Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 38 страниц)

Нож Гарика – в руку.

В голове прокручивал: подойти со спины, левой рукой за рот, правой – в шею снизу вверх. У него в руках карабин или пистолет, неважно – он не успеет поднять. Если он один – закрыть рот сильно, не дать крикнуть. Если рядом второй – Калюжный его берёт одновременно. Если что-то пойдёт не так – Сашка стреляет, мы рвём в обратную сторону.

Я выглянул перед последним кустом. До двоих было метров пять. Я их теперь видел: один сидел на корточках, курил; второй стоял, положив руки на висящий на шее бинокль и что-то тихо говорил. У того, что сидел, на коленях лежал карабин. У стоящего – кобура с пистолетом на ремне.

С другой стороны холмика – лёгкое движение. Калюжный на позиции.

Я выждал секунду. Сидящий поднёс папиросу к губам – рука у него поднялась к лицу, голова чуть откинулась.

Вдохнув, я пошел.

Три шага – он не успел даже начать оборачиваться. Я левой рукой накрыл ему рот сверху, правой – в шею снизу. Нож вошла легко, а потом уперся. Я нажал. Часовой дёрнулся, папироса упала.

Слева я услышал короткий хрип – Калюжный сделал то же со вторым. Звук тела, оседающего на землю.

Тишина. Я опустил труп на землю, вынул и вытер о его форму нож.

Выпрямился. Калюжный поднялся с другой стороны.

– Хорошо работаете, товарищ мичман, – похвалил я и подошел к ящику.

На нем стоял полевой телефон с воткнутым проводом. От разочарования я выматерился и пожаловался:

– Я думал, что тут радио!

Резко обернувшись на шум, я увидел Равиля и расслабился.

– Больше не делай так, – предупредил на будущее.

– Виноват, – буркнул он с довольным видом.

Тихий, а Сашку я слышу справа – с пары метров где-то. Неплохо.

Калюжный тем временем обыскивал наблюдателя. Бинокль, планшет (карта в наличии – Петро показал мне ее уголок и убрал обратно) – отлично. Винтовка и нож – понятно. наблюдателя, две винтовки, два ножа и…

– Сань, вроде твой размер.

…Почти новые сапоги пацану.

– Старые не бросай, – предупредил Сашку Калюжный. – Бережной на то и Бережной.

Тихо посмеялись, но расслабляться нельзя – я быстро обыскал часового, Петро дошмонал наблюдателя, Равиль пошерудил в ящике под телефоном – две гранаты – мы распихали добро по вещмешкам для вдумчивой дележки у костра, и я презрительно посмотрел на полевой телефон. Старый, с круглой ручкой сбоку. Нахер ты нужен? Но придется взять – старлею покажу, пусть тоже погрустит.

Я достал нож, перерубил провод…

– Цепляй, – указал Сашке на телефон.

Тяжёлый, килограмм пять. По очереди нести будем.

* * *

Метров за триста до нашей передней мы услышали выстрелы.

Не наши. Откуда-то справа, у соседей. Ракета поднялась в небо – белая, осветительная. Петро выматерился.

– Ниче, – успокоил я. – Не на нас.

Но лучше ускориться. Метров за сто до позиции я остановился:

– Свои!

Почти паническая возня дала понять, что караульная служба несется плохо.

– Свои? – через пару секунд напряженно переспросил часовой.

– Свои, – подтвердил я. – Сидорин.

– А! – расслабился он. – С возвращением. Удачно?

Мы перевалили через бруствер. Я аккуратно опустил телефон – метров за сто до позиции забрал, чисто покрасоваться – на дно окопа:

– Во, добыли!

Часовой уважительно цокнул языком. Сашка плюхнулся рядом со мной, тяжело дыша. Калюжный – ровно, как будто не бегал. Хасанов – почти бесшумно.

– Бережной заставит делиться, – сказал я своим по пути. – Поэтому добычу смотрим прямо щас, – свернул в тень чьей-то ячейки.

Сане – сапоги, уже вручены, поэтому стальные часы отходят Равилю. Татарин взял спокойно, надел. Петро не без гордости посмотрел на часы собственные – серебряные, на Дальнике нашел. Табак – на равные доли.

– Бросал бы ты курить, пока молодой, – посоветовал Калюжный Сашке.

Початая пачка папирос – всем по две, мне – ни одной, потому что я забрал стильную перьевую ручку из планшета наблюдателя.

– Бедно жили, – вздохнул Петро, потому что на этом трофеи кончились. – Винтовку себе беру.

– Это с Бережным сам договаривайся, – хохотнул я.

* * *

Сонный Кравченко сидел и пил чай. Мешки под глазами, морщины на лбу.

– Двое снято, аппаратура взята, провод перерезан, – докладывал я. – Документы здесь, – выложил планшетку на стол. – Бинокль у Калюжного, штатный я сдам на склад. Стволы – туда же.

Кравченко молча разворачивал планшетку. Достал блокнот и карту, посмотрел.

– Хорошо, – сказал. – Комбату передам, он разберется. Потери?

– Пара сапог, товарищ старший лейтенант – не донесли, боец – в трофейных.

«Хитрожопости», как говорит Бережной, или «армейской смекалке», как говорю я, пацан тоже учится, поэтому сапоги «потерял» на середине пути.

Кравченко изобразил что-то похожее на улыбку.

– Хорошо, – посерьезнел. – По-хорошему, я должен доложить о тебе комбату, для перевода в разведвзвод, но буду честен – здесь ты нужнее.

– Понимаю, товарищ старший лейтенант, – кивнул я.

У батальона другие задачи, а вот так, поблизости, точечно, работать некому. А еще я не хочу светиться. С этим уже частично провал, но не помирать же под минометом было?

– Не понимаешь, – покачал головой старлей. – У меня половина роты – пацаны. Им нужен кто-то, кто может показать, как воевать с холодной головой.

В груди неприятно шевельнулось. Мне-то плохо, а этому, из учебки пацанов в землю класть каково?

– Иди отдыхай. Утром поговорим.

Вспомнив о важном, я настучал на часовых:

– Товарищ лейтенант, почти на рукопашную к третьему посту подползли. Вчетвером. С телефоном.

– Разберусь. Все?

– Так точно!

* * *

Когда я вышел из землянки старлея, ночь уже отступала. Восток серел. Калюжный стоял за углом, ждал.

– Ну?

– Похвалили.

– Та лана.

– Угу.

Он молча достал из вещмешка свёрток. Развернул. Сало – желтоватое, с чёрной перчинкой, в обёртке из старой газеты. Кусок ломтя серого хлеба к нему. Небольшой ножик.

– Откуда?

– Та звидки. У земляка вчера выменял на флаконы спирта.

– Какие флаконы?

– Та после Дальника выменял у санитаров.

Я хмыкнул.

– Растёт хозяйство, Петь.

– Растёт, Васько.

Мы сели на брёвна за землянкой. Калюжный отрезал две тонких пластинки сала. Положил на хлеб. Протянул мне.

Я взял. Сало было холодное, жирное, с чесноком и перцем. Хлеб – кубанский, плотный. После трудной ночи, после древнего телефона, после сухого «иди отдыхай» от Кравченко – то, что нужно. Мы жевали молча.

На востоке стало светлее. Где-то закричал петух – в Дальнике, наверно. Степь начинала просыпаться.

– Васько.

– М?

– Сам-то чайкой умеешь?

– Не-а, – улыбнулся я.

– Поучу.

– Поучи, Петь.

Мы доели сало, Калюжный вытер нож о траву.

– Спать?

– Спать.

И мы пошли спать.

От автора: если книга вам нравится, поставьте ей пожалуйста лайк. Заранее большое спасибо!

Глава 8

После вылазки Кулик поощрил нас суточным отдыхом в тылу – вменяемые у нас командиры, дают бойцам отдохнуть после серьёзной работы. Та же балка километрах в семи от позиций, что и в прошлый раз. Отличие – большое серое сооружение из нескольких сшитых вместе палаток. Из торчащей трубы валил густой дым. Рядом – пяток бочек с водой, под ними – костры.

Баня! Полевая баня! При виде ее я чуть не ускорил шаг и не начал раздеваться заранее, но я удержался и даже не попытался реализовать ефрейторский чин для прохода вперед – в бане все равны.

Проходящий мимо куда-то по своим делам Бережной на всякий случай напомнил «контуженному»:

– Через час – обед, в два – построение. Разрешаю пропустить обед.

– Спасибо, товарищ старшина!

Юморист.

Я стоял рядом с Калюжным и Сашкой. Сашка снял трофейные сапоги, не забывая стрелять глазами по сторонам – всем ли хорошо видно? – и чистил их тряпочкой, чтобы после бани ходить в блестящих.

– Э, третий взвод!

Я обернулся. Из очереди махал Владимир – усатый, мордатый, голый по пояс, кожа белая там, где её солнце не достало. На груди вытатуированный, старый, выцветший крест.

– Здорова! – махнул я.

– Ко мне давайте, я тут место держу.

Я подошёл. Калюжный с Сашкой пристроились следом.

– Радио-то взяли? – спросил Владимир.

– Не радио, телефон. Аппарат старый.

– Не лучше нашего, выходит, – хмыкнул он.

– Это да.

Я ждал, что усатый спросит о том, почему я его не взял, но он не спросил – понимает.

Очередь подвинулась. Из палатки выкатилась стая распаренных бойцов. Один из них зашатался, чуть не упал – его подхватили под руки.

– Трохи перегревси, – прокомментировал Калюжный и подколол Сашку. – Смотри, учись.

– Да я в баню всю жизнь ходил! – отмахнулся пацан и похвастался. – Дядь Володь, смотрите какие сапоги с румына снял!

– Добрые, – с улыбкой ответил Владимир и подмигнул мне.

К нам подошел задержавшийся где-то Хасанов. Покивали друг дружке. Молчит, и ладно – бывают такие люди, которые говорят слов двадцать в год, и все по делу.

* * *

В палатке пахло мокрым деревом, паром, дёгтем и мылом. Пар висел плотный, через него было едва видно на три шага вперёд. На лавках мылись человек двадцать – кто стоя у ведер и бадей, кто сидя, кто плескал на себя из ковшика.

Сначала – парная. Вот вроде лето на дворе, и лето – жаркое, но все равно такое чувство, будто сырость и холод впитались в косточки. Теперь – выходят. После парилки мы нашли свободное место и приступили к делу. Намылив голову, я зажмурился от легкого, приятного покалывания – наконец-то нормальная помывка, а не ручей или бадья с холодной водой! Смыв голову, я протер глаза и увидел спину Петро. На ней – огромная, во всю спину почти, татуировка с силуэтом корабля.

– Хера се! – оценил я. – Крейсер?

– А то ж! – отозвался Калюжный. – «Красный Кавказ» мой. В Севастополе кажись нынче, на ремонте. Но это – другой, а мой – вон он.

– Я тоже наколку хочу! – заявил Сашка. – Но крейсер мне, наверно, нельзя?

– Куды тебе корабль, сухопутному? – хохотнул Калюжный. – Чобит трофейный наколи – в самый раз буде.

Поржали, Сашка обиженно гремел ковшом.

Помывка заняла минут двадцать. Я смыл с себя пыль, пот, чужую кровь и порох – всё, что въелось за две недели и что не получилось смыть раньше. Приятная тяжесть в теле и голове обещали крепкий, здоровый сон, но сначала нужно пообедать.

Баню мы покинули как зашли – вместе. Калюжный принялся делать зарядку у входа, Володя, довольно отдуваясь в усы, уселся на бревнышко обмахивать себя полотенцем, Сашка тут же принялся наматывать портянки, чтобы поскорее надеть трофей. А я увидел в очереди политрука. Узнал не сразу – Мальцев в простой рубахе, в галифе с подтяжками, босой и без очков. Не лезет вперед, хотя мог бы.

– Здравия желаю, товарищ политрук, – поздоровался я.

Близоруко прищурившись, Мальцев меня узнал:

– Здравия желаю, товарищ ефрейтор. Как там? – кивнул на баню.

– Балдеж третьей ступени, – оценил я.

Мальцев тихо рассмеялся и спросил:

– Товарищ ефрейтор, вы очень красноречиво молчите во время политзанятий.

– Не понял, товарищ политрук, – соврал я.

– Молчите так, словно вы уже все слышали и знаете, – объяснил он. – Когда я говорю о неизбежности победы, на вашем лице отражается уверенность. Слишком уверенная уверенность.

– Не понимаю, товарищ политрук, – развел я руками. – Победа, очевидно, будет за нами.

– За нами, – признал он. – А когда я рассказывал о том, что наши враги в массе своей – такие же рабочие и крестьяне, на вашем лице была скука. Вы не чувствуете классовой солидарности?

– Я не верю в возможность распропагандировать «снаружи» отмобилизованных врагом рабочих и крестьян, – признался я. – И не вижу смысла лишний раз напоминать себе о классовой солидарности. Когда закончится война, я с радостью буду брататься с разгромленными врагами, а пока – да, мне не нравится слушать о том, что они – такие же люди, как мы. Это слишком очевидно и одновременно бесполезно.

– Я услышал вашу позицию, – задумчиво кивнул политрук. – И, полагаю, для вас она сейчас единственно верная.

– Так, товарищ политрук, – подтвердил я. – Разрешите идти?

– Ступайте.

Я пошёл, а Мальцев остался стоять в очереди.

* * *

Обед был тёплый и обильный – перловка с мясом, чёрный хлеб, чай с сахаром, по куску. Сахар был мелкий, серый, не пиленый. Бойцы радовались как дети – сахар здесь нынче местах большая редкость.

Я сидел с Калюжным, Сашкой и Равилем у костра. Особый статус нашей маленькой группы словно окружил нас невидимым, но осязаемым для остальных барьером, и народ к нам с вопросами не лез. Сашке это было обидно, и он как будто призывал желающих, с улыбкой обмениваясь кивками с бойцами.

Когда я доел кашу до половины, экономно запивая в кои-то веки сладким чаем, из-за полевой кухни вышел Бережной:

– Сидорин!

– Я!

– Иди сюда.

Хоть бы доесть дал! Поставив котелок и чай, я подошел к старшине.

– Пополнение пришло, – сообщил он. – В нашу роту – четверо. Во взвод ваш – двое. Кулик одного тебе в отделение пришлет.

– Так точно, товарищ старшина. Молодой?

– Та как сын полка наш, – кивнул на Сашку бережной. – По документам – восемнадцать, но на вид не дашь.

Эх, пацаны. Зачем торопитесь? Знаю зачем, и от этого горько.

– Понял, товарищ старшина. Где искать молодого?

– Сам найдет, – отмахнулся он. – Он после учебки, дикий совсем. Ты его подучи, а то строевым в атаку пойдет и помрет без толку.

– Сделаем, товарищ старшина, – пообещал я.

Прибывший паренек действительно был мелковат – на голову ниже меня, а Василий-то совсем не великаном был. Тощий. Шея длинная. Гимнастёрка великовата – закатана на запястьях. Пилотка набок. Глаза светло-серые, удивлённо-внимательные. Лет ему было точно не восемнадцать. И не семнадцать. На вид – шестнадцать, может, начало семнадцатого.

– Товарищ ефрейтор, Красноармеец Шумилин прибыл в распоряжение! – вытянувшись, козырнул он.

– Добро пожаловать, боец, – козырнул я в ответ и спросил. – Как звать?

– Николаем, товарищ ефрейтор! Колькой!

– Котелок есть?

– Так точно, товарищ ефрейтор!

– Тише, не на плацу, – убавил я ему громкость. – Задача первая – с котелком сходить до полевой кухни и получить кашу.

– Так точно, товарищ ефрейтор! – тише, но не намного, ответил Шумилин и реально строевым шагом пошел за кашей.

– Салага, – «солидно» цыкнул Сашка.

– Салага, – согласился я. – Сейчас придет, и я его к тебе прикреплю. Будешь учить. Он накосячит – с тебя спрошу.

– А че я-то сразу, Вась? – не захотел он. – Молодой, необученный, а я за него огребай?

– Армия, Сань, – хлопнул я его по плечу. – Ты что, до Берлина в красноармейцах ходить собрался?

Сашка похлопал глазами, немного подумал о перспективах вернуться домой не простой пехтурой, а командиром и решительно покачал головой:

– Не хочу. А как?

– Да как? – развел я руками, заодно зацепив свой котелок. – Я – вон, уже ефрейтор, командир отделения. Петро скоро моим замом будет. Будете, товарищ мичман?

– Шо бы и нет? – пожал плечами Калюжный.

– А я? – спросил Сашка.

– А ты – на перспективу подумай, – предложил я. – Однажды я стану сержантом, товарищ мичман – ефрейтором. Кем станешь ты в этом случае?

– Замом? – догадался Сашка.

– Вот! – кивнул я. – Но чтобы стать хотя бы замом, нужно себя зарекомендовать, научиться нести тяжелую командирскую ношу. Понял?

– Так точно, товарищ ефрейтор!

Колька вернулся с кашей, Сашка подвинулся и похлопал по бревну:

– Сюда давай, боец! Поделюсь с тобой армейской смекалкой.

Новобранец посмотрел на меня.

– Прикрепляешься к Александру Малявину, – кивнул я. – Сашка высотку брал, потом – на Дальнике выстоял в рукопашной, а вчера мы провели диверсию, ликвидировав вражеский НП. Слушай его.

– С трофеями вернулись! – вытянув ноги, Сашка покачал сапогами.

– Слушаюсь, товарищ ефрейтор! – козырнул Колька.

– Значит так, – солидно начал Саня «курс молодого бойца». – Сперва расскажу, че делать при артиллерийском накате…

Я доел, пацан успел за это время поделиться первой частью военной мудрости – даже поправлять не пришлось – и спросил:

– Сколько тебе, Коль?

– Восемнадцать, товарищ ефрейтор.

– Знаемо мы ваши «восемнадцать», – без радости хмыкнул Калюжный.

– Хер с ним, – решил я. – Восемнадцать – значит восемнадцать. Откуда?

– Из учебки Самарской, товарищ ефрейтор.

– Мне с учебки нихера кроме стрельбы не пригодилось, – поделился Сашка.

Я отвесил ему легкий подзатыльник:

– Не сквернословь при старших по званию.

– Виноват, товарищ ефрейтор!

* * *

После обеда я повёл Кольку в нашу землянку. Сашка увязался следом – под предлогом, что ему «тоже надо». Хасанов в это время сидел у входа в землянку, точил нож. Перевелся в отделение – я перед отходом в тыл Бережного попросил посодействовать.

– Колька, это Хасанов Равиль. Татарин из Казани. Попусту не треплется, за него говорит его нож.

Равилю характеристика понравилась, и он даже протянул Кольке руку.

– Здравствуйте, – пожал тот.

Хасанов кивнул и вернулся к ножу.

– Землянка наша, – сказал я. – Вот эти нары занимай, – указал на те, что раньше принадлежали Гарику. – Сверху – я, напротив у нас Саня с Петренко. Там – товарищ мичман с Владимиром. Дальше – Загоруйко с Равилем. Вместе – гордость южного фронта, победоносное третье отделение.

– Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться? – влез Сашка.

– Разрешаю.

– Товарищ ефрейтор, разрешите занять нары Гарика?

Не хочет «салаге» отдавать такое место, и не только потому, что я сплю над ним.

– Разрешаю. Колька – занимаешь Сашкины нары.

– Хорошее место, уютное, – кивнул Саня.

– Так точно, товарищ ефрейтор, – уныло козырнул Колька.

Я оглядел почти пустую землянку. Нужно будет собрать свое отделение, немножко подучить тому и другому. Займусь.

– Винтовку-то чистил? – спросил Сашка, когда Колька бросил свой вещмешок на нары и поставил «мосинку» в пирамиду.

– Чистил, – буркнул пацан.

– А разбирал?

– Разбирал.

– А под огнём собирал?

– Под огнём – нет.

– Вот! – важно заявил Сашка так, будто всю жизнь под огнем только чисткой и занимался. – Ты её под огнём собрать сможешь?

– Не знаю.

– Не знаешь, – Сашка укоризненно вздохнул. – Плохо. Сейчас покажу, – он сцапал свою и Колькину винтовки и подсел к новобранцу. – Давай, разбираем, а я буду голосом имитировать огонь. Тра-та-та-та-та…

Я от греха подальше вышел из землянки, заткнул рот руками и рассмеялся. Следом выкатился Калюжный – в такой же конфигурации. Просмеявшись, он вздохнул и посерьезнел:

– Та шо ж это такое? Одному восемнадцать нема, и другому нема. Не отделение, а детский сад.

– Сашка чутка постарше, – заметил я.

– Та вони оба врут, – отмахнулся Петро.

– Я бы тоже врал, – вздохнул я.

– И я, – согласился он и улыбнулся. – Надулся наш диверсант – вин-то не с учебки, обстрелян.

– Надулся, ага, – улыбнулся я. – Ниче, полезно – пусть старшим себя научится чувствовать. Башке полезно.

– Сопрут сапоги у дурака, дохвастается, – предположил Петро.

– Могут спереть, – согласился я.

Все мы люди.

– А ты шо, педагог? – вдруг спросил Калюжный.

– Не, – покачал я головой. – Просто детдомовский.

В обеих жизнях.

– А, – кивнул Петро и больше не спрашивал.

* * *

К вечеру балка заполнилась дымом – бойцы грели воду и готовили у кого что было на индивидуальных кострах, кто-то стирал гимнастёрки, кто-то спал. Я сидел у нашего костра и смотрел, как Хасанов точит нож – не свой, чужой.

– Чей? – спросил я.

– Кулика.

– Просил?

– Я просил, – ответил Равиль.

Понимаю.

Хасанов работал точильным камнем медленно, с размеренными движениями. Каждый штрих – одинаковой длины. Я понял, почему Калюжный его рекомендовал на вылазку. Такие руки в темноте не ошибаются.

Колька с Сашкой пришли к костру через час. У Кольки винтовка была разобрана и собрана уже трижды – он мне об этом гордо доложил. Сашка стоял рядом с видом инструктора, который в меру гордится учеником.

– Молодец, – сказал я Кольке. – Завтра ещё с Сашкой поработаешь. Под его командой.

Сашка надулся ещё больше.

– Товарищ ефрейтор, разрешите спросить? – козырнул новобранец.

– Разрешаю.

– Какие приказы по службе на ближайшее время?

Я улыбнулся.

– Сегодня – отдых. Завтра в шесть – подъём, построение. Дальше – что товарищ лейтенант скажет. Сейчас – ешь ужин и спи.

– Слушаюсь.

– Колька.

– Я, товарищ ефрейтор!

– Вне строя можно попроще, – подмигнул ему я.

– Спасибо, дядь Вась! – просветлел пацан, приняв оптимизацию за поощрение.

На здоровье – на передовой поводов для радости у нас всех станет сильно меньше.

* * *

Ночью в землянке стояла уже привычная смесь звуков – храп с трёх сторон, кашель, бормотание во сне. Сашка подо мной дернулся, тихо застонал и затих. Колька долго ворочался, пока не привык и не вырубился. Калюжный спал ровно, Хасанова вообще не было слышно – то ли спал, то ли смотрел в потолок, не понять.

Я лежал на спине, смотрел в темноту. Вспомнил Гарика. Вспомнил его лицо за секунду до выстрела. Вспомнил, как зажимал ему горло платком. Платок я постирал, но до конца такое не отстирывается. Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра – снова работа.