Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)
Глава 11
Отдохнуть после тоннеля толком не дали. По сути‑то и не от чего отдыхать было, но это – другой вопрос, а Дзагоева снова выдернули в штаб. Он вернулся оттуда чернее обычного, а следом за ним, на второй машине, приехал Тимаков – тот самый начальник разведки, что когда‑то гнал нас брать безымянную высоту в лоб. С тех пор он не переменился ни на волос, зато обрел подполковничье звание – полагаю, за ту эпичную битву за аул.
– Крепость, – без предисловий начал он, разложив на камне карту и аэрофотоснимок. – Вот здесь, на выходе из ущелья. Немец сел в неё и запер дорогу. Пока сидит – мы через это ущелье не пройдём, а нам через него надо. Взять. Сроку – двое суток.
Я поглядел на снимок и не сразу понял, что вижу. Не форт, не дот – скала. Отвесная стена в полгоры, а в ней, если приглядеться, чернели правильной, не природной формы, рукотворные провалы: бойницы, входы, лазы. Кто‑то давным‑давно врубил в этот отвес казематы, галереи, ходы, и получилась крепость, которую не обойти и не объехать – только взять, если сумеешь на неё влезть.
– Весёлое место, – обронил Калюжный, заглянув через плечо.
– Проверим, – хмыкнул я.
Смотреть крепость поехали втроём: я, Дзагоев и Гацоев. Залегли на дальнем отроге, приникли к биноклям, и чем дольше я смотрел, тем меньше мне нравилось. Крепость сидела в отвесе так, что снизу к ней вела одна‑единственная тропа – узкая, простреливаемая насквозь, вьющаяся по голой стене. По ней и ходили немцы, мелкие фигурки, спокойно, по‑хозяйски: они знали, что тут их не достать. Бойницы смотрели на тропу и на подход, пулемёты держали каждый метр.
– Тут и дивизию положить можно, если дуриком лезть, – поделился я своим мнением с местными.
– Хоть год с неба бомбы кидай – ей хоть бы что будет, – согласился Гацоев.
Дзагоев свое мнение пока держал при себе, а я считал огневые. Две бойницы держали нижнюю треть тропы, ещё две – верхнюю, а одна, самая противная, венчала вход, куда тропа упиралась. Пять пулемётов, разнесённых по вертикали так, что мёртвых зон на тропе не оставалось: где не достанет одна бойница, там накроет соседняя. Сколько лет назад эту крепость построили, а основные принципы не изменились – достаточно вместо лучников поставить стрелков и пулеметы, и сиди себе сколько хочешь. Против такого расклада масса не помогала: тропа пропускала людей по одному‑два, и так же, по одному‑два, крепость будет их снимать как в тире.
Дзагоев убрал бинокль и потер ладонями посмурневшее лицо.
– Наша это крепость, – наконец, буркнул он. – Два века ей. Старше той, малой башни из аула. Там – малая, а здесь – настоящая. Деды тогда внутри сидели, от Царя держались. Крепко держались, пока измором не взяли, – он помолчал и добавил. – У нас «измором» времени нет.
– Мудрость предков поможет, товарищ майор? – повернулся я к нему.
– Поможет, – без радости кивнул Дзагоев. – В лоб по тропе – не мудрость, дурость чистая. А с умом… – он вернул к глазам бинокль и принялся им водить, продолжая рассказывать. – Наверху, я помню, лаз был – тропа козья, с тыла, через расщелину. Дед показывал, мальцом еще водил. Если цела, и немец о ней не знает – можно малой группой ему прямо на голову выйти.
Опять «если», и опять двойное, если не тройное – на каждом шагу сюрпризы ждать могут, не только на тропе. Остается, как всегда, надеяться на навыки и везение.
– Что думаешь, Тембол? – спросил Дзагоев.
– Дело складывается, – медленно ответил тот. – По бойницам минометом, отвлечь, пока мы мудрость предков сверху не сбросим.
– Вась? – повернулся Дзагоев ко мне.
У меня соображений было больше, но не намного – суть Гацоев озвучил исчерпывающе: здесь отвлекаем, а лезем сверху.
– Осталось убедить Тимакова, – вздохнул Дзагоев.
* * *
Горе‑командующий с любовью к стрелочкам слушать отказался.
– Лаз, расщелина, дедовы сказки, – он постучал карандашом по карте. – У меня срок, майор, а не этнография. Пока ты будешь искать козьи тропы, немец нас в этом ущелье живьём сгноит. Крепость берут штурмом. В лоб, по тропе, массой. Одни лягут – другие дойдут.
– По той тропе никто не дойдёт, товарищ подполковник, – возразил я. – Она под пулемётами вся. Положим людей и не возьмём.
– Стволы перегреваются, патроны – заканчиваются, – отмахнулся он. – Война, на войне приказ важнее личного состава. Еще вопросы, товарищ Герой? – поднял на меня неприязненный взгляд.
Сука.
– С чем связана спешка, товарищ подполковник? – вместо меня спросил Дзагоев. – Я эту крепость знаю, я здесь вырос. Там пять пулеметов так стоят, что тропа и склон до последнего камня простреливаются. Здесь не храбрость нужна, а голова. Дайте день – возьмем аккуратно, малой кровью.
– Дня у меня нет, – Тимаков поглядел на него, как на пустое место. – У меня приказ и срок. Разговорами крепость не берут, берут кровью. Не трясись, горец – тебя не гоню…
Дзагоев сжал кулаки.
– … Штрафная рота прибыла, пока вы козлами тропы искали. Вот она и возьмет, а вам, многократно награжденным красноармейцам и командирам, – Тимаков обвел нас взглядом. – Пусть будет стыдно.
Спорить было бесполезно. Он уже всё решил, и решение это подписывал чужой кровью – ко владельцам последней, ставить задачу, подпол и пошел, а мы втроем смотрели ему вслед.
– Плохо идет, – заметил Гацоев. – Ноги скользят, – поцокал языком. – Вай, в ущелье бы не упал.
– Всю гору запоганит такой хороший человек, – с горькой иронией согласился Дзагоев.
– Гора – не гора, а нам эту проблему так или иначе решить придется, – мрачно заметил я. – Я с начала войны вокруг Черного моря брожу, а такого мудака впервые встретил.
– Командир, – оживился Гацоев наличию союзника. – Может я того, аккуратно?..
Дзагоев честно подумал с минуту, пока Тимаков не скрылся за углом сакли и с видимым сожалением покачал головой:
– Нельзя. Армия. Здесь как с крепостью – с умом надо.
И он ушел в свою саклю.
– Жаль, – вздохнул Гацоев.
– Жаль, – вздохнул и я. – Ниче, майор мужик умный, придумает.
– Горец, – уважительно заключил Гацоев.
– Ум от высоты не зависит, – улыбнулся я, и мы разошлись.
К штрафникам личному составу и командирам соваться было не рекомендовано, и почти всем этого было достаточно – иначе чем уголовников и предателей их здесь не воспринимают. У меня к штрафникам отношение попроще, но я не пошел знакомиться и желать удачи (а кроме нее мужикам надеяться не на что) по другой причине – привык к войне, но лишних лиц, которым суждено умереть через несколько часов, мне в голове не надо.
Наступление Тимаков объявил утром. Мы стояли в резерве, ниже, за камнями, и смотрели – смотреть было велено в ожидании момента, когда штрафники прорвутся к бойницам. Никто не спорил – если прорвутся, значит пойдем и мы. Но они же не прорвутся.
Штрафников было около сотни. Командиры без знаков различия, бледные, худые лица, и даже пулемета на всю роту нет, одна ручная стрелковка и штыки. Политруки во главе с Боровым делали свое дело – ходили перед строем штрафников и толкали речи, неразборчивые отрывки которых доносило до нас ветром. Когда они закончили, зазвучали команды, и штрафники быстро, зная, что медлить нельзя, полезли по тропе на склон.
Крепость подпустила их поближе, дала накопиться в удобных секторах и открыла огонь. Такой, что я сразу понял, что никто следом за штрафниками не пойдет невзирая ни на какие приказы Тимакова.
Пулемёты из бойниц били сверху вниз, вдоль тропы, по лишенному укрытий склону, и очень быстро над тропой повис кровавый туман, а склон украсился ошметками плоти и одежды. Люди падали, срывались в пропасть, вжимались в камень, пытались ползти вперёд и назад, и то и другое было смертью. Один, здоровенный, в распахнутом бушлате, долез почти до верха – я привстал, поверив на миг, что дойдёт – и у самого лаза его срезало короткой очередью. Он покатился вниз, увлекая за собой ещё двоих, что лезли следом. Кто‑то всё же добрался до нижнего лаза – и там его закидали гранатами. Через четверть часа на тропе не осталось живых, только тела, а крепость даже не была поцарапана.
Наши молчали. Я смотрел на новичков – Сёмушкин был бел как мел, Гладков снял очки и тёр их трясущимися руками, не видя, Пшённый, весь гонор которого сдуло, глядел вниз остановившимися глазами. Вот оно, крещение. Не в бою даже – в стороне от боя, а это бывает даже страшнее. Пусть смотрят, лучше издали увидеть и запомнить, чем узнать на своей шкуре.
Если бы штрафники смогли героически превозмочь тупорылый приказ и пробить нам дорогу в крепость, я бы выбросил из головы Тимакова до следующего тупорылого приказа, но разменять сотню человек ни на что – это плохо даже с самой штабной точки зрения: ресурс потрачен, а толку нет.
Дзагоев рядом смотрел на тропу, на комки, что ещё недавно были людьми, и желваки ходили у него под скулами. Ему, знавшему альтернативу, было плохо.
Тимаков подошел к нам сам. Лицо у него было злое.
– Ну, – выплюнул он так, будто лично мы втроем перебили штрафников, сорвав атаку. – Повезло вам, умники. Одну попытку даю и одни сутки. Не возьмете крепость к сроку дедовыми сказками – пойдете по этой тропе сами, всем составом. Ясно?
Сука.
– Так точно, товарищ подполковник, – брезгливо козырнул Дзагоев.
Тимаков ушел, не оглядываясь на склон, о который разбилась такая многообещающая стрелочка.
– Надо брать одно из двух, – озвучил я дилемму.
– Что вы подразумеваете под «вторым», товарищ капитан? – раздался слева голос Борового.
– Во политруки звери, – хохотнул я. – Подкрадываются ловчее егерей.
Грохнули.
– Извините, товарищ политрук, – я поднялся на ноги и козырнул. – Одно из двух – либо крепость, либо прием у товарища комбата.
– Ну‑ну, – иронично покивал Боровой и опустился на камень.
Сняв шапку, он вытер лицо рукавом, а я сел обратно. Дзагоев протянул политруку бинокль:
– Как это называется, Семен Маркович?
Боровой взял и минуту молча скользил окулярами по склону.
– Оступившиеся товарищи искупили вину перед народом и Родиной, Ахсар Батрадзович, и никак иначе, – строго ответил он, убрав бинокль от лица. – Вы крепость берите аккуратно, – повернулся к нам. – А я штаб дивизии брать пойду.
– Возьмем, Семен Маркович, – кивнул Дзагоев.
За дело взялись сразу – времени продолжать наблюдения и полировать план не было. Боровой, конечно, сила, но пока туда, пока сюда, пока решения примут… Проще крепость взять, чем штаб своей же дивизии.
Дзагоев с Гацоевым ушли искать лаз – ту самую расщелину с тыла, о которой майор помнил с детства. Дело было тонкое: полвека прошло, гору могло перекроить осыпями, а мальчишеская память – подвести. Ушли налегке, в обход, с той стороны, где не было оккупированных немцами бойниц. Их не было полдня, и все это время я ходил по роте, пытаясь растормошить впавшую в апатию зелень и плохо скрывающих уныние стариков классикой:
– Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!
– Нормальные герои всегда идут в обход!
– Это рожа у немца зубастая, а жопа – мягкая, мы ему прям в нее гранат и напихаем!
Помогало не то чтобы очень, но в паре с горячим обедом – ничего так.
Дзагоев и Гацоев вернулись затемно, исцарапанные, но довольные. Лаз был цел. Забит камнем и снегом, кое‑где осыпался, но проходим – узкая расщелина в теле горы, по которой и впрямь можно было выбраться крепости в тыл, на верхнюю площадку, где часовых нет смысла ставить: выход заложен рукотворной и старой каменной стеной.
– Помнит гора, – улыбался Дзагоев, отряхивая снег. – Не всё чужакам открыла.
Цораеву с миномётами определили главную работу – придавить бойницы, ослепить крепость на те минуты, что группа будет карабкаться по лазу. Журавлёва я снова посадил повыше, с оптикой: его дело было снимать пулемётчиков в амбразурах, едва те высунутся, и держать их головы внизу. Он молча кивнул и ушёл выбирать позицию – работа была по нему.
А Льва я отозвал в сторону.
– Опять ломать надо, Лёва, – начал я без обиняков. – Наверху вход в казематы, при царе Горохе заложены. Нам без этого прохода никак.
Он выслушал молча. После тоннеля он и так ходил тише воды, а тут будто ещё осунулся – снова ломать, снова древний камень, снова чужую вековую работу.
– Проломлю, – со вздохом, но твердо ответил он.
Он пошёл собирать заряды, а я – к Дзагоеву, еще раз прогнать план.
Начали ночью. Миномет к бойницам пристрелялся еще до штурма штрафников, поэтому первые же мины полетят куда надо. Лев увязал заряды и распределил их по группе, что пойдёт лазом. Невелик вес, но мы же не одними шашками воевать собрались, а идти – по расщелине, в темноте. Гацоев отобрал в эту группу самых цепких.
Новичков перед выходом потряхивало. Сёмушкин совался ко всем с вопросами, лишь бы не молчать. Гладков, наоборот, замкнулся и по десятому разу проверял свой карабин. Пшённый притих совсем. Аман, говорил мало, но был рядом, и это держало их лучше всяких слов.
– Не на тропу идём, – напомнил я. – Лазом. Лаз – он прячет. Держись за камень, за меня, дыши тихо – и выйдем.
Крепость чернела над нами в звёздном небе – огромная, древняя, спокойная, уверенная в своей неприступности, как была уверена сотни лет. Она не знала, что один старый осетин помнит про неё то, чего не знают засевшие в ней немцы.
– С богом, – тихо шепнул и перекрестился Дзагоев, глядя на крепость.
До рассвета оставалось часа три. С рассветом Цораев начнет бить по бойницам, а мы – полезем.
Глава 12
Рассвет отпраздновали минометными разрывами на лице крепости. Цораев ударил по бойницам. Мины ложились рядом с амбразурами, выбивая каменную крошку и дым, и крепость на минуту ослепла: высунуться под таким огнём значило поймать мину лицом. Журавлёв сверху добавлял своё – едва в амбразуре мелькала каска, он снимал её раньше, чем пулемётчик успевал припасть к прицелу. Немец ответил так, как мы и рассчитывали: решил, что снизу опять лезут по тропе, и развернул стволы вниз, на подход, откуда ждал нового штурма.
Ну а мы спокойно добрались до расщелины. Она шла круто вверх, местами сужаясь так, что приходилось снимать оружие и вещмешки. Гацоев лез первым, находил опоры там, где их как будто и не было, и тянул за собой верёвку. Мы шли следом, гуськом, в темноте, и каждый слышал только собственное дыхание да сыплющуюся из‑под чужих сапог крошку.
Новичкам было хуже всех. Сёмушкин лез, закусив губу, и я слышал, как он умножает и вычитает шепотом, чтоб не думать о пропасти под ногами. Гладков сорвал запотевшие очки вслед за Львом – все равно в такой темени от глаз нет толку. Пшённый пыхтел, но помалкивал – весь его гонор остался внизу, на утренней тропе, вместе со штрафниками. Аман шёл между ними, придерживал, подсказывал, куда ставить ногу, и они держались – за камень, за верёвку, за него.
На самом узком месте Гладков сорвался – нога соскользнула с обмёрзлого выступа, и он повис на руках над чёрным провалом, царапая камень, не находя опоры. Аман успел: поймал за шиворот, вдавил в стену и держал, пока тот не нащупал ногами уступ. Минометы затихли, но единичные выстрелы остались – с обеих сторон, просто для острастки.
С первыми лучами солнца расщелина как‑то неожиданно закончилась, и перед нами открылась грубо выровненная площадка. Слева, в паре десятков метров – пара заложенных камнем проходом внутрь, справа – почти отвесная пропасть, спереди в небо уходит гора.
У местных гор вообще есть вершины?
Мы расселись на площадке отдыхать, а Льву пришлось работать. Ощупав кладку, он вяло улыбнулся:
– Ладно, лет через десять все равно бы осыпалось, а гора… Горе – царапина, – и взялся за дело.
– Объявляю конкурс, – заявил я. – На знание теории штурмовых действий.
Свои натренированы насколько возможно, новые свои – хуже, но кое‑что усвоить успели.
– Победитель получит право первым выбрать трофеи из этой пещеры Алибабы, – кивнул я на кладку.
Народу понравилось, и после первых хоровых ответов получилось привить дисциплину – начали поднимать руки. К моменту, когда Лев закончил, закончили и мы – победил Гнатюк.
– Душу продал, – прищурился на него Гурьев.
– Да ладно, че ты, – отмахнулся довольный победитель. – За мной доберешь – я ж маленько.
Грохнули, спрятались в расщелине, и грохнула уже гора. С опаской косясь в небо, мы переждали пару секунд, и Дзагоев заорал:
– Ура‑а‑а!!!
– Ура‑а‑а!!! – подхватил я и по памяти, с закрытыми глазами, вбежал в курящийся каменной пылью, проем.
Открыв глаза, провел ППШ. Узкий коридор, слева – тупик, справа, как обещала память шестилетнего Дзагоева – галерея вдоль наружной стены, кельи по внутреннюю руку. Включив фонарь, я посветил – проход уходил вниз, лестницами к среднему ярусу. Пригнувшись, мы побежали вперед, а я бросил первую гранату – на лестницу, потому что гарнизон не может не среагировать даже под минометным огнем, который возобновился после взрыва на горе.
Почти одновременно с броском, справа, из кельи, выскочил немец, и Гацоев срезал его короткой очередью – я оглох раньше, чем взорвалась граната, и добавил свою очередь – за первым всегда приходит второй.
Я вёл галерею, Калюжный крыл кельи справа, Хасанов сел на колодец за спиной – держать низ, чтоб снизу не поднялись нам в затылок. Гацоев с тройкой ушёл параллельной галереей слева, отрезая. Проём – я мазнул по нему стволом: слева ниша, справа тьма. Граната ушла в тьму, ахнула – вошёл, пусто.
– Колодец вниз! – Я мотнул стволом. – Гнатюк, гранату – и следом!
Гнатюк бросил гранату в лестничный колодец. Рвануло почти не больно для звенящих ушей, и мы посыпались по ступеням в дым, на голоса.
Средний ярус встретил огнём. Из дыма, из галереи, ударил автомат – в упор, вслепую, но густо, и мы вжались в стены колодца, отступая. Пули били в камень, визжали рикошетом, крошка секла лицо. Немцев тут было много – жилой ярус, они посыпались из келий, ещё не поняв, что смерть пришла не с тропы, а сверху, из‑за спины.
Я срезал автоматчика в горловине галереи – того, что нас прижал – и бросил последнюю гранату. Следом полетело еще три. Кто‑то сунул мне в руку свою гранату, я взял, череда разрывов ударами поварешки по каске прокатилась по головам – и мы вывалились из колодца, разошлись по стенам. Дым, вспышки, тесно. Калюжный бил короткими справа, Гнатюк слева перекрывал проход, Колька протащил пулемёт на площадку колодца и залил галерею длинной, разом сбив троих, что перебегали. Пятеро, шестеро – я уже не считал.
Из боковой кельи, куда сунулся ротный – молодой, из последнего пополнения – ударили в упор, и он осел в проёме с беззвучным криком. Я швырнул туда гранату не глядя, добил, что шевелилось, и переступил через него.
Немцы опомнились и стали огрызаться толково – засели в кельях по обе стороны галереи, били накрест, не пускали дальше. Мы задавили их так же, накрест: я с Калюжным по одной руке, Гнатюк с двумя – по другой, граната‑вход, граната‑вход, перекатом. Один наш сунулся в проём раньше своей гранаты и остался в нём; я оттащил его за ногу с линии огня и пошёл дальше – галерея ещё била, и стоять над ним значило лечь рядом.
Немцы дрались отчаянно, как и положено зажатым в угол крысам.
– Влево не суйся! – услышал я Гацоева из дыма. – Из амбразуры простреливает!
Кричит не мне, а слух я сам через секунду опять выключил гранатой – в келью. Взрыв выбросил ногу, я увернулся и вошел следом. Двое, готовы, вернулся в галерею и прильнул к полу – всюду месиво рикошетов, камней, осколков гранат, дыма и фонарей. Грохнуло где‑то справа, раздалась длинная ДПшная впереди, и я почувствовал гордость – Колька дополз до лестницы на третий этаж и, надеюсь, собрал первой, нежданной очередью хороший урожай. Секунды через три грохнуло там же, спереди, и я ускорился, одновременно чувствуя, как вокруг становится спокойнее – ярус зачищен, сквозь гул в голове и боль в ушах прорываются переклички бойцов.
Дым поднялся к высокому потолку, растянулся по галереям – не сразу, а спустя еще два взрыва спереди.
– Коль, уполз⁈ – крикнул я.
Ответный, наполненный адреналином, громкий и радостный вопль легко пробился сквозь контузию:
– ТА‑А‑АК!!!
Грохнуло снова – чуть дальше и ниже, ответная немцам.
– Перекличка!!! – объявил Дзагоев.
Зачистка жилого яруса стоила нам восемь человек – лежать в кельях и галереи остались Семушкин, Федин, Патов и другие. Нас осталось семнадцать, ленивый обмен гранатами – наши пробежались, набрали трофейных – с нижними немцами потенциально может длиться долго, но…
– Ergebt euch, ihr russischen Schweine! – заорал колодец.
…Но время работает не на нас – БК не вечен, много плохих и плохо перевязанных ран, поэтому я велел перезаряжаться и перераспределить гранаты в мою и моей группы пользу.
Лев тем временем вступил в беседу:
– Ergebt euch! Euch wird eine menschliche Behandlung garantiert!
– О шпарит! – гоготнул Гурьев. – Че там?
Перевести Льву не дал немецкий ответ:
– Menschliche Behandlung? Человеческий отношений⁈ От вы? Унтерменшен?
– Ты в подвале, а я сверху! – обрадовался я знанию врагом языка, набивая диск ППШ. – Жди, фриц!
– Я – майор Отто Рейнике! Я командовать…
Граната стукнула о ступени и грохнула внизу.
– Проклятый варвар! – обиженно ответил Отто.
Проем выплюнул пару ответных гранат, но мы уже давно залегли по проемам и неровными выступами галереи.
– Лева, скажи ему, что мы даже внутрь не полезем, – решил я работать на массы. – Из подвала не выпустим, склон простреливается.
Пока сапер переводил, я жестами расставлял людей, готовясь к самому хреновому способу врываться в помещение – по единственной, вдоль и поперек простреливаемой лестнице.
Когда Лев договорил, повила тишина. Секунд через десять снизу рявкнул пистолет, а следом полилась громкая ругань Отто на немецком. Лев со смешенными чувствами на лице переводил:
– Русским нельзя верить! Никто не выйдет! Никто не сдастся!
– Ну нацист, че с него взять, – не удивился я. – Давай, мужики, на нежданчике и раздрае! – я подкрался к лестнице и выдернул чеку.
Вторая рука – на рукоять.
– Три! – начал я отсчет. – Два, – замахнулся. – Три! – отправил далеко вниз гранату.
Следом – еще две. Фрицы заорали многоголосицей, которую перерезали разрывы. Мы ломанулись следом. Организм орал благим матом на тупого хозяина и будто сам сделал большой прыжок влево, продолженный перекатом и неприцельной стрельбой в сторону грохочущего из автоматов врага. Почувствовав, как к моему огню присоединились другие, швырнул гранату в сторону бойниц и тут же рванул вперед – немцы тоже умеют кидать гранаты. За спиной бахнуло, в спину толкнуло взрывной волной, над головой свистели осколки, пули и камень.
Лежать было нельзя – оценив обстановку, я поднялся на четвереньки и устремился вперед, обходя справа лежащего за мешками пулеметчика. Смещаясь, дал короткую в бок плохо засевшего за ящиком нациста, ласточкой сиганул за камень, переждал очередь, высунулся настолько, насколько мог и снял пытающегося сменить позицию нациста‑пулеметчика. Вжавшись в камень, переждал шквальный огонь – испугались.
За моей спиной тоже загрохотало с удвоенной силой – мужики злы, чуют победу, и без сожалений тратят БК. С руганью и криками нацисты начали отступать, забиваясь в кельи. Стрельба по нам ослабла, я осмотрелся и на долю мгновения зажмурился на кучу тел под лестницей. Заставив себя не отвлекаться, я увидел, как Гнатюк, перебегая от укрытия к укрытию, пробирается к бойнице, на ходу разворачивая красный стяг.
– Стой! – закричал я.
Услышать было невозможно, но наши и я заработали на подавление с удвоенной силой. Из кельи рядом с бойницей, целясь в Гнатюка, выскочил нацист. Я выстрелил ему наперерез, но враг не дошел, споткнувшись и упав посреди шага.
Подставился под Журавлева с оптикой.
Наш победитель по жизни добежал до цели и свесился по пояс, размахивая стягом. Из кельи дальше по коридору вылетела граната.
– Гнатюк!!! – взревел Гурьев, и грянул взрыв, выбросив Гнатюка наружу.
– ТИХО!!! – сразу за гранатой рявкнул я. – Ша, мужики, – придавил взглядом Гурьева. – Ждем наших, я крыс добивать не подряжался.
Адреналин отпускает медленно, но осознание приходит быстро. Бойцы крутили головами и понимали, что нас осталось всего ничего, а противник, нацист, мать его, не сдается. Сейчас придут наши и пусть свою часть работы делают – мы навоевались.
– Гнатюк, сука! – вдруг всхлипнул Гурьев. – Как же ты так? Ты же везунчик!
Со стороны келий раздалось что‑то издевательское на немецком, я ответил последней гранатой. Ко мне на полусогнутых подбежал Калюжный – уже с цигаркой в зубах, с уже скрученной для меня.
– Спасибо, Петь, – дрожащей от перегруза, черной от копоти и пороха рукой я взял, прикурил, затянулся, выдохнул. – Коль!
– А! – отозвался пацан с другого конца зала.
Пока я хитрожопо обходил с одного фланга, он обходил с другого – и хорошо обошел, в галерее, перед кельями с остатками немцев, куча трупов.
– Хорош! Ефрейтор будешь! – пообещал я.
– Спасибо, командир! – отозвался он. – Но за такое сразу капитана давать надо!
Грохнули. Немец обиженно попытался испортить нам настроение гранатой.
– Видал, Равиль? – спросил я после взрыва.
– Ну нацисты, че с них взять, – ответил Хасанов.
Грохнули. В этот раз немец гранату пожалел.
– Эх, а я бы добил, – мечтательно заявил Гацоев.
– Сиди, джигит, всех врагов и за жизнь не добьешь, – осадил его Дзагоев. – Прав капитан – мы своё сделали, – он повернулся влево и спросил Пшенного. – Ну че, салага, как тебе первый бой?
Дрожи в голосе Пшенного почти не было слышно:
– Специфически, товарищ майор.
Грохнули.
– Аман, а ты чего такое интересное куришь? – повернулся Калюжный к казаху.
– С дома, товарищ старший сержант, – отозвался тот. – Не угощу.
Грохнули.
– Лев Яковлевич, усыпите противника лекцией по Гегелю? – предложил я саперу.
– С удовольствием, – он откашлялся и хорошо поставленным голосом заговорил на немецком.
Чтобы не было тишины после такой короткой переклички.
