось бы лезть к нам в гору, по почти открытому пространству. Они попытались, умылись кровью и откатились обратно на нашу бывшую первую линию. Ситуация стабилизировалась, и мы смогли похоронить наших на общем кладбище в ложбинке. В братскую могилу легли четверо – Петренко, Васильев, Лукин и Демидов. Горько. Всем горько – другие взводы тоже поредели.
Гонтаренко стоял над могилой и отводил взгляд.
– Шо ж ты, Тарас? – грустно спросил он. – Тебя ж пули не брали. Два раза цепляло – и оба мимо смерти. Везучий, говорю, был, – он сглотнул. – А штык – вон. Штык, значит, не отвело.
– Война, – буркнул Калюжный.
– Че теперь, – кивнул Владимир.
– Не повезло, – повторил не раз от меня слышанное Колька.
– Земля пухом, – подытожил я и бросил горсть земли и камней. – Отработал, Тарас. Отдыхай спокойно.
Подошел Калюжный с кисетом. Скрутили, закурили. За мужиков.
– Обидно за Тараса, – сказал он. – Не в бою толком, а в свалке. Штыком, как в гражданскую.
– В рукопашной все так. Не разбирает – тракторист ты или кто.
– Гонтаренко убивается.
– Отпустит, – я затянулся. – Сам же сказал верно: от пули везучий был, от штыка нет. Глупо, а правда.
– Глупо, – согласился Калюжный. – Вся война глупая. Только деваться некуда.
– Некуда.
Мы докурили, разошлись по своим делам, а под вечер над позициями пронеслась радостная весть – прибыло снабжение. Не ждали – сильно последнее время сбоит, но море пока под нашем контролем, и хорошо, что этим пользуются.
Помощники Бережного оставили нам пару ящиков, я расписался в тетрадке у старшины.
– А вот отдельно, по запросу твоему. Цени, – указал на плоский, относительно тонкий ящик.
– Неужели оно, Кузьма Лукич? – обрадовался и не поверил я.
– Оно самое, – ухмыльнулся старшина. – Тут вот распишись, Сидорин.
Не по уставу общаемся, зато по‑человечески правильно. Я расписался.
– Смотри теперь, чтоб без дела не валялась – мы с Павлом Степановичем ее большой кровью добыли.
– Спасибо, Кузьма Лукич, – улыбнулся я. – И ротного потом при случае тоже поблагодарю.
Старшина ушел, а народ заметил поставку и начал стягиваться с оживленными лицами.
Первым делом – боеприпасы. Один новый диск к моему ППШ, парочка – к ППД, пачки патронов. На пару дней активных боев хватит. Немножко гранат – если на всех поделить, получится по одной на брата, но я поделю иначе, по эффективности.
– Живем! – заявил Гонтаренко, когда из ящика появилось три пачки трофейных патронов к ZB. – Я уж думал штык на пулемет вешать придется.
Разобрался со смесью в своей душе – по крайней мере внешне.
Дальше – еда.
– Плоды ленд‑лиза, мужики! – показал я бойцам плоскую банку американской тушенки.
– От угнетенных пролетариев – свободным! – обрадовался Колька.
– Интересно, – заметил Владимир. – Политрук буквально на днях про ленд‑лиз рассказывал, и вот уже тушенка приехала.
– Большая политика, особенно в войну, тишину любит, – заметил я. – О договоренностях народам рассказывают почти всегда уже тогда, когда договорились и первые караваны с грузом ушли. А наша‑то попредставительнее будет, – показал мужикам банку нашу, высокую.
Помимо тушенки – ящик перловой каши в банках. Это – бонус и вприкуску, потому что центральное питание никто не отменял. Питание так себе, в мои времена кормили несоизмеримо сытнее, но и страна уже другая была.
Тут же распечатали перловку, зарядили котелки и сели у костерков разогревать. На обед сегодня давали пару сухарей, поэтому очень даже в тему.
– Хорошо пошла, – крякнул Владимир, выскребая котелок.
Мы были с ним согласны, а я смотрел на опломбированный «личный» ящик. Смотрел, не верил и предвкушал.
– Че там? – не удержался Калюжный.
– Там, Петро, большая радость и колоссальные возможности, – ухмыльнулся я. – Сейчас покушаем, и пойдем это все проверять.
Мы доели, я под взглядами бойцов вскрыл ящик и достал оттуда снайперскую «мосинку», с оптикой на кронштейне.
– Эх, – вздохнул Калюжный.
– Ниче, Петро, найдет и тебе прицел, – пообещал я.
Винтовку я ждал как праздника. Запрос через Кравченко подал еще перед курсами. Потом не постеснялся отправить еще парочку. Ротный присоединял к ним свои ходатайства: мол, боец отличный стрелок, разведчик, оптика в деле нужна. Бюрократия вертела бумагу месяца два – оптических винтовок мало, на вес золота, абы кому не дают. Но Кравченко дожал. И вот – дошло. Радостно.
* * *
Снайперка есть, патроны – в наличии, а значит нужно пользоваться. Сначала – пристрелка. Наша вторая линия стояла выше первой – той, что мы утром оставили и которую теперь заняли немцы. Перепад приличный, метров на сорок‑пятьдесят вверх. С нашей высоты их бывшая – теперь немецкая – линия просматривалась как на ладони. Метров четыреста – самое то.
Немцы, заняв первую линию, вели себя пока беспечно – думали, видать, что мы после дня боёв зализываем раны и не до них. Ходили в полроста, перетаскивали что‑то, оборудовали позиции под себя. Хорошие мишени.
Я устроился в щели, на бруствер положил скатку под цевьё, приладился. Прицел ПУ – простой, четырёхкратный, но после мушки это как прозреть. Чёткая картинка, чёткая марка. Мутновато, но более чем функционально.
– Бинокль возьми, Петь, – попросил я. – Будем пристреливать.
Калюжный с трофейным биноклем залег рядом.
Первый выстрел – по немцу, что стоял спиной к брустверу. Пристрелочный. Я взял чуть выше – расстояние немалое. Выдохнул, выбрал спуск. Винтовка ударила в плечо. Немец дёрнулся, но не упал – я видел в прицел, как щепки брызнули из бруствера рядом с ним. Чуть ниже и левее.
– Недолёт, – прокомментировал Петро, глядя в бинокль.
– Недолет и в сторону, – кивнул я. Подкрутив прицел, я прикинул. Первый немец спрятался, но правее, метрах в двадцати, стоит и курит другой.
Винтовка рявкнула, немец сложился пополам.
– В грудь, – заметил Калюжный.
– Можно работать, – откликнулся я, ища следующую цель.
Снова промах. Поправил, и больше промахов из‑за неправильных настроек не было. Я спокойно, методично снимал подставляющихся немцев по всей линии, начав с офицера. Фрицам это было в новинку, но сложить два и два смогли – с криками и суетой начали прятаться и огрызаться выстрелами в нашу сторону.
Я бил не спеша. После месяцев окопов и редких вылазок это был почти отдых. Чистая, почти безопасная возможность выбить часть живой силы, которая в какой‑то момент попрет на нас. Обойма. Пять патронов – четыре цели. Перезарядил. Вторая обойма – ещё четверо. Петро давал поправки, считал:
– Девятый… десятый. Залегли, Васько.
– Вижу, – согласился я.
Третья обойма пошла уже хуже – немцы совсем попрятались. Залегли за бруствером, перестали высовываться. Я снял ещё двоих, замешкавшихся, и всё. Цели кончились. Над их линией – пусто, только редкие каски мелькали, и те осторожно.
– Двенадцать, – подытожил Калюжный. – Хорошая винтовка.
– Хорошая.
Стало неинтересно. По пустому брустверу палить – патроны жечь. Я отполз от амбразуры, снял винтовку с упора.
– На сегодня хватит. Оптика пристреляна, бьёт точно. Завтра продолжим, если высунутся.
– Ниче так пристрелял, – заметил Калюжный. – Считай полвзвода обнулил вместе с командиром.
– Это все она, – я с улыбкой погладил приклад винтовки.
– Дай хоть подержаться, – попросил Петро.
Я дал. Калюжный бережно покрутил в руках, примерился глазом к прицелу и со вздохом вернул.
– Ниче, Петь, прицел неизбежен как победа, – утешил его я и пошел на всякий случай доложить об успехе ротному – пусть напишет, что винтовка за первый же день неплохо себя окупила.
– Скока? – охренел Кравченко.
– Одиннадцать рядовых и один офицер, Павел Степанович, – повторил я. – Спасибо за дар царский, теперь хоть заняться есть чем.
– Играйся, – ухмыльнулся ротный. – Свободен.
Вечером я, как и положено, записал в блокнот потери, расход боеприпасов и прочее. Винтовочку упомянул отдельно, разлиновав таблицу: день и количество убитых врагов. Планку первый же день поставил высокую, а значит нужно стараться не плошать и дальше.
