Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 38 страниц)

Глава 15

Дзагоев вернулся из штаба полка затемно, стряхнул с плеч снег и первым делом протянул руки к печке.

– Гуров дело даёт, – сообщил он, растирая пальцы. – Не поле нами затыкать, как с утра, а наше. Разведка. Немец за балкой копит силу, а когда ударит и куда – никто толком не знает. Штаб гадает, дивизия нервничает. Вот и надо узнать.

– Наконец‑то, – отозвался Гурьев из угла, где точил нож. – А то приучились нас на танки бросать, будто мы пехота.

– Солдат должен быть универсальной боевой единицей! – процитировал Колька одну из моих фразочек еще Севастопольских времен.

– Разговорчики, – одернул майор. – Идём малой группой, до света. Взять языка, глянуть, где у него кулак собран. Капитан, бери людей.

Группу набрал быстро и почти без раздумий. Хасанов со своим «наследством» – дай Бог, чтобы не пригодилось, но может и пригодиться. Гацоев – не те горы вокруг, но навыки горца применимы и к здешним. Гурьев идет практически по умолчанию. Аман удостоился чести за свои многократно зарекомендовавшие глаза. Кузнецова взял потому, что здоровенные ручищи ничуть не мешали трактористу передвигаться с удивительной тишиной.

– А меня? – подал голос Колька, поправляя на рукаве свежие, кривовато пришитые лычки.

– А ты, ефрейтор, отделением командуй, – хмыкнул Дзагоев. – Дорос.

Мужики загоготали, Колька сделал вид, что обиделся, но было видно – доволен по самые уши.

Вышли за час до рассвета. Небо стояло облачное, беззвёздное, мороз к утру взялся такой, что снег визжал под подошвой. Я немного последил за Кузнецовым, а потом не удержался и спросил:

– А ты где так тихо ходить научился? Охотник?

– Никак нет, товарищ капитан, – не без смущения ответил он. – У меня батя помер, когда я малой был. Нас с мамкой вдовец взял. Поначалу ничего было, только рука тяжелая, а потом пить стал. Рука потяжелела, вот мы с мамкой красться и научились, чтобы его не будить.

Гацоев тёк впереди, как вода по камню. Балку он читал наперёд – где присесть, где переждать, где обойти голое, простреливаемое насквозь место. Прошли первую сотню метров, вторую, и тут над немецкой стороной с шипением взмыла осветительная ракета, повисла, качаясь под парашютиком, и залила лощину мертвенным белым.

– Замри, – выдохнул я.

Мы упали, где стояли, вжались в снег, затаили дыхание. Тени от кустов и камней метнулись, поползли, вытянулись. Я лежал щекой в наст, смотрел, как по моей же руке ходит эта дрожащая белизна, и ждал, пока догорит. Ракета шипела, оседала, и вместе с ней оседало что‑то холодное под ложечкой. Погасла. Темнота ударила по глазам плотнее прежнего.

– Впустую запускают, для острастки, – шепнул Гацоев. – Не видят. Нервничают.

– Пускай понервничают, завтра мы их от нервов насовсем вылечим, – ответил я. – Пошли.

Аман шёл вторым и вдруг замер, поднял кулак. Мы залегли снова.

– Секрет, – выдохнул казах, показав два пальца чуть левее. – Курят.

Я всмотрелся и не увидел ничего. Принюхался. Да, действительно тянет табаком. Мелькнул огонек – быстро, почти незаметно, между пальцами кулака. Гацоев глянул на меня – снять? Я мотнул головой – снять‑то можно, но рискуем спалиться, а нам надо тихонько пролезть дальше. Обошли понизу, по руслу, где нас не было ни слышно, ни видно, и оставили секрет куковать дальше.

К наблюдательной точке выбрались, когда небо на востоке чуть посерело. Залегли за обломком стены на бугре, и внизу, в лощине, открылось то, за чем шли.

Немец копил силу. Я лежал, смотрел и раскладывал увиденное в голове. Пехота – густо, ротами, жмётся к обратному скату, чтоб с нашей стороны было не видно. Броня – десяток коробок под сетями и ветками, а рядом угловатые низкие туши без башен, самоходки. Арта уже пристреливалась короткими, по одному, нащупывая наши рубежи. И всё это стягивалось к одному месту – к устью балки, что выходила прямо на удерживаемое нами село. Ударят здесь. И судя по тому, как всё дышало и шевелилось – не завтра. На рассвете.

– Плотно, – шепнул рядом Хасанов, глядя в оптику. – Как на параде.

– Считай, – велел я. – Нам числа нужны, не «плотно».

Он считал, шевеля губами. Гацоев, дыша на руки, чертил в блокноте схему, привязывал к ориентирам – где самоходки, где что‑то похожее на командный пункт, откуда протянута связь. Вдруг Равиль замер, задержал дыхание, и ствол винтовки едва заметно повело влево, к дальнему скату.

– Что? – тихо спросил я.

– Один. Ходит поверху, где никого, – Равиль держал его в прицеле долгую секунду. – Ложится, встаёт, переходит.

Я вспомнил немецкие блокноты, вспомнил сидение в руинах аула и орденоносного немецкого снайпера с сотней с лишним целей за плечами. Удивительная штука мозг – на войне миллион и больше разных способов умереть страшной смертью, но даже я побаиваюсь снайпера Грубера.

– Наблюдатель это, – выдохнул наконец Хасанов, опустив винтовку. – С трубой. Провод за собой тянет.

– Наблюдатель, – повторил я, и отпустило.

Провод, который тянул за собой немец, уходил от лощины вверх, к домику лесника, что торчал на отшибе. Логика простая: где провод – там телефон, где телефон – там телефонист, а телефонист знает время. Мы сползли с бугра и пошли вдоль линии, держась мёртвых зон.

Взяли его почти тихо. Гацоев снял часового у сарая ножом, коротко, без звука, придержал оседающее тело, чтоб не брякнуло оружием. Телефониста мы накрыли прямо на его табурете, у аппарата: Гурьев зажал ему рот сзади, я приставил ствол к скуле. Немец обмяк, выпучил глаза, мелко закивал – понял, что жить хочет больше, чем служить. И всё бы вышло чисто, если б из‑за угла дома не вывернул второй – смена или связной, с котелком в руке. Он увидел нас, увидел своего с нашей рукой на лице, выронил котелок, и котелок покатился по мёрзлой земле с таким грохотом, будто рухнула колокольня. Немец заорал, я выстрелил и заорал сам:

– Уходим!!! – и толкнул языка вперед, к балке.

Заорал не он один. От лощины прилетела и простучала очередь, за ней вторая, пули защёлкали по бревенчатой стене сарая, брызнула щепа. Гурьев на бегу выдернул чеку и швырнул гранату за спину, во двор – рвануло, погоня на миг присела. Мы покатились вниз по склону, таща немца за шиворот, а сверху уже разгоралось: немец бил вслепую, но густо, трассы чертили темноту над головами.

– Хасанов! – крикнул я.

Равиль уже лёг. Винтовка Журавлёва легла ему в плечо так, будто он с ней родился – он выцеливал не суетясь, ровно, как делал это Тимофей, и бил редко. Первого, что выскочил на гребень с автоматом, снял сразу. Потом ждал, не дёргаясь, пока второй приподнимется показать своим направление – и снял второго. Гребень на секунду присел, вжался, и этой секунды нам хватило проскочить голое место.

– Куда⁈ – я на бегу потерял в темноте русло.

– За мной, командир, влево! – Аман нырнул в промоину, которую я и не разглядел, и мы посыпались за ним.

Я прямо на бегу огрызался из ППШ длинными, почти не целясь, на подавление. Гурьев поддерживал из МП, Равиль морщился – столько целей за спинами, а остановиться даже на секунду нельзя. Мы свалились в русло, в мёртвую зону, и покатились по нему прочь, а языка даже подгонять не приходилось – пулям в темноте без разницы, чья на человеке форма.

Отдышались уже у своих. Кузнецов сидел, отдувался, и на здоровенном чумазом лице его было написано то же, что в поле после танка – тихое удивление, что смог.

Язык оказался разговорчивым. Лев присел перед ним на корточки, поправил очки на бечёвке и заговорил тихо, почти по‑домашнему, а немец, часто моргая, выкладывал всё, что знал. Лев переводил, не поднимая головы:

– Штурм на рассвете. Этот участок, устье балки. Пехотный полк, при нём дивизион самоходок и рота танков вторым эшелоном. Пойдут, как рассветёт настолько, чтоб видеть цель. Обещали авиацию, если погода даст.

– Погода не даст, – я глянул на низкое, набрякшее небо. – Уже подарок.

Немец что‑то добавил, торопливо, заискивающе. Лев усмехнулся углом рта.

– Спрашивает, правда ли, что пленных у нас расстреливают.

– Скажи – работать будет, домой вернётся, – я поднялся. – И пусть людей по фюреру своему не мерит.

Дзагоев ушёл докладывать в штаб, поручив мне скучную часть – изложить всё то, что он изложит устно, в письменном виде: что видели, сколько насчитали, откуда ждать, чем усилен. Наш полк зашевелился ещё в темноте, забегали связные, потянулись к переднему краю расчёты. Знать заранее, где тебя ударят – половина боя. Вторую половину предстояло отработать своими руками.

* * *

Перед рассветом село затихло так, что было слышно, как оседает снег с обломанной ветки. Роту растянули по левому краю участка, встык с пехотой полка, по разбитым хатам и наспех подновленным окопам. Цораев со своими выкатил миномёты в лощинку за огородами и пристреливался по нашим же вешкам – по тем рубежам, что мы засекли ночью: устье балки, брод, изгиб дороги. Он цедил поправки сквозь зубы, глядя на мир как сквозь пристрелочную таблицу, и я знал: когда немец пойдёт, мины лягут туда, куда надо, а не туда, куда придётся.

– Пристрелялся? – спросил я, проходя мимо.

– По трём рубежам, – процедил Батраз, не оборачиваясь. – Пойдут – накрою.

Я прошёл по линии, приглядываясь к своим. Мужики ждали каждый по‑своему: кто дул на пальцы, кто в сотый раз перебирал патроны, кто просто смотрел в серую муть перед бруствером. Пантелей сидел на дне окопа, привалившись к стенке, и дремал с открытым ртом, как умеют только старики, повидавшие не одну войну. Колька в своём отделении хорохорился перед зеленью, показывал, куда класть гранаты, куда бутылки, и голос у новоиспечённого ефрейтора чуть подрагивал – не от страха, от важности.

– Не части, – сказал я ему тихо, чтоб не слышали салаги. – Подпускай ближе, чем хочется. И сам не геройствуй, ты теперь за них в ответе.

– Понял, командир, – кивнул он, разом посерьёзнев.

Гурьев рядом со мной прищурился на светлеющий восток.

– Ну, давай уже, зараза, – буркнул он. – Ждать хуже, чем драться.

Немец, понятное дело, не услышал, но дал. Сперва – арта: долгая, тяжёлая, перепахивающая передний край. Я вжался в окоп, накрыл голову руками, слушал, как земля прыгает и охает вокруг, и считал про себя – обычно вал длится, пока не выложат норму. Норму они выложили щедро. Один снаряд лёг так близко, что стенку окопа выдавило внутрь, засыпало ноги, обдало горячей вонью толовой гари. Потом огонь пополз в глубину, отсекая наши тылы, и в наступившей звенящей паузе от балки долетел гул и лязг.

– Идут! – крикнули слева.

Пошли по всей ширине устья: пехота накатом, за ней, переваливаясь через воронки, самоходки. Серые фигурки бежали пригнувшись, разворачиваясь в цепь, и над ними стлался крик – «Los! Los!». Я поймал в прицел «Мосинки» переднего, повёл, взял на полкорпуса вперёд и нажал спуск. Отдача толкнула в плечо. Есть. Рядом ударил пулемёт Колькиного отделения, застучали винтовки по всей линии.

– Цораев! – гаркнул я в сторону лощинки, хотя он и без меня всё видел.

Батраз накрыл. Брод – первый пристрелянный рубеж – вскипел разрывами прямо в гуще накатывающей пехоты, точно, как обещал. Цепь споткнулась, залегла, кого‑то раскидало, накат сбился с темпа. Ночная разведка принесла первые плоды, а я на секунду ощутил ту сухую рабочую радость, которая бывает, когда расчёт сходится.

Но самоходки катили дальше, а пехота, отлежавшись, снова полезла – злее. Бой навалился на село и рассыпался на куски: тут отбивают, там прорвались, где‑то уже гранаты и мат в упор. Я побежал по линии, от очага к очагу, туда, где горячее.

Самоходка вылезла из дыма боком к угловой хате, где сидел с бутылками расчёт. Один боец поднялся в окне, метнул на моторное – и промахнулся, стекло разбилось о лобовую броню, смесь растопила снег. Машина довернула и смела окно вместе с бойцом. Другую самоходку поймал противотанковый расчёт полка – ударили в борт, под рубку, она встала, окуталась дымом, и экипаж, полезший наружу, лёг под винтовками и автоматами, не пробежав и трёх шагов.

Хасанов работал из своего угла ровно и незаметно, если не знать, как смотреть. Я знал, и видел, как ложатся те, кто высовывается или командует: пулемётчика, высунувшего из‑за щитка лишний сантиметр каски, махавшего рукой унтера, наводчика у бортового люка. Винтовка Тимофея в чужих руках делала ту же работу, что и при хозяине – тихую, точную, смертельную. Тимофей бы, наверное, хмыкнул в усы.

Пехота меж тем просочилась по огородам, в обход левого края, туда, где линия редела после арты. Аман поймал меня за рукав, ткнул пальцем.

– Командир! Обходят, между хат ползут!

Я крикнул Гацоеву. Тот со своими метнулся наперехват, и в мешанине сараев и плетней завязалась короткая свалка – с выстрелами почти в упор, саперными лопатками, ножами и штыками. Гацоев вынырнул из неё один, отряхиваясь, левый край устоял, но двоих наших там оставили лежать.

А в центре линия едва не лопнула. Немец, потеряв броню, погнал пехоту в лоб, густо, и передние вломились в крайние хаты, где сидела наша молодёжь. Я услышал, как крик там сменился с нашего на чужой, и понял – продавили.

– За мной, кто есть! – я выдернул из‑за пояса гранату и рванул туда.

Со мной пошли те, кто оказался рядом: Гурьев, Пантелей, двое бывалых из второго взвода. Мы влетели в хату с тыла, через пролом. В дыму и полумраке чужие и свои свалялись в один клубок. Я швырнул гранату в дальнюю комнату, откуда лез немец, переждал, вошёл следом и добил то, что шевелилось. Гурьев работал ножом молча и страшно. Пантелей, вопреки годам, бил прикладом коротко и точно, без замаха, по‑стариковски экономно, и приговаривал что‑то под нос. Мы вычистили хату, вышибли немца обратно во двор, и линия в центре сомкнулась. На полу остались и наши, и чужие; разбираться, кто где, было некогда.

Кузнецова я увидел в этой каше на секунду. Здоровяк дрался толково – не по‑салажьи, а спокойно, экономно, как научился за две недели, что стоили иным двух лет: подпустил, срезал короткой очередью, добил прикладом полезшего через плетень. Осколок прилетевшей мины достал его, когда он менял диск. Кузнецов качнулся, сел на снег, будто вдруг устал, и завалился набок. Я мазнул по нему взглядом и побежал дальше, потому что впереди снова кричали, и работать было надо там.

Немец выдохся к середине дня. Последний накат был самым отчаянным, как и в прошлый раз: пехота полезла без брони, почти в рост, и мы клали её ряд за рядом, а она всё равно шла, пока не кончилась совсем. Где‑то за их спинами взмыла в небо ракета – зелёная, потом красная – сигнал отхода, дошедший слишком поздно до передних рядов. Дед Пантелей оказался в эти последние минуты рядом со мной и бил из трофейного карабина размеренно, прищурившись, показывая свой давний опыт. Немец откатился в балку, оставив на подступах к селу столько своих, что снег под ними почернел, и больше не пытался.

Я стоял среди битого камня и битого железа, чёрный, оглохший, и не сразу понял, что бой кончился. Живые сидели где стояли, вымотанные так, что не было сил ни говорить, ни радоваться. По улице уже ходили санитары, выбирая живых из‑под мёртвых, и работы им хватало до темноты.

Дзагоев нашёл меня у перекрёстка. Постоял рядом, оглядел поле, кивнул сам себе.

– Держим, – произнёс он негромко.

– Держим, – вздохнул я.

Радости не было, были усталость и холод. Подошёл Калюжный, встал рядом, не без кокетства вытирая штык‑нож некогда белоснежным платочком – трофей.

– Сначала мы держали Одессу, – сообщил он.

– Так, – подтвердил я.

– Потом – Севастополь.

– Так.

– Теперь – Орджоникидзе.

– Так.

– А дальше?

– А дальше портянки в сухости держать придется, а то немцев хер догоним, – ответил я.

Посмеялись, Калюжный скрутил всем троим, закурили. Откуда‑то выбрался дед Пантелей, подошел к нам, дымя здоровенной козьей ногой. С кряхтением опустившись на камушек, вытянул ноги и поделился:

– При царе как‑то потише тарахтело.

– Так автоматы, – развел я руками.

Дед покачал головой:

– Та я не о том.

– А о чем?

Пантелей отмахнулся, и я не стал спрашивать второй раз.

Глава 16

Дзагоев собрал нас в землянке за полночь, когда бугор с разбитой церковью на окраине уже вторые сутки сидел занозой в коллективной жопе полка. Немец взял его днём, малой кровью, и с тех пор оттуда, с полуобрушенной колокольни, корректировал арту так, что по нашему сектору нельзя было пройти в рост. Хуже того – бугор нависал над левым флангом полка, и пока он был у немца, весь фланг висел на волоске.

– В лоб не пойдём, – майор ткнул карандашом в схему. – В лоб положим роту и не возьмём: склон голый, сверху пулемёты, подходы пристреляны. Штаб дал добро на любые хитрости, но бугор надо вернуть до рассвета. Штурмгруппа – твоя, капитан. Я держу связь со штабом и резерв на подхвате.

Я нагнулся над схемой. Днём наши наблюдатели насмотрели на бугре немного: пулемёт в проломе паперти, второй – выше, у колокольни, наблюдателя на самом верху, который управлял огнём. Подходы с трёх сторон открытые, простреливаемые. С четвёртой, с тыла – обрыв и обрушенная стена церкви, откуда немец нас не ждал, потому что нормальный человек оттуда не полезет.

– Полезем оттуда, где не ждут, – я постучал ногтем по обрыву. – Сколько людей брать?

– Сколько нужно, столько и бери. Только помни – к свету на бугре должны сидеть мы, а не они.

Состав почти классический. Аман хорошо видит в потемках. Гацоева с Гурьевым на случай тихого снятия часовых. Цепкого альпиниста Чижа – на отвес, куда неподготовленный человек не залезет. Калюжный за мной в любую задницу лезет по умолчанию, потому что побратим. Хасанова с оптикой посажу подальше – к рассвету пригодится. Цораев с расчётом и матчастью пойдет следом, потому что позиция на бугре отличная. Дальше – дед Пантелей, потому что сильно просился, а я знаю – обузой старик не будет. Еще – отделение Кольки и десяток сборной солянки из «стариков».

Перед выходом я собрал всех, у кого горела хоть искра нетерпения, и остудил:

– Слушать сюда. В темноте своего от чужого не отличишь, пока не поздно. На левый рукав белые повязки надеваем, у всех проверю лично. Пароль – «Терек», отзыв – «Дон». Реагировать быстро, мать вашу, потому что тупить и переспрашивать в нашей ситуации нельзя. Всё, что брякает, – примотать, снять, оставить. Идём парами, пара друг друга не теряет. Кто отобьётся – сам виноват, искать не будем.

– А если немец повязку нацепит? – подал голос кто‑то из молодых.

– Тогда спросишь у него пароль, – хмыкнул Гурьев, не поднимая головы от ножа. – Он тебе на чистом русском и ответит.

Молодые нервно похмыкали. Колька рядом строил своё отделение – тех самых салажат из пополнения, с которыми возился вторую неделю – и повторял им вполголоса всё то, что я вбивал группе: держаться пар, не отрываться, повязку не терять. Самому мелкому, белобрысому Сеньке, у которого винтовка была чуть не выше его самого, он поправил ремень и хлопнул по загривку:

– За мной держись и делай как я. Понял? Не геройствуй, просто рядом будь.

Преемственность. И гоняет своих всерьез – не только сейчас, а так сказать глобально.

– Понял, дядь Коль, – серьёзно кивнул тот, и мужики вокруг заулыбались этому «дядь Коль».

Вышли в глухой час, когда ночь самая чёрная. Аман тёк впереди, и мы за ним – по руслу пересохшего ручья, по мёртвым зонам, которые он читал, как по писаному. Мороз стоял такой, что дыхание оседало инеем на воротнике, и снег под ногами, казалось, скрипел так, что было слышно и в Берлине. Ерунда – я даже сердце свое громче слышу, чем этот снег, а про дыхание штурмовой группы и тем более стук далекого чужого пулемета и говорить нечего.

Разок над бугром с шипением взмыла осветительная ракета, и мы попадали в снег, вжались, замерли. Белый мертвенный свет пополз по нам, по камням, по вытянутым дрожащим теням, и я лежал, не дыша, вжимаясь щекой в наст, пока он не догорел. Погасла – и темнота ударила по глазам плотнее прежнего. Аман выждал, поднял руку, и мы двинулись дальше.

У самого подножия он снова замер, показал два пальца и чуть вправо. Немецкая пара шла нам наперерез – смена или обход – и мы вжались за камни, пропуская её мимо. Двое прошли шагах в десяти, переговариваясь вполголоса, зевая, не чуя нас – один поскрипывал сапогами, другой шмыгал носом. Прошли. Мы выдохнули и поползли дальше.

Боевое охранение немец выставил у подножия, в старой воронке. Двое. Гацоев с Гурьевым ушли в темноту настолько беззвучно, насколько позволял снег, и через минуту вынырнули обратно, протирая лезвия снегом. Воронка молчала, мы пошли дальше.

У самого бугра я разделил группу. Основная часть – в лоб на склон, тихо, ползком, до последнего. Цораев с трубами – за ней, а Чиж с концом верёвки и двумя бойцами – в обход, к тому месту, где обрушенная стена уходила вверх почти отвесно.

Чиж полез. Снизу я его почти не видел – только слышал, как осыпается из‑под рук мелкий камень, да чуял, что он там, наверху, крадётся по краю колокольни, где темнела фигура наблюдателя. Немец смотрел в другую сторону, на наши тылы, ждал рассвета, чтоб снова поливать нас хорошо скорректированным огнём. Он так и не обернулся. Тень наверху качнулась, слилась с ним на миг, и наблюдатель беззвучно осел набок. Чуть погодя сверху свесился конец верёвки.

Мы полезли и, когда первые уже перевалились через пролом, внизу, в блиндажах, еще спал ничего не подозревающий враг. Наполнив легкие морозным воздухом, я жестами показал мужикам готовиться, на секунду зажмурился, настраиваясь, и швырнул в черный зев ближайшего блиндажа гранату. Грохнуло, и почти сразу грохнуло у соседей – группа ударила разом.

Из блиндажей полезли полуодетые, ошалелые спросонья немцы, и мы били их в упор, ножами и очередями, по вспышкам, в тесноте руин. Гацоев работал молча и страшно, возникая из темноты за спинами. Гурьев свалил одного, полоснул второго и уже тащил из подвала третьего за шиворот. Аман коротко бил с колена, экономно, по одному патрону.

Немец опомнился быстро, огрызнулся, темнота вскипела встречным огнём, и бой рассыпался на десяток слепых схваток – кто где, свой‑чужой на слух, и надеяться на то, что неплохо видимые белые полоски на рукавах защитят от дружеского огня, стало некогда. Первый раз опробовать сигнал лично удалось совсем скоро, когда я налетел на кого‑то в проломе грудь в грудь.

– Терек! – рявкнул я, вскинув ствол.

– Дон! – выдохнул тот, и мы оба не выстрелили.

В дальнем углу немец заперся в подвале церкви и бил из двери длинными, не давая подойти. Я подобрался сбоку, по стенке, выдернул чеку, отсчитал два и закатил гранату вниз по ступеням. Ухнуло, из проёма пыхнуло пылью и толовой гарью, и тех, кто там ещё стонал, добили без меня.

А наверху, на колокольне, вдруг ожил и загрохотал пулемёт – немец с соседней позиции, из‑за оврага, ударил по бугру наугад, длинными, накрест. Трассеры захлестали по пролому, по стене, по тому самому краю, где Чиж только что показывал нашим путь. Я поймал его взглядом на миг в этом рваном свете – маленького, вёрткого, у обреза стены – а в следующий миг очередь прошла по колокольне, и Чиж сорвался вниз, в темноту, без крика. Просто был – и нет.

Искать было некогда. Мы дожали блиндажи, вычистили руины, добили тех, кто ещё огрызался, и к тому часу, когда бугор затих, он был наш. Немцев положили всех; кто пытался уйти вниз по склону, того сняли на бегу. Я вытер рукавом лицо, огляделся в темноте на битый камень и на своих, приткнувшихся по щелям, и понял, что взять – взяли. Оставалось удержать.

Немец не смирился – бугор ему очень нравился, и он хотел отобрать его обратно до света, пока темнота работала на него так же, как только что сработала на нас, и полез отбивать – снизу, из оврага, накатом.

Первый накат мы встретили гранатами и огнём в упор, по звуку, по мелькнувшим на склоне теням. Цораев уже затащил наверх свои трубы и клал мины по подходам – без пристрелки, почти вслепую, но на удивление результативно: накат захлебнулся в разрывах у подножия и наших очередях.

Второй пошёл злее, с двух сторон разом, и в темноте почти продавил. Немец влез в руины с фланга, где держали опытные, вышиб их из крайнего пролома и закрепился в нём – а пролом этот держал весь бугор, из него простреливалась вся оборона насквозь. Отдать его значило отдать всё.

– За мной, кто есть! – я собрал тех, что были рядом, и мы пошли выбивать немцев второй раз за час.

Слепая свалка в тесноте камня – приклады, штыки, хрип, чужое дыхание в лицо. Я разрядил остаток диска в мелькнувшую тень, дальше бил прикладом, а когда приклад увяз – подхватил с земли чужой штык‑нож, потому что перезаряжать было некогда. Кто‑то навалился сзади, в темноте – я успел рявкнуть пропуск, услышал в ответ «Дон», и не пырнул своего в последний миг. Гурьев работал рядом молча и страшно, Гацоев зашёл немцу за спину из темени, и мы вырвали пролом обратно, заплатив за это еще троими.

Воспользовавшись паузой, я перевёл дух, вжавшись мокрой спиной в холодный камень. Сердце колотилось где‑то у самого горла. Гранаты кончались – я слышал, как все реже гремят разрывы, и всё чаще идёт в ход железо накоротке – штык, приклад, сапёрная лопатка. Пантелей оказался у пролома рядом со мной и бил из трофейного карабина, ловя чужие вспышки, приговаривая под нос что‑то стариковское, будто не в бою был, а дрова во дворе колол. Рядом с таким дедом и самому дышалось ровнее, а расслышанное «У, немчура, под Танненбергом мало вас положил, так теперь доберу!» вызвало неуместную улыбку – гештальт дед закрывает.

Пока была передышка, я прошёл по линии – поглядеть, где тонко. Колька держал свой край, самый тяжёлый, тот, откуда немец лез настырнее всего. Я слышал его сквозь звон в ушах – севший, злой, но упрямый голос: «Не части! Подпускай! По вспышке бей, по вспышке!». Их там оставалось меньше, чем в начале ночи – я отметил это краем сознания, мельком, и побежал дальше, туда, где снова закипало, не успев ни пересчитать их, ни понять, скольких уже нет – край держится, а с остальным разберемся потом.

Уже перед рассветом, немец полез ещё раз – устало, но упрямо, зная, что времени у него в обрез. Гранат не было вовсе. Мы встретили его тем, что осталось: последними патронами, штыками, камнями, голыми руками. Пантелей свалил полезшего прикладом, крякнул, выругался на больные локти, перезарядил. Кто‑то из молодых заорал дурным, срывающимся голосом и всадил штык в немца, переваливавшегося через камни. Отбились и на этот раз – на зубах, на злости, на том, что отступать было некуда.

К рассвету, когда небо на востоке из чёрного стало сизым и тени обрели края, стало понятно – как минимум сегодня немцы нас отсюда не выбьют. Хасанов, выждавший свой час, лёг с винтовкой Журавлёва и заработал ровно, редко: он снимал тех, кто высовывался командовать, гасил их одного за другим, мы помогали, растягивая остатки патронов, и это сильно подкосило энтузиазм нацистов – они откатились в овраг, оставив своих на склоне, и больше не пытались.

Подошла смена – стрелковая рота полка – закрепились, поволокли наверх пулемёты, растащили по щелям запас патронов. Я стоял на изуродованном пулями и осколками камне у колокольни, чёрный, оглохший, усталый, и смотрел, как встаёт над Кавказом мутное зимнее солнце. Взяли и удержали. Немцу выбили ещё зуб, левый фланг полка больше не висел на волоске. Радости не было – только знакомая свинцовая тяжесть, что приходит, когда отпускает.

Дзагоев поднялся на бугор с первой сменой, оглядел руины, битый камень, немцев на склоне, наших по щелям. Постоял, кивнул сам себе.

– Взяли, – произнёс он негромко. – И удержали. Гуров будет доволен, фланг ему развязали, – он глянул на меня. – Потери?

– Считаем ещё, товарищ майор, – отозвался я, и по тому, как он поджал губы, понял: он и без счёта видит, что дорого.

Чижа нашли под колокольней, в снегу. Хороший был альпинист, до последнего лез туда, куда другой бы не сунулся. Нашли и других. Отделение Кольки полегло целиком. Все его салажата, за которых ему впервые в жизни пришлось отвечать, остались на этом бугре. Их выносили одного за другим и клали в ряд у паперти. Белобрысого Сеньку, которому Колька передал мое давнее «за мной держись», принесли последним.

Колька стоял в стороне, у стены, и молчал. Не плакал, не ругался – смотрел, как их укладывают, и по лицу его, серому, застывшему, я читал всё, чего он не говорил. Он считал, что это он их положил. Что если бы командовал получше, если бы был не вчерашним ефрейтором с кривыми лычками, а настоящим, умелым командиром – они были бы живы.

Я подошёл, встал рядом.

– Понимаю, Коль, – положил пацану руку на плечо. – Помнишь, сколько нас было там, в Севастополе? Самый опасный край держали, и – удержали.

Колька сбросил мою руку с плеча и огрызнулся:

– Сам знаю.

Голос был чужой – ровный, взрослый, без единой мальчишеской нотки.