Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)

Наши к этому моменту успели залечь все, поэтому, когда наступила тишина, я поднялся из кустов:

– Свои! Подъем, бойцы!

Пленные начали приподниматься. Тот, что был ближе к нам – мужик лет тридцати, с щетиной по подбородок – сел на землю. Посмотрел на меня. Глаза у него были пустые – не от страха, от того, что он уже ничего не ждал.

– Старший по званию? – спросил я.

– Ты кто? – спросил мужик.

– Лейтенант Костин! – почти одновременно ответил из середины колонны.

– Русский, – ответил я мужику.

Его лицо начало меняться, он поднес к нему дрожащие руки, всхлипнул и заплакал. Из кустов и с холмов появлялся наш отряд, сражу же начав собирать с румынов трофеи, а из колонны вышел сухощавый усталый парень лет двадцати двух в оборванной гимнастерке без знаков различия.

– Костин, Гена, – представился он.

– Сержант Сидорин, – козырнул я. – Вася. Извините, товарищ лейтенант, командование передать не могу.

– Какое там «командование», – отмахнулся он и после паузы добавил. – Спасибо, мужики.

– Сколько вас?

– Двадцать вос… – он посмотрел вперед, где на дороге лежал мертвый наш. – … Двадцать семь.

Прохоров спустился с холма и смотрел на убитого, положив пулемет на плечо.

– Успокой, собери и проинструктируй бойцов, – велел я Костину. – Скоро уходим, – направился к Прохорову.

– А куда? – спросил меня в спину лейтенант.

В самом деле – куда? Ладно, по мере поступления.

– Потом! – махнул Костину рукой.

Шагая мимо колонны, ловил на себе радостные, заплаканные, прощупывающие и смущенные взгляды:

– После войны к каждому в гости приеду, за благодарностью! – громко заявил я.

Реакция – смешанная, но оживленная.

– Бойцы, ко мне! – пролетела над колонной команда Костина.

Я подошел к Прохорову.

– Молодой, – кивнул он на мертвеца.

Русый парень лежал лицом вверх и смотрел в небо карими глазами. Вместо груди – месиво из гимнастерки, костей и мяса. Кровь вязко и медленно текла по дорожной пыли.

– Молодой, – кивнул я. – Жалко. Не повезло.

– Не повезло, – тихо, задумчиво, повторил Прохоров.

– Ты эта, сынок, – подошел к нам довольный Ефимыч, попыхивая самокруткой. – О херне не думай. Война, – он затянулся и выдохнул. – Всякое на ней бывает.

Двадцать семь человек. Пара легко раненых и кое-как подлеченных румынами – мы промыли им раны самогонкой под грустным взглядом Ефимыча. Четверо – без сапог, в обмотках. Теперь сапоги есть, с врагов, но ноги убиты. Я смотрел на эту толпу и думал. Мы не дотащим всех до Одессы. Это просто нереально. Даже если разделимся, даже если кого-то понесём.

С другой стороны – оставить их тут, в тылу – значит вернуть в плен или хуже. Я зажмурился. Нет хорошего решения. То, что я сейчас сделаю – единственный возможный вариант.

– Мы с группой уходим и берем человека три из добровольцев. Идём дальше к Одессе – быстро, прорываемся через большак. С шумом – постараемся отвлечь побольше врагов.

Дорошенко помрачнел.

– Остальных поведете вы с лейтенантом. Через лес, потихоньку.

– Я знаю куда, – посмотрел на него Ефимыч. – К Николаеву выведу. Далеко, но не бросать же вас?

Я зажмурился.

Спасибо, дед.

* * *

К нашим мы вышли ночью. Усталые в край, расстрелявшие по пути почти все патроны, но довольные проделанной работой.

– Свои! – с полусотни метров прокричал я часовым.

Они перепугались, ощетинились в нашу сторону винтовками:

– Пароль?

– Не знаю, мы из окружения, – ответил я, не вдаваясь в детали.

– Сколько вас?

– Пятеро.

Одного из освобожденных мы потеряли четыре часа назад, когда разряжали остатки патронов в небольшую, но хорошо сработавшую в ответ колонну.

Не повезло.

– Руки вверх, выходим по одному!

Мы вышли.

– Вон в нагрудном документы, – подсказал я.

Часовой проверил.

– Надо командира звать, – решил он. – Постойте пока.

Вернулись.

Глава 19

К особисту я попал через три часа после того, как «принявший» нас лейтенант отзвонился по полевому телефону. По пути я успел узнать, что числюсь пропавшим без вести уже две недели и три дня. Рудько успел перебраться в Одессу и въехать в маленький кабинет пыльной конторки на втором этаже здания царских времен. Преемственность в каком-то смысле – замени портрет Сталина над окном на царский и переодень особиста в мундир, ничего особо не изменится.

– Давай еще раз пройдемся по пунктам, – предложил Рудько.

– Третий раз уже, товарищ капитан, – вздохнул я. – Жрать охота.

– Да у тебя полный вещмешок консерв! – иронично заметил он. – Не нажрался сосисок, чтоли?

– Свое кушаю, честно добытое, – шаркнул сапогом я. – Хотите персиков, товарищ капитан?

– Хочу, – неожиданно согласился Рудько.

Пришлось забраться в вещмешок и поделиться с особистом.

– Спасибо, – вполне человечно поблагодарил он и открыл банку штык-ножом.

Я тем временем открывал сосиски:

– А че, вкусные сосиски. Знаете историю про царевых генералов и немецкие сухие супы?

– Не-а, – признался особист, хлюпнув персиком.

– Немецкий капиталист делал гороховые брикеты, типа в котел кидаешь и получается суп. Провели испытания. Генералы отказались – цитирую: «солдат с них пучит».

Рудько вежливо улыбнулся, доел персик и положил нож на банку, вернувшись к протоколу:

– Итак…

Он перечислил весь наш триумфальный путь, начиная со смерти Серова – о нем я рассказывал первый час встречи, а за второй мы дважды его закрепили. Рудько читал, я – кивал и жевал, и когда он закончил, признался:

– Третий раз слушаю, а все равно впечатляет.

– Людей бросили, – скучным тоном заметил он.

– Бросили, – поморщился я. – Виноват, товарищ капитан – признаю. Морально низкий поступок. Верите-нет – совесть поедом ест. Но че мне было делать? Все – взрослые люди, солдаты. С конвоя оружие сняли, немножко пайков. Мы им всю жратву, что у нас на тот момент была, оставили. И пока ниче не ясно. Я верю – дед выведет.

– Надеюсь, – вздохнул он. – Давай теперь посмотрим, что за карты ты принес. Не стесняйся, – махнул рукой и взял первую карту из небольшой стопки.

Карта Серова, на которой я дорисовал все, что увидел по пути, легла поверх папки, журнала и пары трофейных блокнотов с записями на румынском.

– Это что за линия?

– Маршрут. От нашей передовой – к складу, потом отход. Потом мост. Потом лагерь БК. Потом конвой с пленными.

– А крестики?

– Места операций. Кружочки – где мы видели секреты противника. Стрелки – маршруты их колонн, что засекли.

– Цифры?

– Время. Если знал. Где не знал – не ставил.

Рудько водил пальцем по линии. Не торопясь. Я сидел и ждал.

– Сидорин.

– Я.

– Карты так составляют штабные офицеры.

– Я по бумагам видел, как составляют, товарищ капитан. У Серова в планшетке была образец.

– А до Серова где видел?

– У ротного. Товарищ капитан, ну че там уметь? На местности ориентируюсь хорошо, азимут брать, могу соотносить то, что вижу, с картой. Ноги расстояние помнят – знаю, как километр по лесу выглядит.

Рудько кивнул и достал из-под карты протокол.

– Да сука, – чертыхнулся я.

Он проигнорировал:

– Давай теперь пройдемся еще раз. Начнём по порядку. Когда Серов погиб?

– Третьего октября. К четырём утра по моим часам, – показал.

– Где?

– Метрах в восьмидесяти от оврага со складом, в сторону леса. На отходе.

– Как именно?

– Взрывная волна. На сосну бросило, прямо грудью на сук.

– А сук этот – какой длины был?

Я моргнул.

– Не мерил, товарищ капитан. Склад детонировал, румыны бегали и стреляли, надо было сваливать. Вот так где-то, – показал на своей руке.

– Серов погиб сразу?

– Полагаю – жил на суку еще пару секунд, – раздраженно ответил я. – Я не знаю, сколько времени живет человек, которому сук сердце через спину выпихнул.

– И ты принял командование.

– Принял, товарищ капитан – мужики замешкались.

– Откуда ты знал, что нужно забрать с тела Серова карту и записи?

– Если мы с разведчиками и своими на операциях снимали с румынов карты и записи, значит и они так делают. Отдавать нельзя.

– Ты это понял, пока позади детонировал склад, а румыны «бегали и стреляли»?

– Я об этом не думал, товарищ капитан. Как-то само собой получилось.

– Прохоров – старше тебя по званию. Почему ты не подчинился ему?

– Капитан погиб, вокруг – полная неразбериха. Мужики растерялись, я предложил уходить через тылы – назад было нельзя, все на уши встали. Я озвучил мнение и пошел, Журавлев – за мной. Прохоров, полагаю, один оставаться не захотел и пошел с нами. Потом, на стоянке, мы с ним немного поспорили и сошлись во мнении, что у меня получится лучше. Журавлев поддержал.

Рудько посмотрел на меня. Я раздраженно смотрел в ответ. Достал, сколько можно одна да потому гонять? Меня там мужики мои похоронили поди уже.

– Хорошо. Дальше.

– Дальше – ушли в лес. Заночевали. Утром пошли на запад, к Антоновской.

– Сколько шли?

– Часов восемь, с привалами.

– Дальше.

– К десяти утра вышли к Антоновской. Залегли в сосняке. Через час прошёл конвой – две подводы, десять охранников.

– Десять?

– Так точно. Я и Журавлёв сняли по очереди. Прохоров с ППШ добил тех, кто залёг.

– Сколько секунд?

– Тридцать. Может, сорок.

– Пленные?

– Да какие нахрен пленные⁈ – скривился я. – Нам че, связанных по лесу за собой таскать было? Не было пленных.

Рудько пожевал губами и пошел дальше по протоколу. Да часа «шел», медленно, вдумчиво, с регулярными возвращениями к случайным моментам. Все понимаю – работа такая, но как же достало.

– Теперь – лагерь, в котором вы подорвали склад БК. Кто кидал гранаты?

– Я и Журавлёв. По одной каждый.

– В одну палатку?

– В палатку-склад. Двери открыты были, повезло.

– А Прохоров?

– Прохоров с пулемётом за периметром оставался. Не входил.

– Как-то сказочно выходит, – заметил он. – Переоделись, прошли, кинули по гранате и благополучно ушли. Так не бывает.

– Сходите проверьте, товарищ капитан, – пожав плечами, предложил я.

– И проверим, – не смутился он. – Периодически к нам в руки попадают вражеские журналы. Подтверждение или опровержение вашего сказочного подвига – всего лишь вопрос времени.

– Отлично, готов ждать медаль хоть до морковкиного заговенья, – пожал я плечами.

Еще через двадцать минут мы добрались до конвоя с пленными.

– Ты говорил – командиром был ОУНовец.

Я так не говорил, поэтому терпеливо поправил особиста:

– Не командиром, товарищ капитан. Говорил – «В авангарде колонны было трое конвоиров. Один – в форме ОУН».

– Лицо?

– Лицо у него пулеметом Прохоров снес, – ухмыльнулся я. – Быстро сдох, сука. Легко отделался.

– Не выражайтесь, товарищ сержант, – одернул особист.

– Виноват.

– Еще раз – лицо ОУНовца?

– Молодой, лет двадцати пяти, – ответил я. – Бритый чисто, – усмехнулся. – Будто к похоронам собственным готовился.

– По фото опознать сможешь? – не отвлекался Рудько.

– Могу попробовать, – пожал я плечами.

Рудько достал из ящика толстую папку. Открыл, полистал.

– Вот. Посмотри.

Он развернул папку ко мне. Внутри – групповой снимок, свежий, потому что все – в форме ОУН.

– Узнаёшь кого?

Я смотрел внимательно.

– Этот очень похож, – ткнул я пальцем.

– Точно?

– Не точно. Но похож. Тот же тип лица. Те же волосы. Их я хорошо запомнил – аккуратно так, навесом над бывшем лицом лежали.

– Я тоже ненавижу предателей, – вздохнул Рудько. – Но давай не будем отвлекаться – я тоже устал.

– А я думал особисты не устают, – подколол его я.

– Все мы люди, Сидорин, – покачал пальцем Рудько с тенью улыбки на лице. – Еще кого-нибудь узнаешь?

– Никак нет. Но если увижу – убью, а потом вам доложу. Который тут Гордиенко?

Рудько не стал скрывать и показал на стоящего в середине упыря:

– Вот он. С усищами.

Усищи контрастировали с тонким, вытянутым лицом и тонкими очками. Похож на учителя. Сука.

– Запомнил, – кивнул я.

На шестом часу допроса заболела голова и начало подташнивать.

– Сейчас закончим, – проявил человечность Рудько. – Последнее. Про деда давай. Полное имя Ефимыча?

– Не могу знать, товарищ капитан. Бабка в крайнем к лесу доме так назвала, так и осталось.

– Почему не уточнил?

– Потому что вокруг лес, неизвестность, а от деда веяло этим самым лесом, – ответил я. – Похер мне его имя было, товарищ капитан. Деревня отмечена на карте, полагаю, список жителей достать несложно.

– Разберемся, – пообещал Рудько и замолчал, глядя на меня.

Часы на стене раздражающе тикали, хотелось спать и увидеть своих.

– Сидорин.

– Я.

– Хорошо сходили.

Ого, что-то новое.

– Так точно, товарищ капитан. Хорошо пошумели.

– Я доложу наверх. С положительной характеристикой.

Удивительно.

– Спасибо, товарищ капитан.

– Не благодари. Это – не личное. Это – факт.

– Понимаю.

– Ну а лично я, – он откинулся на спинку стула. – Продолжу за тобой приглядывать. Странности множатся. Таких бойцов, как ты – немного. Лояльность твоя вопросов не вызывает – многократно подтверждена. Но странности положено отрабатывать.

– Так точно, товарищ капитан, – уныло кивнул я.

– Чаю хочешь?

Я моргнул. Рудько сидел и смотрел на меня. Лицо у него было не злое и не доброе – усталое. Серое в свете лампы.

– Хочу, товарищ капитан.

Он налил из чайника, что стоял у него на полке. Стакан подвинул ко мне.

– Тёплый ещё. Пей.

Я выпил. Чай был чуть теплый, но крепкий. Стало легче.

– Спасибо.

– Свободен.

На улице была почти полная темнота. Подвода ждала у крыльца. Я сел. Возница тронул лошадь. Поехали. Ночная Одесса пахла печными трубами, хлебом и морем. В голове была пустота. Допрос выжал меня до нитки. Я понимал, почему Рудько так дотошен – ему надо собрать материал на бумагу, отчитаться, доказать что работа сделана. И мой опыт – ценность для него. Но и проверить это все многократно нужно. Каждый ответ – в протоколе. Если в будущем что-то покажется не так – он сверит с записями и спросит снова. Но это будет потом, а сейчас, слава Богу, можно просто лечь на солому и ни о чем не думать.

Наша рота стояла в паре часов езды от города. Позиции – новые. Около часовых горели керосинки, возле пары землянок дотлевали угли бывших костров.

Я слез с подводы, поблагодарил возницу. Тот кивнул, уехал.

– Контуженный, сука! – заставил меня подпрыгнуть громкий окрик из темноты.

В следующую секунду меня крепко обняли, выдавив воздух из легких.

– Вы чо, товарищ старшина? – удивленно спросил я Бережного.

– Знал! – он меня отпустил, отшагнул и с широкой улыбкой ткнул кулаком в плечо. – Знал, что живой – ты ж хитрожопый!

– Очень рад вернуться, товарищ старшина, – улыбнулся я в ответ.

Хороший мужик Бережной.

Он кивнул и проинструктировал:

– Кравченко уже спит, Кулик – вон там, – указал. – А твои – там, – указал чуть правее.

– Спасибо, товарищ старшина, – поблагодарил я.

– Утром к ротному без меня не ходи – послушать хочу, – добавил он.

– Есть, товарищ старшина, – козырнул я.

– Свободен, – он демонстративно отвернулся и ушел в темноту.

Шагая до Кулика – надо доложить о возвращении – я слышал позади, как Бережной ругает часового за неподобающий внешний вид. Я улыбался – дома.

В землянке моего отделения горела керосинка. Я заглянул. Калюжный сидел на своих нарах, чистил карабин. Сашка с Колькой – в углу, играли в в карты. Хасанов точил нож. Гонтаренко – на нарах напротив, читал какую-то книжку. Владимир водил карандашом по тетрадному листу – письмо, полагаю. Так, непорядок…

– А че, командиру на земле спать? – спросил я бойцов. – Ну-ка нары мне организовали!

Калюжный поднял голову. Неверяще похлопал глазами. Реакция мужиков и пацанов – такая же. Первым вскочил Сашка:

– Васка-а-а!!! – с радостным воплем он в пару прыжков подскочил ко мне и обнял. – Командир!

– Командир!!! – заорал Колька, прыгая на месте от радости.

– Живой, – улыбнулся Владимир и вернулся к письму.

Хасанов улыбнулся, кивнул. Гонтаренко вытянулся и шутливо козырнул.

– Ну-ка пусти ефрейтора, – отстранил от меня Сашку Калюжный и крепко обнял сам. – Не пугай так больше, Васько.

На душе было тепло-тепло.

– Да че мне будет, – мягко отстранил Петро и обвел взглядом бойцов. – Просто когда первый склад подорвали, подумали – че там мало и не интересно? Вот и пошли дальше.

– Расскажи! – со светящимися от любопытства глазами попросил Сашка.

– Расскажи, командир! – поддержал его Колька.

– Нары, – напомнил я.

– Мои бери, командир! – предложил Гонтаренко. – Для тебя и делал, вот, нагрел, – подмигнул.

Хорошо дома.

Глава 20

Проснулся я в половину шестого утра и до подъема лежал с закрытыми глазами. В землянке было темно и тихо, бойцы спали, а я лежал и чувствовал, как ноют руки, ноги и спина. Нечаянный рейд был удачным, но вымотал меня до предела. Ничего, через пару дней буду как новенький.

Где-то далеко грохотала артиллерия. Где-то кто-то маневрировал, убивал и умирал. Война продолжалась, и тем более продолжалась жизнь. Я встал и оделся, не зажигая керосинки. Шинель, ремень, портянки, сапоги. Винтовка – моя «мосинка» с не мешающей щербинкой на прикладе. Пока меня не было, мужики успели «переехать» ее вместе с другим моим имуществом. Ценю. Ценю и на всякий случай разберу и проверю «мосинку».

В шесть проснулся Калюжный и шепотом спросил:

– Васько.

– М.

– Поднимаемся?

– Поднимаемся.

К семи отделение было готово. Я обошёл, проверил каждого. Шинели, винтовки, подсумки полные. У всех – сухпай на двое суток. Бережной снабдил, оставив мне записку: «Тебе – две банки тушёнки персонально. Жри, пока живой». Я не смог не улыбнуться. Сашка стоял в ряду. Гимнастёрка на нём подогнана почти как у взрослого – не висит как раньше. Подрос и научился. Колька изначально выглядел хорошо – в учебке приучили – поэтому особо не изменился.

К восьми утра рота построилась, чтобы послушать Мальцева. Политрук ходил перед строем и рассказывал по памяти:

– Товарищи. Месяц назад, в середине сентября, нашей обороне пришлось туго. Враг подошёл к Одессе так близко, что начал доставать до порта дневным огнём. Командование решало – отводить ли левый фланг, чтоб не попасть в окружение. Положение было тяжёлое. Впрочем, вы это помните сами.

Мальцев остановился. Обвёл строй взглядом. Говорил он не как агитатор – не лозунгами, а ровно, будто рассказывал урок истории. Я уже знал эту его манеру. Он не давил. Он объяснял.

– И тогда, товарищи, в роту пришла телеграмма. Из Ставки. От товарища Сталина лично. И знаете, что в ней было? Не приказ. Не угроза. В ней было слово – «просит».

По строю прошёл тихий шорох. Кто-то переступил с ноги на ногу.

– «Ставка просит бойцов и командиров продержаться шесть-семь дней. В течение которых они получат подмогу – авиацию и пополнение». Подпись – товарищ Сталин. Не «приказываю». Не «требую». А – «просит». Понимаете, товарищи, что это значит?

Строй молчал, и политрук ответил сам:

– Это значит, что наверху знали – приказывать тут нечего. Приказом человека на пулемёт не поднимешь, если он сам не захочет. А вот попросить – попросить можно только тех, на кого надеешься, как на равных. Сталин просил не как начальник подчинённых. Он просил как товарищ. Как друг. А просят только тех, в кого верят. Продержитесь. Я в вас верю.

– Так это давно было, товарищ политрук, – заметил Сашка.

А вот молчать в строю так и не научился пока.

Мальцев не одёрнул его. Наоборот – кивнул, будто ждал вопроса.

– Давно, Малявин. Потому и рассказываю себе и вам, чтобы знали – не зря кровь проливали. Не зря стояли насмерть. Просьбу товарища Сталина мы выполнили. Выиграли время. Дождались подкрепления. Выстояли там, где выстоять было почти невозможно. А двадцать второго сентября мы ударили. Помните двадцать второе сентября?

По строю прошло оживление. Помнили. Я тоже помнил – я в тот день водил отделение в имитацию атаки с трещотками и дымами, пока на Восточном высаживался десант.

– Морпехи под Григорьевкой, – сказал кто-то из второго взвода.

– Верно, – кивнул Мальцев. – Десант под Григорьевкой. Две румынские дивизии разбили. И не только морпехи – на нашем участке тоже работали, отвлекали врага, чтоб он не перебросил силы на восток. Все вместе. И – реактивные миномёты тогда впервые у нас применили, «Катюши». Слыхали про «Катюши»?

– Слыхали! – загудел строй.

Про «Катюши» слыхали все, хоть видели немногие.

– Вот, – Мальцев снова прошёлся перед строем. – А теперь, товарищи, я напоминаю себе и вам о том, что однажды мы уже сделали невозможное. А сейчас нам предстоит это повторить.

Строй затих. Все уже знали – или догадывались – что отходим. Что эвакуация.

– Сегодня мы прикрываем отход, – сказал Мальцев прямо. – Чтоб дивизия села на корабли и ушла туда, где она нужнее. А кто-то должен прикрыть. Этот кто-то – мы. И это – не приказ, товарищи, хотя и приказ есть. Я – прошу, как просил товарищ Сталин.

– Сделаем! – раздался чей-то голос.

– Да че там, надо прикрыть – прикроем! – поддержал другой.

– Куда мы денемся? – фыркнул третий.

Не пораженчество – осознание неизбежности. Политрук улыбнулся:

– Вот за это и люблю, – сказал он. – За то, что не денетесь никуда. И я никуда не денусь. Не денемся, потому мы – коммунисты, и делаем общее дело!

Дальше выступил Кравченко, зачитав формальный приказ.

Сделаем.

* * *

В восемь утра мы двинулись маршем. Часть бойцов оглядывалась – пусть недолго на этой позиции жили, но – жили. Привыкли к землянкам и блиндажам. Не хочется уходить, но – нужно.

От расположения до периметра порта – четыре километра. Шли быстро. Я в голове своего отделения. Калюжный в хвосте, Сашка с Колькой в центре, Хасанов рядом со мной, Гонтаренко с ППД чуть дальше. Владимир и Петренко – в середине строя.

Кравченко шёл впереди роты, я его издалека видел. Похудевший, чёрный от усталости. Кулик – в середине нашего взвода, рядом с моим отделением. Вопросов мне не задает, и правильно делает – не его зона ответственности. Свою работу он сделал – отозвал мой статус «без вести пропавшего», поставил на довольствие и написал рапорт. Всё, боец вернулся, отделение укомплектовано.

По дороге я смотрел по сторонам. Окраинные хаты Одессы стояли пустые – почти все. Окна заколочены. Только в одной за окошком на подоконнике стоял горшок с геранью. Кто-то остался.

Через час мы подходили к периметру. К звуку наших шагов и редкому погромыхиванию снарягой добавились звуки боя.

– Сидорин! – крикнул Кулик из строя.

– Я.

– К ротному, бегом!

Я выбежал к Кравченке. Тот шёл, не останавливаясь.

– Сидорин. Капитан-лейтенант Жигалов в порту координирует погрузку. После того как мы займём позиции, пойдёшь со мной к нему.

– Есть, товарищ лейтенант, – козырнул я. – А че я?

– Поговорить с тобой нужно, – счел нужным ответить Кравченко.

– Спасибо, товарищ капитан. Когда?

– Через час, как окопаемся. Пару человек с собой возьми, документацию понесем. Свободен.

Пацанов возьму, пусть море и корабли посмотрят – это ж не вылазка, это почти курьерская доставка, которую ротный решил совместить с опросом блудного сына.

Я нагнал своих.

– Сашка, Колька.

– Я!

– Я.

– После того как окопаемся, со мной в порт пойдем.

– Слушаюсь.

– В порту не отходить от меня без разрешения.

– Слушаюсь.

К девяти мы заняли позиции. Это были старые окопы какой-то из стрелковых рот, что уже стояла тут. Окопы хорошие, глубокие, бруствер высокий. Блиндажей – один на взвод. Мы заняли свой кусок: моё отделение по правому флангу, как обычно. Цуркан с четвёртым взводом – левее. Кириченко – в центре.

С наката нашего бруствера было видно порт. Не сам, но дальние краны и пакгаузы. Метрах в восьмистах. Между нами и портом – окраинные строения, пустые. Дальше – набережная. По набережной что-то двигалось – грузовики, телеги, бойцы.

И – море. Серое, неспокойное, в гребнях. Корабли на рейде. Два транспорта – я видел силуэты, и один тральщик. Маленькие точки катеров.

Сашка стоял рядом, тоже смотрел.

– Никогда моря раньше не видел, – признался он.

– Скоро поближе посмотришь, – пообещал я.

– Угу.

Через полчаса мы с Кравченко, Колькой и Сашкой пошли в порт. Шли по окраинным улицам, в обход. Навстречу двигались бойцы, телеги и редкие грузовики, эвакуирующие имущество. Раз или два я видел гражданских – в основном бежали, прижимая к груди узлы. Эвакуация шла полным ходом, но не паническая – организованная.

В пути ротный расспрашивал про рейд – где всё пошло не так, почему решили идти через тылы и попросил пересказать наши подвиги. Не для рапорта – чисто по-человечески интересно.

Я рассказывал, глаза пацанов горели. Фронт держать – это опасный и очень нужный труд, но какой пацан не захотел бы приправить его лихими диверсиями и хитрыми засадами?

– Славно погуляли, – оценил рейд старлей. – Вся дивизия уже наслышана. Говорят, вы еще конвой какой-то распотрошили? С грузом? – посмотрел на меня.

Я понял. И согласен – пацанам о брошенных пленных знать не надо.

– Конвой распотрошили, но груза слишком много было. Пришлось доверить местным.

Когда мы подошли к окраинам порта, Сашка задал один из главных вопросов мироздания:

– А почему море Черное, если оно серое?

– Это сейчас серое, – ответил я. – А когда солнечно, синее бывает.

Пацаны логики не уловили, но больше спрашивать не стали. Море открылось во всей своей красе – темная, неспокойная вода до самого горизонта, а на рейде – корабли.

– А как вон тот в шторм плавает? – спросил Колька, указав на маленький катер – такой, что кажется, будто его перешибет первая большая волна.

– Ты че? – ткнул его кулаком в плечо Сашка. – Не «плавает», а «ходит» – забыл, чему дядь Петя учил?

– Да помню! – огрызнулся Колька. – Плавает – говно в проруби.

– Не сквернословить в присутствии старших по званию! – с едва заметной улыбкой одернул Кравченко.

В порту – суматоха. На пирсах – длинные очереди бойцов. Грузили раненых и матчасть. На одном пирсе – длинные ящики, артиллерийские части. На другом – бойцы в строю, ждали посадки. Сашка с Колькой открыв рот глазели на корабли и суету, Кравченко целеустремленно вел нас к пирсу номер три.

Жигалова нельзя было не заметить – среди серой, грязной, измотанной пехоты он смотрелся сошедшим с плаката. Чёрная флотская шинель – выглаженная, ни пятнышка. Фуражка с крабом, надвинута идеально ровно, бляха отражает тусклое солнце. Сапоги – чёрные, блестящие, удивительно чистые. Высокий, смуглый, лицо гладкое, бритое. Лет тридцати пяти. Единственное, что выдавало усталость – тёмные мешки под глазами.

Кравченко пожал Жигалову руку, а пацаны застыли, разглядывая аномалию.

– Командир, – шепнул Сашка. – Это кто? Адмирал?

– Не, Сань, – хохотнул я. – Адмиралам на землю только раз в год на сутки сходить можно – перед Наркоматом обороны отчитаться.

– Фига себе! – простодушно удивился Колька.

– Шутишь, – прищурился Сашка.

– Шучу, – признался я. – Перед нами Капитан-лейтенант. Они там на флоте от безделья лоск наводят все время. Представьте нашего мичмана в годы его флотской славы?

Пацаны представили и восхищенно вздохнули.

Тем временем Жигалов успел выдать старлею несколько листов, и тот куда-то направился, читая их на ходу. Мы остались – последним приказом было «Стойте». Жигалов обратил на нас внимание, подошел, достал портсигар:

– А это не в вашей роте какие-то ловкачи по тылам прошлись?

Не только дивизия знает, получается, а еще и флот.

– Были такие, – кивнул я и взял протянутую папиросу. – Спасибо, товарищ капитан-лейтенант, – убрал в планшет, чтобы махнуться с кем-нибудь позже.

Жигалов не стал предлагать пацанам, оглядел их пока закуривал сам и убрал портсигар в карман:

– Не вы ли, орлы?

Орлы приосанились, и Сашка козырнул:

– Никак нет, товарищ капитан-лейтенант!

– Товарищ сержант, товарищ капитан-лейтенант! – сдал меня Колька.

Жигалин уважительно мне кивнул и заметил:

– Че-то вы больно молоды.

– Виноват, товарищ капитан-лейтенант, – козырнул в этот раз Колька.

– Восемнадцать, товарищ капитан-лейтенант! – соврал Сашка. – Девятнадцать через четыре дня будет.

Жигалов улыбнулся:

– На корабле справишь, значит.

Пацан улыбнулся во весь рот:

– Так точно, товарищ капитан-лейтенант!

Жигалов достал из внутреннего кармана плоскую флягу. Открутил крышку:

– За твои девятнадцать.

Сделал глоток, выдохнул, протянул фляжку Сане. Тот покосился на меня и с горечью в голосе отказался:

– Спасибо, товарищ капитан-лейтенант. Не пью.

– Молодец, – похвалил Жигалов и переключился на приунывшего Кольку. – Море-то первый раз увидел поди?

– Так точно, товарищ капитан-лейтенант! – моментально оживился пацан. – Огромное! И корабли красивые!

– Корабли – да, – Жигалов солидно улыбнулся. – Корабль – это лучшее, что человек руками сделал. Это тебе не телега. Это – душа в железе.

– А вы на каком ходите, товарищ капитан-лейтенант? – не выдержал Колька.

– Я, боец, на разных хаживал. Сейчас вот – погрузкой командую, на берегу. Не моё это дело, береговое, да война не спрашивает, – Жигалов глянул на море, на корабли. – Ниче. Отгрузим вас в Севастополь – и снова на палубу.

Кравченко вернулся к нам, поручкался на прощание с Жигалиным, и мы пошли домой.

– Грузимся ночью с шестнадцатого на семнадцатое, – рассказал старлей. – Тральщик «Симферополь», пирс пять. К десяти вечера подойти. Сигнал – зеленая ракета над портом. Если нет – стоим.

– Спасибо, товарищ лейтенант. Нашим рассказать?

– Не успеешь, – махнул рукой Кравченко. – Придем и роту соберу. Ну что, пехота, – повернулся к пацанам. – Прониклись флотским лоском?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, – улыбнулся Сашка. – У товарища старшины сапоги-то почище!