Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 38 страниц)
Морпех 3: Кавказ
Глава 1
Через две удручающе короткие, наполненные безделием, горячим питанием и баней недели нас, отдохнувших и подлеченных, отправили из прибрежного городка вглубь, к фронту. Дорога ползла вверх, в горы, и горы эти всё росли, росли, пока не упёрлись вершинами в облака. Красота и необъятность Кавказа наполнили душу трепетом, а вокруг простирались настоящие громады – в снеговых шапках, в ледниках, в скалах, уходящих в небо так, что задирать голову было больно. Хребет за хребтом, отрог за отрогом, а где‑то впереди, над самой дорогой, в недосягаемой выси белел огромный снеговой купол – Казбек, как мне сказали. Стоял над ущельем, как часовой над воротами, и за теми воротами лежало Закавказье.
– Вот это горы, – уважительно сказал Калюжный, задрав голову. – Это тебе не Крым. Тут заблудишься – год искать будут.
– И не говори, – кивнул я. – Цена ошибки растет.
– Значит не будем ошибаться, – подключился Журавлев, которого я успешно выпросил себе в группу.
Другая земля – другая война. Суть‑то в виде необходимости навязать политическую волю «партнерам» посредством вооруженных людей не меняется, но в таких горах мне еще этим заниматься не приходилось. Я знал, чего стоят степи, крымские горы и прочее. Знал, как с ними работать. Здесь… Здесь разберемся.
Обстановка не секрет ни для кого – политруки регулярно рассказывают личному составу, где он и за что воюет. Пока мы с мужиками партизанили, немец на Кавказе пер вовсю, к критически важной цели – к нефти. Будучи пришельцем из будущего, я знаю, что нефти немцы не видать, но будучи бойцом РККА, я знаю и иное – не сам по себе немец зубы обломает, нам придется помочь ему это сделать.
Грозный и Баку – главные точки, без которых не ездит техника и не летают самолеты. Немец рвался сюда через перевалы и вдоль Терека. Говорят, что Гитлер так своим и заявлял – не возьмем, мол, нефть – проиграем войну. Как следствие, Рейх гнал сюда отборные части. С компромиссом, конечно, чтобы совсем другие направления не ослаблять, но здесь уже наслышаны о специально обученных горных егерях, которые уже успели попробовать себя в реальном деле в Альпах.
Где‑то там, далеко на западе, егеря влезли на двуглавый Эльбрус и воткнули там свой флаг. А по равнинам, в долинах, немец шел танками, ломясь в Орджоникидзе. Там – главный, бронированный удар, а здесь, где дорог почти нет и быть не может, война будет немного честнее, между двуногими, которым предстоит потягаться волей, выучкой и правотой.
Меня‑то зловещий флер «Эдельвейса» не пугает – видели мы армейские понты, видели разгоны в Интернете, сталкивались с некоторым превосходством в снаряге, но суть не менялась никогда – если работаешь правильно, регалии и репутация отдельных вражеских подразделений на картину не влияют.
Ну мужики поддаются. Не до уровня, когда хочется поднять лапки и добровольно переместиться в концлагерь, а как любому мифу всегда поддаются те, кому с этим мифом неизбежно придется столкнуться. Страха как будто нет, но повышенная концентрация озвучиваемой удали и шуток говорит о многом. Здесь ничего не поделаешь – остается лишь ждать, пока мы впервые прикопаем в горах немножко «эдельвейсов» и поймем, что и этот враг нам по силам.
Красная армия – организм живой, способный учиться и меняться. Против егерей обычная пехота много не навоюет, поэтому командование спешно разворачивает специальные, горные подразделения. Получается как всегда и везде – медленно, с косяками, но верно. Люди с горным опытом – даже не совсем подходящим крымским – здесь в цене, поэтому я совсем не удивился, когда меня и мою группу определили в отдельную разведроту 275‑й стрелковой дивизии, обороняющей подступы к Орджоникидзе в рядах девятой армии. Армия будет стоять, держать и может быть тактически маневрировать, а мы – ходить по горам, смотреть, слушать и может быть уничтожать егерей. Подходит.
В расположение нас везли долго и медленно – узкие горные дороги были забиты войсками, техникой, обозами и другим, и эти огромные людские реки текли с фронта в тыл и обратно. Наша полуторка надолго застревала в пробках и время от времени съезжала с дороги в кармашки и на обочины, порой буквально прижимаясь к скале, чтобы пропустить по тесной дороге очередной поток.
Расположение роты нашлось в горном селении – вернее, в том, что от него осталось: несколько каменных саклей, прилепившихся к склону над ущельем, да землянки, отрытые вокруг. Место было укромное, прикрытое горами от немецкой авиации, с хорошим обзором на подходы.
Нас встретил командир роты, кавказец лет под пятьдесят, кряжистый и с обветренным до черноты лицом, на котором белели тронутые сединой усы. Глаза его смотрели внимательно и с ироничным прищуром бывалого человека. Форма сидела на нем ладно, а держался командир вполне по‑хозяйски.
– Капитан Дзагоев, – представился он, протягивая мне руку. – Командир роты. А ты, стало быть, Сидорин. Наслышан.
Рукопожатие у него было сухое и крепкое, как корень.
– Старший лейтенант Сидорин, – кивнул я. – Поступаем с группой в ваше распоряжение.
Не отпуская руки, Дзагоев прищурился:
– Говорят, вы фельдмаршала немецкого на тот свет отправили. Правда‑нет?
– Особый отдел пока не решил, товарищ капитан, – улыбнулся я.
Посмеялись, капитан отпустил мою руку и принялся скручивать цигарку.
– Это правильно – начальству виднее, – иронично одобрил он. – Пока говорили – случайность. Хорошая случайность. У нас в горах говорят: барс не нарочно охотится, барс просто таким родился, – он лизнул цигарку, сунул в рот и окинул взглядом группу. – Твои, стало быть? Морские пехотинцы?
– Больше «пехотинцы», чем «морские», – скромно ответил я.
Мужики пофыркали.
– Битые, – оценил Дзагоев, и это прозвучало похвалой. – По глазам вижу – битые. Это хорошо. Битый битого издалека чует. У меня тут таких немного – больше зелень да охотники, причем – дуриком, из лесов дальневосточных, – ухмыльнулся. – Спрашивает первым делом – тигры‑то есть? У них там, на востоке, откуда‑то есть, оказывается, – он прикурил, затянулся, подумал. – Ну ладно, это после войны расскажу, если встретимся, а пока – будем работать, – он указал в сторону саклей. – Старшину найдете, на довольство поставит.
И, не слушая наше «так точно», командир ушел по своим делам.
Старшину мы отыскали у дальней сакли, под навесом, среди ящиков, мешков и бочек. Был он из той породы старшин, что держат роту покрепче иного командира: кряжистый, с прокуренными до желтизны усами, с цепким хозяйским глазом. Глаз этот разом пересчитал нас всех, прикинул, сколько уйдёт на нас пайка, и остался, кажется, недоволен.
– Кравчук, – буркнул он, не подавая руки, занятой замусоленной ведомостью. – Старшина роты. Сидорин, что ли? Говорили про вас, – он оглядел группу, задержался на трофейном оружии. – Битые. Это хорошо. Битый – он бережёный, лишнего не клянчит. Ставлю на котловое. Оружие, припас – после доложите, чего и сколько, под запись. Тут вам не лес, тут учёт.
Кравчук разместил нас в крайней сакле – тесно, но под крышей, с очагом. После крымских пещер, щелей и сырых землянок это были почти хоромы. Накормили из ротного котла, и накормили хорошо: всё ж таки часть регулярная, со снабжением, хоть и горным, трудным, по узким дорогам. Мои размещались, обживались, шутили – полные желудки, отдых, безопасность, свои вокруг – все это не могло не внушить давно не посещавшей нас уверенности в завтрашнем дне.
А с утра началась учеба – я ее про себя обозвал «интенсивом по войне на Кавказе». Опыт у страны колоссальный, многовековой, и, как бы ни изменилась страна после Революции, корни уходят в недра Империи.
Инструкторов было двое, но профильный – один. Лейтенант Зимин был молод, года двадцать три, с еще не успевшим обветриться и загореть в горах лицом. Планшет набит свежими, пахнущими типографской краской методичками. Прибыл к нам почти напрямую из училища для подготовки горных инструкторов. Теоретик, «пороху не нюхал», но теоретический базис обязательно нужен всегда – хотя бы чтобы не изобретать раз за разом велосипед с нуля.
Зимин вооружен новейшими теоретическими наработками Красной армии, а делиться с нами мудростью более качественно и приближенно к реальности помогает сам Дзагоев. Зимин – теоретик, капитан – практик, и вместе они являли собой отличную связку.
Зимин начал с азов – прикрепил на стену небольшие листочки с таблицами и принялся рассказывать как нужно держать дистанцию на подъеме, как ставить ногу на осыпи, как не забывать смотреть вниз, и в какой‑то момент Калюжный не выдержал:
– Товарищ лейтенант, а нельзя сразу к делу? Ходить все умеют, иначе тут не сидели бы.
Зимин запнулся, порозовел. Оглядел нас – загорелые битые морды, сложенные в пирамидку у входа трофейные стволы и, надо отдать ему должное, сообразил быстро.
– Хорошо, – кивнул он. – Тогда азбуку пропустим. Пойдёте по сокращённой. Но кое‑что вам, товарищи севастопольцы, всё равно внове будет. Крым – это не Кавказ.
– Повыше будет, – с улыбкой кивнул Федька.
– Красота неописуемая, – удивил вздохом Гурьев.
– А я бывал, в командировке, – вспомнил Лев. – До войны еще, тоннель строили.
– Учимся, мужики, – прервал я. – Ходить‑то умеем, и что пуля сверху вниз получше летит знаем, но остальное слушаем и мотаем на ус. Мы здесь надолго, но навсегда оставаться не хочется.
Бойцы покивали, замолчали, взяли в руки перьевые ручки, готовясь конспектировать. Педагог, как и обещал, пропустил азы и перешел к альпинизму.
Сперва он рассказал про главное горское правило: кто выше – тот и хозяин. В горах нет сплошного фронта, как на равнине, нет линии окопов от моря до моря. Война тут идёт за высоты, за перевалы, за тропы. Возьмёшь господствующую высоту – держишь и дорогу под ней, и ущелье, и врага видишь как на ладони. Потеряешь – и тебя самого сверху перещёлкают, как куропаток.
– А в лоб на высоту лезть? – подал голос конопатый из молодых.
– В лоб на высоту лезть – себя хоронить, – отрезал Зимин и сказал то, под чем и я бы подписался. – В горах решает не лоб, а обход. Тропа, о которой враг не знает. Выход ему в тыл и слабый фланг. Кто перехитрил, тот и победил, а не кто грудью попёр.
Потом он рассказал про артиллерию. Пушка бьёт настильно, в гребень, а за гребнем у врага мёртвая зона. Миномёт же кидает навесом, через гору, врагу на головы. Рассказал, что граната в горах коварна: бросишь вверх по склону – она к тебе же и скатится.
– Это проходили, – заметил Колька с «бывалой» ухмылкой. – А камень еще и дополнительные поражающие элементы создает.
– Создает, – согласился педагог.
Дошло и до стрельбы.
– Пуля сверху летит лучше, – посмотрел на меня лейтенант. – Бьёшь круто вверх или вниз – целься ниже, чем кажется. Но не только гравитацию нужно учитывать – здесь воздух другой. В разреженном воздухе пуля летит дальше, а главное – воздух чистый и прозрачный, и от этого глаз врет: думаешь, до врага триста, а до него все шестьсот.
– Замечал, – кивнул Журавлев. – На стрельбище. Командир, – повернулся ко мне. – Патронов бы для тренировки.
– Попробую достать, – кивнул я и сделал пометку.
Под конец обзорной лекции Зимин прошёлся по тылам и снабжению: что в горах всё на вьюках, на мулах да ишаках, что патрон и сухарь сюда грузовиком не подвезёшь – понесёшь на горбу либо на ослиной спине. Что раненого вниз или вверх доставить – отдельная каторга, по тропе, на руках, на волокуше. Что замёрзнуть или сорваться в этих горах проще, чем поймать пулю.
Я глядел на исписанные карандашом листки, на притихших мужиков, на молоденького лейтенанта, который настоящей войны‑то и не видел, но ему оно и не надо: дело говорит, потому что методички не кретинами составляются, и все знания из них оплачены кровью.
После обзорных и узкоспециализированных лекций начались практические занятия по альпинизму. Зимин показал нам кошки – железные когти на ботинки, без которых на льду делать нечего. Показал, как ходят в связке, как держат товарища верёвкой над обрывом, как зарубаются ледорубом, когда сорвало и понесло вниз. На первом же ледовом склоне я почувствовал себя салагой. Нога ехала, дыхание рвалось, а необстрелянный, но увлекавшийся до войны альпинизмом Зимин показывал мне, как тут не убиться насмерть. Я слушал и мотал на ус, потому что помереть от собственной глупости не хотелось.
Ну а Дзагоев учил нас другому, не менее важному и ничуть не противоречащему методичкам. Он водил нас по тропам, и не по тем, что в наставлениях, а по тем, что знал сызмальства, ногами. Где Зимин раскрывал планшет, Дзагоев раскрывал ладонь: вот эта тропа держит, эта осыпется, тут весной лавина сходит, тут зимой не пройти, тут немец сунется, а тут нет – не дурак же он лезть туда, где и коза ноги переломает.
– Я здесь родился, – рассказывал он. – Здесь вырос. Осетин я, и горы эти – моя колыбель.
Он присел на камень, свернул цигарку и принялся рассказывать:
– Предки мои при Шамиле против русских воевали. Долго воевали, а потом на службу Государеву пошли. Вместе с русскими врагов били. Я еще ходить‑то толком не умел, а дед с отцом уже шашкой орудовать учили. Не шибко, если начистоту, полезно, – ухмыльнулся и перешел к теме пошире. – Воин при силе должен. При большой, настоящей. Деды мои бились против Царя, потому что тогда сила была за горцами. За Шамилем. Своя правда и своя мощь. А нынче сила у Партии. У товарища Сталина. За ним – страна, народ, армия, заводы. И сила эта – правая, потому что фашисты никого не пощадят. Дурная у них сила, от шайтана. За кого джигиту воевать, как не за того, у кого и сила, и правда?
– Не поспоришь, товарищ капитан, – кивнул я.
На следующем практическом занятии Лев оступился и, если бы не страховка, упал бы в расщелину с метров двадцати.
– Лейтенант учит по науке, и учит правильно, – заметил Дзагоев, когда мы собрались вокруг бледного, немного дрожащего Льва. – Только гора‑то была до всякой науки, и после нее останется. Гора не по науке убивает. Гора – она живая. Ее знать нужно, и не по книжкам – нутром, – он повернулся направо и указал на далекий, упирающийся в небосвод, снежный купол. – Вот Казбек стоит. Старики сказывали: к нему богатыря приковывали на самой вершине. За то, что огонь у богов украл да людям отдал. Висит там и поныне, мерзнет. Гордый был, а гора гордых ломать любит. Гордость в горах первым делом долой. Гордость – она промеж людьми и перед самим собой, а здесь… – он помолчал и обвел рукой вокруг. – Сами видите – мы здесь пылинками промеж исполинов суетимся.
Я не очень понял, причем здесь Прометей, но с сутью не спорил – горы нужно уважать, потому что иначе останешься еще одним отполированным ветрами костяком на склонах.
С нами училось несколько бойцов из свежего пополнения. Им поблажек за наличие горного опыта не дали – нет их у них. Зимин гонял их с утроенной силой, а Дзагоев не ленился накидывать сверху.
Среди новичков был степняк‑казах. Ему было тяжело – высота давила, на подъемах он задыхался, Зимин рассказывал о горной болезни и о том, что торопиться не надо, а бойцы и сам казах упражнялись в остроумии – распределили же, блин.
Проблемы с торопливостью были и у другого – русского конопатого пацана, до боли напоминающего Сашку. Этот на третий день умудрился неудачно упасть и потянуть запястье. Дзагоев отвел его в сторонку, о чем‑то тихо поговорил пару минут, и с тех пор пацан не торопился, почему‑то опасливо вжимая голову в плечи каждый раз, когда Дзагоев прямо на него смотрел.
Дни в учебе, быте, сытной кормежке и прочем летели быстро. Группа осваивалась хорошо, добирая то, чего не дал нам Крым, а новички осваивали азы и переходили к «середине».
На исходе четвёртого дня, под вечер, когда я валялся на койке и сыто отдувался после ужина, меня отыскал старшина Кравчук – сумрачный, как всегда, будто я лично у него из котла таскал.
– Завтра построение, товарищ старший лейтенант, – сказал он. – С утра. Форма одежды – парадная. Начальство из дивизии пожалует, – помолчал, пожевал ус. – Награждать кого‑то приедут. Что‑то подсказывает – тебя.
– Возможно, – пожал я плечами. – Спасибо, товарищ старшина.
Кравчук хмыкнул, ушел по своим делам, а я посмотрел в окошко. Темнеет.
Глава 2
Ветер из ущелья дул ровно и монотонно, играя натянутым на высоком дереве кумачом. Стяг то опадал вдоль древка, обвисал тряпкой, то вдруг наливался ветром, расправлялся во всю ширь и бился над строем как живой. Когда из‑за хребта, через тучи, пробивалось солнце, золото на полотнище вспыхивало и гасло, едва ветер заваливал знамя набок.
Рота выстроилась на ровной площадке между саклями и обрывом – на единственном месте, где можно было поставить людей в две шеренги, не загоняя на склон. Утро выдалось холодное. От дыхания шёл пар, который ветер подхватывал и уносил в обрыв. Бойцы кутались в шинели, переступали с ноги на ногу, дышали на руки и зябко прятали подбородки в воротники.
Я стоял перед строем, лицом к нему, и оглядывал роту. Всю я её ещё не знал – сто с лишним человек, большую часть знаю пока только в лицо, да и то приблизительно. Это старослужащих, а с зеленью благодаря курсам мы познакомиться успели более‑менее.
Вон конопатый Поляков, в шинели не по росту, тянет шею и пялится на знамя, любуясь игрой света на золоте с красным. Тот самый, который торопился и суетился, покуда Дзагоев его не осадил. Будь конопатый постарше, я бы его и не запомнил, но на Сашку похож больше, чем мне бы хотелось.
Рядом – Аман, казах‑степняк, скуластый, узкоглазый. Стоял неподвижно, словно каменный, и только глаза ходили за полотнищем туда‑сюда. Высота хреново дается, но привыкнет, а великолепное зрение и глазомер – на занятиях приметил – останутся.
Грузного пулемётчика в заднем ряду звали Пузырёв. Не салага, старожил – запомнился потому, что пулеметчик всегда запоминается. Стоит, перетаптывается с ноги на ногу и время от времени вытирает нос – простудился немного.
А в первой шеренге тщетно пытался стоять смирно подвижный, вёрткий боец по фамилии Чиж – чесал нос, шмыгал, тёр щёку. Мелкий, юркий, на ученьях по отвесной скале шёл, что муха по стене – такому в разведке цены не будет, если «юркость» в расположении перед выходом на дело оставлять.
Полноформатного оркестра у нас здесь нет, но это не помешало поскрести по сусекам и собрать солянку. Один боец с помятой трубой, рядом – гармонист, а третий будет стучать обмотанной тряпкой палкой по пустому бачку. Та еще симфония будет, зато громкая и от всей души!
Снизу, по разбитой дороге, натужно воя на подъёме, вполз заляпанный по самые стёкла «Газик». Из него выбрался комдив, полковник Брагин – невысокий, плотный, в перетянутой ремнями шинели, с серым лицом человека, который давно не высыпался. За ним вылезли замполит и еще пара штабных. Дзагоев пошёл навстречу, печатая шаг, вскинул руку, доложил. Брагин махнул – вольно – и они вместе пошли вдоль строя.
– Здорово, орлы! – бросил Брагин на ходу.
Голос сорванный, негромкий.
– Здра‑жла‑та‑щ‑полковник! – выдал строй вразнобой, и ветер унёс эхо в ущелье.
Брагин встал перед серединой строя, оглядел роту и коротко кивнул Гречко: начинай.
– Старший лейтенант Сидорин, выйти из строя!
– Есть! – я козырнул, чётко шагнул вперёд и развернулся лицом к роте, под самое знамя.
Гречко вышел вперёд, развернул бумагу. Ветер тут же рванул лист – замполит удержал, перехватил обеими руками, набрал в грудь воздуха и начал читать, громко, на казённый манер, каким читают указы:
– Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. О присвоении звания Героя Советского Союза начальствующему составу Красной Армии.
Ветер рвал слова в клочья, до задних рядов долетало через одно, и бойцы тянули шеи.
– За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко‑фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда старшему лейтенанту Сидорину.
Героя⁈ Ничего себе!
Калюжный, в первой шеренге, поймал мой взгляд и едва заметно ухмыльнулся. Он был там, под Севастополем. Он один знал, как всё вышло на самом деле – и какое там геройство, скорее везение пополам с бедой. Я отвёл глаза.
Брагин шагнул ко мне. В руках держал раскрытую коробочку, но смотрел не в неё, а мне в лицо – прямо, оценивающе. Героя в дивизии дают не каждый день, потому он и приехал сам, а не прислал кого помельче.
– От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, – произнёс он громко, на весь строй, и сорванный голос налился весом. – Вручаю вам, товарищ старший лейтенант, орден Ленина, медаль Золотая Звезда и грамоту Героя Советского Союза.
Он приладил мне на грудь сначала орден Ленина, выше – Звезду: небольшую, тяжёлую, тёплого золота, с номером на луче. Пальцы у него были холодные, неловкие от стужи; с застёжкой он провозился дольше, чем хотел, и вышло не парадно, а буднично. Потом подал грамоту – твёрдую, в красном коленкоре. Я принял. Бумага оказалась тяжелее, чем выглядела.
– Служу Советскому Союзу! – отчеканил я, как положено, и собственный голос показался чужим.
Брагин коротко кивнул – но не отступил, а обернулся к замполиту. У Гречко уже был наготове второй лист.
– И это ещё не всё, – сказал Брагин. – Читайте, товарищ замполит.
– Приказ командующего войсками фронта, – снова раздался голос Гречко. – Старшему лейтенанту Сидорину присвоить досрочно воинское звание капитана.
По строю прошёл шорох – в сравнении с Героем капитанство меркнет, но все равно этот день многие запомнят. Я – точно запомню!
– Служу Советскому Союзу! – повторил я.
– Заслужил, капитан, – сказал Брагин уже тихо, только мне, и крепко, по‑мужски, пожал руку. – Носи. И гляди, чтоб не последняя.
Ветер рванул знамя, оно плеснуло алым, и грянула наша солянка. Вышло криво – труба пустила петуха, гармонь поехала куда‑то вбок, бачок забухал не в такт – но они тянули, краснея от натуги, и над ущельем поднимался Интернационал. Нескладно, зато громко и от всей души. Строй подобрался, вытянулся.
Музыка смолкла, и ветер стал слышнее. Строй не распускали. Гречко снова шагнул вперёд, поднял вторую бумагу, заявив:
– Не одним Сидориным жива Красная армия. За отличие в боях под Севастополем и при выходе из Крыма награждаются бойцы его группы.
И стал читать – фамилия за фамилией. Названные выходили из строя по одному, вставали перед знаменем, а Брагин шёл вдоль короткой шеренги, привинчивал награды и жал руки.
Калюжному – орден Красного Знамени. Петро вышел набычившись, красный не то от ветра, не то от смущения и, пока Брагин возился с орденом, стоял навытяжку и косился вниз, на свою грудь, будто не верил.
Журавлёву и Льву – по ордену Красной Звезды. Лев принял орден строго, поправил очки на бечёвке и кивнул – так, словно получил не награду, а законно причитающийся результат. Забавно – ни он, ни Антон к гибели Манштейна не имеют.
Хасанову, Гурьеву и Кольке – медаль «За отвагу». Хасанов взял свою не дрогнув лицом, только пальцы на секунду стиснули серебро сильнее, чем надо. Гурьев удовлетворенно своей медали кивнул – знает, что заслужил – а Колька покраснел и заозирался, ловя чужие взгляды. Не хуже отреагировал и Федька, которому вручили «За боевые заслуги».
Мы с группой стояли перед знаменем, плечом к плечу, и местные глядели на нас как на пришельцев. Потом‑то привыкнут, и быстро, а пока народу только предстоит выяснить, за что на самом деле нас здесь наградили.
И тут кто‑то молодой из задних рядов не выдержал и звонко, на весь строй, выкрикнул:
– Качать Героя!
По строю прыснуло. Кто‑то фыркнул, Аман завертел головой, не поняв, что случилось. И тут же, перекрыв и смех, и музыку, рявкнул старшина Кравчук:
– Я те покачаю! Разговорчики в строю!
Голос у него был такой, что музыканты чуть сбились.
– От души же, товарищ старшина, – ухмыльнулся молодой.
– От души с лопатой очко новое после обеда покопаешь, Поляков – ухмыльнулся в ответ старшина.
Строй грохнул, комдив с замполитом профессионально не стали вмешиваться в дисциплинарные меры в нижнем звене.
Поляков сник, его сосед, мужик средних лет, толкнул его локтем:
– Да ладно тебе, молодой.
– Цыц, Гнатюк, – нашел сил Кравчук и на него.
Речей Брагин толкать не стал. Кивнул мне ещё раз, пожал руку Дзагоеву, бросил пару слов про участок – что немец вот‑вот навалится и чтоб глядели в оба – и пошёл к машине. Дел у него хватало, и моя Звезда была сегодня далеко не первой строчкой. Машина завелась, уехала, и за ней обнаружился знакомый в синих петлицах и с серыми глазами. Покосившись на него, Дзагоев поморщился, кивнул мне – иди – и принялся толкать речь перед строем вместо комдива. Ну а я пошел.
– Товарищ капитан, – с улыбкой кивнул он.
– Товарищ майор, – козырнул я в ответ. – Вы чего здесь?
Решив спустить нарушение субординации, Рудько спокойно ответил:
– Оперативная необходимость. Поздравляю с высокой наградой, Сидорин.
– Спасибо, товарищ майор, – поблагодарил я. – Само под меня копали, и сами же Герою поспособствовали.
– Одно другому не помеха, – ответил Рудько. – Лично мне все равно, чем закончится проверка – сроком или Героем. Лишь бы правильно закончилась.
Оставив за собой эту двусмысленность, особист ровным шагом направился к офицерской сакле. Туда же со стороны строя пошел Дзагоев, а я – вернулся к своим.
Официальная часть кончилась. Строй распустили. Музыканты, отыграв, прятали трубу и гармонь, дули на покрасневшие пальцы и переговаривались, довольные, что не оплошали перед начальством.
Меня окружили бойцы.
– Васько! – Калюжный протолкался первым, сгрёб мою руку обеими лапами, затряс, краснея новеньким орденом на груди. – Ну‑ка дай погляжу, – он уставился на Звезду с орденом и аж языком цокнул. – Золотая. Настоящая. Эх ты, морда севастопольская. Герой Советского Союза. А давеча со мной из одного котелка хлебал?
– И сейчас буду, – сказал я. – Звезда аппетит не отбивает.
– Слыхали? – Калюжный обернулся к остальным, сияя так, будто медаль навесили ему. – Слыхали, чего Герой сказал? Из одного котелка со мной хлебать будет!
Грохнули. Федька жал мне плечо и кивал. Колька лыбился во весь щербатый рот. Хасанов подошёл, посмотрел в глаза, коротко кивнул – и этим сказал больше, чем другие словами. А Гурьев, покивав на Звезду, подтвердил ее обоснованность:
– За такого зверя и впрямь Звезда положена. Фельдмаршал – это тебе не белка.
Поржали, постояли еще немного.
– Ну, орлы, нагляделись? – спросил я. – Звезда никуда не денется. Разойдись по делам.
Расходились нехотя, оглядываясь. Калюжный напоследок ещё раз пихнул меня в плечо и пошёл, насвистывая, довольный настолько, будто Звезду сам получил.
Отпраздновали на обеде. Самом обычном, штатном, просто сдобрив перловку небольшой пачкой поздравлений. Салаги за одно взяли на себя обязательство «равняться на группу капитана Сидорина», что вызвало у нас замешенный на удивлении смех – то же мне образец нашли.
Обед закончился, и с ним закончились остатки праздника. Переодевшись и вооружившись инвентарем, мы отправились за Зиминым и Дзагоевым на очередной урок выживания в горах. Снег скрипел под ногами, воздух обжигал лёгкие холодом и высотой. Казбек висел над нами всё так же недосягаемо.
– А ты че не на очках? – спросил Калюжный Полякова по пути.
– Товарищ старшина вспомнил, что вчера я сломал кайло и не доверил лопату, – ответил тот.
Грохнули, Аман‑казах закашлялся – ниче, привыкнет – и вышли на учебный перевал. Крутизна небольшая, повсюду обрывки веревок и старые колья наших предшественников. Поднялись выше и встали, любуясь нашим расположением – отсюда как на ладони – и слушая лекцию Зимина со вкраплениями народной памяти Дзагоева.
Обратно шли гуськом, по осыпи. Белесый парень лет двадцати – Сёмка, если правильно помню – поскользнулся так же, как все мы здесь успели это сделать не одну сотню раз. Никто и внимания не обратил, как нога Семки ушла в щель между камнями, а сам он по инерции попробовал уйти дальше. Хруст неприятным эхом разнесся по склону, Семка упал и заорал.
Ругаясь по‑осетински, Дзагоев бросился к пареньку, мы – следом. Зрелище было ужасным – кость не выдержала, пробила кожу и распорола штанину. Семка орал, мотал голой, хватал руками воздух, а из ноги толчками шла кровь. Дзагоев уже накладывал жгут, а бледный Зимин командовал сооружением волокуш. Секунд через пять кровь остановилась, а Семка потерял сознание.
– Вот тебе и практика, – бурчал Гурьев, держась за правую жердь волокуши. – Первый раз такой перелом вижу.
– Херово выглядит, – согласился держащий за левую Гнатюк.
Тоже здоровенный, вот в пару и поставили – удобно, эти два лося до самой деревни дотащат и даже не вспотеют.
– А под ноги смотреть надо было! – раздраженно прервал Дзагоев. – Кому говорено – гора слепошарых и глупых сожрет и не подавится? Вон! – кивнул на Семку. – Молодой, а уже отбегался.
– На ровном месте, – вздохнул Колька.
– Нет у горы ровных мест! – отвесил ему щелбан капитан.
По пути мы убедились в правдивости трехдневной давности лекции Зимина – об эвакуации немобильных раненых по горам. Страшновато – тащил‑то не я, но и мне было волнительно смотреть, как волокушу медленно и аккуратно тянут по тропке шириной в пару ладоней. Семку пришлось на всякий случай поплотнее примотать ремнями к волокуше, от движений и кочек он постанывал и дергался. Лица салаг стремительно теряли остатки былого спокойствия и самоуверенности: еще воевать не начали, а один безвозвратно потерянный у нас уже есть. На ровном месте, и не важно, что ровных мест в горах не бывает.
