Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)
– Васько.
– М?
– Тебя это лично трогает чего-то?
Я подумал. Калюжный не зря спрашивал – почему-то моё внимание к этой теме его насторожило.
– Нет, Петь. Просто непривычно.
– Что непривычно?
– Что у врага ещё и наши есть. Которые в спину пальнут не задумываясь.
Хорошо понимаю.
– Главное – не путать, – продолжил Калюжный. Враг есть враг, своя сволочь есть своя сволочь. Их и тех бить надо.
– Угу.
Калюжный поделился семечками. Мы лузгали и смотрели на закат. В голове у меня крутилось одно имя. Гордиенко Микола Петрович. Тридцать три года. Командир сотни. Грамотный, образованный.
Где-то здесь.
Сука.
Глава 13
В начале октября нас перевели чуть восточнее, к селу Болгарка. Перед уходом из-под Татарки Бережной коротко предупредил: «Готовимся, мужики. Серьёзно». На новых позициях работа началась с первого же часа. Окопы тут были плохонькие, копали в спешки, летом. Бруствер невысокий, ходы сообщения мелкие, ни одной нормальной ниши под боеприпас. Кравченко прошёл по линии, остановился у нашей ячейки:
– Сидорин.
– Я.
– Чего видишь?
– Окопы под расширение, товарищ лейтенант. Бруствер досыпать, ходы сообщения углубить минимум по колено, блиндажей нет вообще. Это первое. По расположению – правый фланг открыт, складка справа простреливается, нужны секреты.
– Назначаю тебя ответственным за участок вашего взвода. Приступай к выполнению.
– Так точно, товарищ лейтенант. Время на выполнение?
– Двое суток.
Я кивнул. Времени мало, но сделаем, что можем.
Кравченко пошёл дальше. Я обернулся к отделению:
– Слышали? Берёмся. Калюжный – по правому флангу с Хасановым и Гонтаренко, готовите позицию для пулемёта. Сашка с Колькой – бруствер и ниши. Владимир, Петренко – блиндаж в тылу, чтоб можно было лежать. Поехали.
Народ взялся за лопаты. Я – тоже, потому что филонить там, где за лень можно расплатиться жизнью, нельзя. Копаемся здесь понятно почему – та карта, что мы с разведвзводом добыли в августе, штабом была изучена и отработана: ждем наката румын, которых не смог поубивать жиденький артиллерийский обстрел. Предупрежден – значит вооружен. В том числе – нормальными окопами. Мужикам я об этом не говорил – незачем, скорая вражеская атака очевиднее некуда, а остальное – избыточные детали.
К полудню первого дня ниши были готовы. К вечеру – бруствер досыпан, заложен сухой полынью для маскировки. Гонтаренко с Калюжным оборудовали пулемётное гнездо – аккуратное, по правилам, с двойным укреплением передней стенки. Хасанов точил лопаты.
К ночи, как и положено в армии, мы задолбались в край. Сашка валялся на нарах в новом блиндаже – почти настоящем, маленьком, два на два, но с накатом из брёвен в три ряда. Колька рядом, тоже спит. Калюжный сидел у входа, чистил ZB.
– Васько, – сказал он.
– М?
– Завтра-послезавтра?
– Послезавтра, думаю.
– Чо думаешь?
– А то и думаю, что Кравченко двое суток на работу дал. Значит, они на третьи и придут.
– Логично.
Он замолчал. Потом, не оборачиваясь:
– Сегодня кашевар суп горячий принёс. С капустой.
– И?
– Та шо «и». Капусту я с детства не очень. От неё, как говорится, не та музыка.
– Это да.
– Но ел.
– А куда деваться? – кивнул я. – Тоже не любитель такого супа, но горячего похлебать было очень приятно.
– Тепло так от желудка до остального, волной, – согласился Калюжный.
Помолчали. Сашка на нарах дернулся во сне, что-то промычал. Колька храпел тихо. Снаружи Петренко с Владимиром перешучивались – что-то про лопату, я не разобрал, но смеялись. Пора спать.
* * *
Утром следующего дня была передышка. Я обошёл позиции, проверил всё, что мы сделали. Хорошо. Бруствер ровный, ниши глубокие, блиндаж с накатом. Если артиллерия не положит прямое попадание – переживём.
К обеду пришёл Мальцев. Я не сразу его узнал – политрук был одет в шинель и каску. Очки в проволочной оправе он перевязал тряпкой, чтоб не слетели.
– Здравствуйте, Сидорин.
– Здравия желаю, товарищ политрук.
– Готовитесь?
– Готовимся.
Он осмотрел нашу позицию. Кивнул сам себе.
– Хорошо у вас. Аккуратно.
– Стараемся.
Прислонив винтовку к земляной стенке, политрук снял шинель и аккуратно уложил на землю. Уселся и заявил:
– Согласно приказу комбата, поступаю к вам в отделение. Для усиления.
– Ничего себе! – удивился я. – Крепкий накат будет, раз так усиливаемся.
– Понимаю вашу иронию, – улыбнулся политрук. – Воин, честно признаюсь, из меня так себе, но стоять готов насмерть. Само собой, подчиняться приказам взводного и командира отделения – тоже.
Моим, стало быть.
– Приятно, что вы наше отделение выбрали, товарищ политрук, – пошутил я.
– Постарайтесь оправдать столь высокое доверие, – в тон мне ответил Мальцев.
Посмеялись.
– А че вы на земле как бедный родственник? – спросил я. – Вон блиндаж, места всем хватит.
– Спасибо, – кивнул Мальцев. – Пока на солнышке погреюсь, это нынче редкая радость. А потом обязательно воспользуюсь вашим приглашением.
– Будем рады, – ответил я и пошел в блиндаж сам, предупредить народ.
По пути думал про политрука. Дело не в каске и шинели – он даже ко мне подходил по-другому, «по-полевому», что ли, а не тем уверенным, широким шагом, которым ходил перед строем во время политинформации.
Первым ко мне подошел обеспокоенный Сашка:
– Командир, а чо политрук рядом с моей ячейкой сидит?
Крутивший самокрутку Владимир ответил за меня:
– Так услышал, как ты после каши гороховой жопой артобстрел изображал. Пришел учиться – на политинформации самое то.
Бревна наката чуть не подпрыгнули от гогота.
– Товарищ политрук к нам на усиление направлен, – объяснил я. – Не обижать – политрук, как известно, лучший друг человека.
Блиндаж сотрясся снова.
– Раз такого ценного бойца к нам отправили, значит на нас основной накат будет, – заметил Владимир.
– Логично, – кивнул Петренко.
– Предупрежден – значит вооружен, – прогнал я начинающийся мрак с лиц отделения. – А вооружены мы как? Ну-ка, мужики, патроны еще раз посчитаем.
Посчитали, я выглнул из блиндажа:
– Товарищ политрук, у вас сколько патронов?
– Шестьдесят, командир, – ответил он.
Стандарт, у нас по столько же на брата. У меня и Калюжного сверху трофеи – по паре десятков для ZB.
– Гранаты есть, товарищ политрук?
– Никак нет, командир.
Подчеркнуто подчиняется. Молодец. У нас с мужиками пять гранат. Я возьму две, потому что бросаю эффективнее остальных – опыт-то многолетний.
– Мало! – заявил я. – Если накат большой, придется на лопатки переходить минут через тридцать. Пойду до старшины выпрашивать еще. Колька, за мной.
Пацан оживился, Сашка помрачнел – чего это командир новичка с собой взял, а не его, «старика». Потому и беру, что новичок.
Мы пошли по ходу сообщения.
– Как дела у тебя, Коль? Боевой дух? Проблемы в коллективе?
– Дела как у всех, командир! – бодро отозвался он. – Боевой дух высок, проблем в коллективе нет.
– Добро, – кивнул я. – Ты молодец на самом деле. Уже обстрелян, работать как надо научился, головы в бою не теряешь. Так и продолжай, и в Берлин войдешь не меньше, чем лейтенантом.
Пацан аж подпрыгнул, приложив ладонь к каске:
– Так точно, товарищ сержант!
– И не геройствуй, – напомнил я.
– Мы – на работе, товарищ сержант, – посерьезнев, кивнул Колька.
– Правильно. Теперь ставлю тебе задачу – пока я буду трясти старшину, стой и молчи. Бережной у нас хороший, опытный, но долго в старшинах ходил и от этого прижимистый.
– Есть молчать, командир.
В землянке-складе Бережной перебирал комплекты гимнастерок и диктовал незнакомому мне бойцу:
– Три комплекта размера…
– Здравия желаю, товарищ старшина. Разрешите обратиться? – привлек я внимание.
– Ничего нет, контуженный, – сработал на опережение Бережной. – Уходи.
– Никак невозможно, товарищ старшина. Нам в отделение товарища политрука в усиление выдали, а патронов с гулькин нос. Нехорошо – это ж политрук, он должен видеть эффективную работу отделения, а не снарядный голод.
Старшина пожевал губами:
– Политрук… – задумчиво протянул. – Политрук – это хорошо! – даже не пытался придать голосу радости. – Отделение у вас хорошее, и в самом деле как-то неприлично будет, если целому политруку придется штыком работать.
– Два цинка нужно, не меньше, – начал я торг.
– Куда те два? – покрутил пальцем у виска старшина. – Всю Румынию перестрелять собрался? Пачку дам, для политрука.
Колька молчал с таким видом, словно от этого зависит наша жизнь. Старается. Молодец.
– Товарищ политрук – коммунист, – парировал я. – Пачку тут же откроет и распределит патроны поровну. Нихрена ж самому не останется, товарищ старшина.
– Вот бы ты накосячил так, чтобы Кравченко тебя перевел куда-нибудь подальше, – вздохнул Бережной.
– Косячить не буду, товарищ старшина, – расстроил я его. – Цинк и три пачки.
– Не одни вы гостей встречать собрались, – заметил он. – Другие придут, а мне им дать нечего. Скажут – почему третьему отделению все, а другим – ничего?
– Аргумент, – признал я. – Цинк и две пачки.
– Жадный ты, контуженный, – вздохнул Бережной.
– Рачительный, товарищ старшина, – поправил я. – У вас научился.
– Лис! – заклеймил меня он. – Две пачки!
– Цинк и пачка!
– Три пачки!
– Цинк!
– Четыре!
Сторговались на пять, и я начал выпрашивать гранаты. Старшина выдал две. И то хлеб.
– Неплохо! – поделился я с несущим добро Колькой по пути. – Щас по пачке соседям закинем, повысим так сказать их устойчивость.
Интересно, сколько клякс у нового писаря?
* * *
Атака началась на третий день, в шесть утра. Привычного артобстрела не было – основные батареи сейчас работают или готовятся по другим направлениям, а на нас лезут «лесники», у которых даже минометы походу нашей артой уничтожило. Надеюсь.
В половине шестого мы были на позициях. Кравченко в землянке передавал по полевому телефону что-то комбату. Кулик ходил по ходу сообщения. Бережной обходил линию и поднимал бойцам боевой дух анекдотами.
В шесть – тишина. Минут пять – тишина. Я в свой бинокль смотрел на их сторону – двести метров до их передовой, дальше холм. Никого.
И тут я заметил движение. Не с фронта, как рассчитывало командование, а с фланга, в складке. Лично я именно там бы на месте румын и пошел, поэтому туда и смотрел.
– Движение справа! – заорал я.
Отделение тут же начало палить, а соседи замешкались в ожидании приказа своих командиров. Секунд на пять – нормально.
До того, как мы открыли огонь, враги успели скопиться в складке. Не цепью – двойками, тройками. Густо, плотно, и уверенно – они думали, что мы их не видим и рассчитывали на то, что по складке нам работать будет неудобно. Просчитались – именно туда я волевым решением установил пулемет нашего отделения. Кулик на него посмотрел, почесал под фуражкой и решил не мешать. Повезло.
Пулеметчиком у нас числится Гонтаренко. Помогает ему Петренко. Пулемет лупил короткими, экономно, правильно, как я учил. Короткие учения были, на три ленты всего, но лучше, чем ничего. Хасанов из соседней ячейки бил из карабина – точно, размеренно. Сашка справа от меня стрелял молча, аккуратно целясь. Колька старался не отставать.
Не плошал и я, эффективно потратив три обоймы. Мальцев… Нормально – работает как в тире, хладнокровно и точно. Румыны поняли, что попали в ловушку, залегли и почти не двигались.
– Пулемет – стоп, – скомандовал я, чтобы не тратить лишние патроны. – Другие – работаем на подавление! Не даем подняться!
Минут на десять стало почти тихо – мы старались стрелять только по подставляющимся, а их почти не было – лежат, подавлены огнем полностью. Еще пять минут, и румыны начали откатываться, оставив в складке человек пятьдесят.
– Трофеев привалило! – подбодрил я народ.
Вовремя – с фронта пошла вторая волна. Серьезная – полными эшелонированными цепями.
– Пулемет на центр! – скомандовал я.
Гонтаренко быстро снял пулемет и побежал с ним к запасной позиции. Петренко замешкался, собирая запасные ленты и коробку с патронами, но это не помешало – едва ножки пулемета коснулись земли, Гонтаренко дал длинную очередь. Мы к этому времени уже работали, создавая в цепи врага прорехи, которые тут же заполняли новые. Обойма, вторая, третья. Пулемет заглох, расстреляв все, что было, и Петренко с Гонтаренко судорожно набивали ленту. Вторую набивал уже одни Петренко, а пулеметчик экономно работал.
В воздухе засвистело.
– Ложись!!! – заорал я в полете.
Накрыло мощно, я насчитал восемь разрывов только в ближайшей зоне. Уцелели минометы у гнид. Пользуясь тишиной, я скомандовал:
– Работаем!
И первым последовал своему приказу. Винтовки затарахтели, а я отметил, что почему-то не слышу пулемета.
– Гонтаренко!!!
Тишина. Бойцы, даже если и сами заметили непорядок, не отвлекались, а били по противнику изо всех сил. Я начал смещаться по позиции вправо, не забывая вносить свой вклад в отражение атаки. К моменту, когда я добрался до поворота хода сообщения и смог увидеть пулеметную позицию, оттуда уже доносился бодрый стрекот. Выглянув, я увидел лежащего на дне окопа Петренко и сидящего неподалеку и ошалело трясущего головой Гонтаренко.
Накрыло расчет. Не прямым, к счастью – пулемет цел, и за ним стоит лично товарищ политрук. Лицо настолько спокойное, что можно не переживать – умеет, справится. Втиснувшись в ближайшую ячейку, к Владимиру, я застрелил румына и заявил:
– Один!
Усатый в этот момент перезаряжался:
– У меня – три!
Я стрельнул еще раз.
– Не щитово! Два!
– Твое нещитово! – парировал Владимир, передернул затвор. – Отсюда!
– Годится!
Враги не кончались, и счет быстро перевалил за десяток у нас обоих. Мальцев пулеметом владел отлично, скашивая четко отмеренными очередями целые пачки врагов. Враг двинул вперед подкрепление, пулемет замолчал на время перезарядки. Остатки первой и второй вражеской цепи подобрались достаточно близко, и в ход пошли наши гранаты. А снарядов-то минометных у врага походу не осталось, потому что сейчас бы самое время по нам отработать. Спасибо нашим «богам войны» за меткость.
Гранаты кончились, патроны стремительно таяли, но и враг не бесконечен – то ли командиры разуверились в успехе атаки, то ли физически солдаты кончились, но остатки румын начали отползать и убегать на полусогнутых. Мы продолжали работать винтовками – пулемет замолчал, с той стороны послышался треск «мосинки», значит у Мальцева кончились патроны. И что там с Петренко и Гонтаренко? Хочется еще немного пострелять в спины, но бой, считай, закончился, а значит наступило время проверки личного состава.
Гонтаренко так и сидел на дне, пытаясь прогнать гул из головы. Двое контуженных на отделение теперь. Петренко, к моему удивлению, сидел недалеко от пулемета и закусив губу затягивал на своем левом бедре жгут. Под ним – лужа крови.
– Дай! – наклонившись над ним, я сдвинул жгут куда надо и затянул.
Дальше, достав нож Гарика, разрезал превратившуюся в дырявое кровавое нечто штанину.
– Везунчик! – улыбнувшись, хлопнул бойца по плечу. – Даже ногу не отрежут, прикинь?
Одна большая рваная рана – нехорошая, но зарастет. И один осколок, застрявший в мясе голени. Вынут, зашьют.
– Та у рубахе родився, командир! – изобразил на бледном, потном, грязном лице улыбку Гонтаренко.
– Прекратить огонь!!! – разнеслось над позицией.
Я направился к Петренко, заодно обратившись к Мальцеву:
– Товарищ политрук, выражаю вам благодарность за оперативную замену расчета! Гонтаренко – в санчасть! – добавил приказ.
– Служу трудовому народу, – на старый манер ответил политрук и наклонился к бойцу.
Из хода сообщения вынырнул Калюжный и со смесью облегчения и сочувствия посмотрел на раненого флотского.
– Гонтаренко, ты шо оплошал? – спросил он, помогая политруку поднять бойца.
– Та привык я до палубы. Стою сегодня, дивлюся – пуля летить. Ну я уворачиваться не стал, думав – земля сама качне куди треба.
Над позицией разнесся громкий, замешенный на остатках напряжения, гогот.
– Отделение, ко мне! – заорал я следом, а сам опустился на корточки перед Петренко. – Жив, Толь?
Ответа не было, пришлось отвесить легкую пощечину.
Поморгав на меня мутными глазами, Петренко обиженно спросил:
– За что, командир?
– Как награда за мужество! – улыбнулся я.
Из хода сообщения вываливались бойцы – Сашка, Колька, Равиль. Владимир, расчет и Петро – здесь. Все живы, и это – главное.
Повезло. И здесь, и с политруком – усиление-то реально сработало.
Глава 14
Через два дня после Болгарки Кравченко собрал роту возле штабной землянки. Утро было серое, по небу лениво плыли рыхлые, огромные тучи.
– Красноармеец Калюжный, выйти из строя!
– Есть! – Петро красиво шагнул вперед.
– За добросовестную службу, личное мужество и холодную голову в бою представляю вас к званию ефрейтора!
На лице Калюжного мелькнула ироничная ухмылка – то еще для мичмана повышение.
– Служу Советскому Союзу, – козырнул он.
Кравченко протянул руку. Калюжный пожал.
Сашка тем временем ткнул Кольку в бок:
– Слыхал? Все как командир говорил – скоро он лейтенантом станет, Петро – сержантом, а значит нам надо сделать так, чтобы я стал ефрейтором.
– А че это ты ефрейтором? – возмутился Колька. – Нет уж, я лучше сам на ефрейтора навоюю.
– Да какой тебе ефр… – возмутился в свою очередь Сашка, но я перебил.
– Тс!
– Красноармеец Вакуленко, выйти из строя!
Боец вышел из рядов первого взвода и получил благодарность перед строем и представление к медали. За ним ротный наградил благодарностью еще восемь человек, повысил ефрейтора из второго взвода до сержанта, отдельно поблагодарил политрука Мальцева и распустил строй.
– А почему тебе ниче не дали, командир? – подколол Владимир. – Я думал тебе всегда положено.
– Сидорин! – раздался сзади голос старлея.
Ухмыльнувшись, я подмигнул усатому и пошел на зов:
– Здравия желаю, товарищ лейтенант.
– Тебя Рудько в штаб дивизии вызывает. Телега – в десять.
Желудок сжался, сердце пропустило удар, по спине побежали мурашки. Особист – это плохо в любом случае, потому что если на тебя кто-то завел папочку, папочка уже никуда не денется.
– Так точно, – уныло козырнул я. – Спасибо, товарищ лейтенант.
– Да ладно тебе, – вполне человечно улыбнулся он. – Я про тебя писал кое-что туда, – он указал на небо.
Комбату писал то есть.
– Преступлений и нарушений за тобой нет, прямо из детдома в армию, негде просто. Ну контузило, ну забыл, ну и что? Вон какое отделение у тебя героическое, на самое острие ставить можно и быть спокойным – любую задачу выполните.
В самом деле, чего я переживаю? Меня че, в яму посадят и пытать будут? Зачем? Уверен – просто в папочку нужна еще одна страница для отчетности.
– Спасибо, товарищ лейтенант, – улыбнулся я в ответ.
– Свободен, – махнув рукой, он направился к штабной землянке.
Ну а я – к бойцам, сходу подколов Калюжного:
– Поздравляю с повышением, товарищ мичман.
Мужики заржали.
– Та шо с вас, пехтуры взять, – гордо отмахнулся он, и мы со смехом пошли домой, в землянку.
* * *
Повозка была почти пуста. Возница – незнакомый мужичок лет пятидесяти, с бородой, в гражданском полупальто. Как-то словно само собой получилась так, что Калюжный поехал со мной – сел на доски, прислонившись спиной к мешку.
– Поехали? – спросил возница.
– Поехали.
Я залез, сел рядом с Калюжным. Возница цокнул лошади. Поехали.
Километров двенадцать до дивизионного штаба. Ехали по дороге, через рощу акаций, потом через поле. Утро холодное, не ветер – просто холодно. Я застегнул шинель.
– Васько, – сказал Калюжный.
– М?
– Ты не дергайся.
– А я не дергаюсь.
– Дергаешься. Я вижу.
– Да? – удивился я.
Я подумал. Действительно – пальцы на коленях постукивают. Ну-ка цыц – старлей и Петро дело говорят, дергаться не надо.
– Просто неприятно как-то, – смог выразить я.
– Та оно понятно. Кому ж приятно к особисту ехать? Особенно когда не за чем-то конкретным, а так – просто посмотреть.
– Откуда знаешь, что просто посмотреть?
– А если б за конкретным – тебя бы под конвоем, а не на телеге с дедом.
– Ну-ну! Ишь, деда нашел! – обиделся возница. – Ты ж мне в сыновья не годишься даж – староват.
– Та я ж по-доброму, – ответил Калюжный.
– Так и я не со злом, – хмыкнул «не дед».
– Память тебе отшибло, – переключился на меня Петро. – Какой спрос?
Уже, наверное, весь батальон, а то и выше знают о моей «контузии». Знают, в меру сил сочувствуют, но подвоха никто не ждет – репутация.
– А что после – то у тебя в порядке. Кравченко подтвердит, Бережной подтвердит, Мальцев подтвердит. Даже Кулик, я думаю, подтвердит.
– Кулик?
– А чо? Шутки шуткой, а у Кулика к тебе уважение есть. Он мне один раз сказал. Не при тебе, конечно.
– Так и сказал? – не поверил я.
– Ну не так, – ухмыльнулся Калюжный. – Когда вы по трещотки сходили, бачив – «Сидорин на каждой деревне как у себя».
Я хмыкнул:
– Так это про деревню.
– Это – про умение с людьми. – Калюжный посмотрел на меня. – Главное – они тебя видят, Васько. Не как контуженного, а как командира. Это – щит.
– Думаешь?
– Знаю.
Дед обернулся, посмотрел на нас:
– Чей-то у вас разговоры какие-то мутные? Кто кого уважает, кто кому щит. А этот вообще ехать боится, – кивнул на меня.
– Война идет, товарищ, – ответил я. – Муть со всех сторон подымает. Не боись – мы вон те три твои мутных мешка разгрузить поможем.
– А че «мутные»? – заерзал он. – Мешка как мешки! Сам разгружу, чей не дед.
Он отвернулся и принялся ласково ругать лошадь.
* * *
Штаб дивизии был расположен в селе, в бывшей школе: двухэтажный, кирпичный, с побелёнными стенами. У входа – часовой, проверил мои документы, кивнул на вход:
– Капитан Рудько, второй этаж, дверь налево в конце коридора. Сначала к секретарю. Один, – посмотрел на собравшегося было пойти за мной Петро.
Калюжный пожал плечами, сел на крылечко сбоку от часового и достал кисет, а я вошел внутрь. Пахло мокрой штукатуркой и керосином. На первом этаже плакаты с красноармейцами, частью – старые, времен Гражданской, рабочие столы в две линии, бойцы в форме – кто пишет, кто говорит по телефону. По лестнице – второй этаж. Узкий коридор, по обеим сторонам двери. Слева в конце – дверь без таблички.
Перед ней на лавке сидели двое. Молодой боец с забинтованной рукой и мужичок в форме без знаков различия.
Я сел на лавку рядом. Боец с рукой посмотрел на меня:
– К Рудько?
– К Рудько.
– Долго.
– Сколько?
– Я уже час сижу.
– А ты по какому?
– Раненый. Документы потерял в бою. Без документов лежать в санчасти нельзя – вот я в очереди на оформление новых. Сижу.
– Лучше документы посеять, чем сапоги например, – откинулся я на стену и вытянул ноги. – Документы – личные, а сапоги – народное имущество.
Юмора не понял ни раненый, ни «беззначный». Первый похлопал глазами, а второй молча глазел в пол. Я подумал, что он или хорошо «не отсвечивает», или качественно сломался, и теперь сломанным ему жить до конца его дней.
Через пятнадцать минут из двери Рудько вышел старшина с папкой, кивнул мужичку:
– Заходи.
Мужичок встал, поправил пилотку, зашёл. Дверь закрылась.
Я сидел и ждал, не пытаясь снова заговорить с раненым.
* * *
Через сорок минут мужичок вышел. Лицо – такое же, без выражения. Прошёл мимо меня, по лестнице вниз. На меня не посмотрел.
Старшина снова открыл дверь:
– Сидорин Василий?
– Так точно.
– Заходи.
Я зашёл.
Кабинет был обычный. Стол, шкаф с папками, два стула – один у стола, второй напротив. Окно – одно, занавешенное светлой шторой. На столе – стакан чая в подстаканнике, бумаги, чернильница. Лампа керосиновая, незажжённая – день за окном.
Рудько сидел за столом. Не изменился – худой, серые глаза, гимнастёрка свежая, петлицы синие. Перед ним – папка, открытая. В папке – бумаги.
– Сидорин. Садись.
Я сел на стул напротив. Положил пилотку на колени.
– Хорошо доехал?
– Штатно, товарищ капитан.
Едва заметно усмехнувшись, он поделился:
– А мне ротный твой писал, что-то вроде «не запугивай мне сержанта, ему еще воевать».
– Приятно, – признал я. – А вы собираетесь запугивать?
– Поговорить нужно, – поправил он.
Я молчал, Рудько демонстративно-медленно положил перед собой коричневую папку с тесемками, развязал, открыл, достал лист и положил перед собой:
– Я почитаю, а ты – слушай.
Я кивнул.
– Характеристика. Из детдома «Красный Маяк» города Краснодара. Составлена в марте сорок первого, при выпуске в армию.
Он достал очки – тонкие, в стальной оправе. Надев, начал ровно, без эмоций, читать:
– «Сидорин Василий, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. В детдоме с тридцать первого года, поступил из приюта города Армавира. Учился в школе при детдоме. Успеваемость средняя. По русскому языку и литературе – удовлетворительно. По арифметике – удовлетворительно. По истории – удовлетворительно. По физкультуре – хорошо. По труду – хорошо».
Он замолчал, посмотрел на меня поверх очков. Я молчал.
– «Дисциплина средняя. Два раза за период обучения был наказан за драки с другими воспитанниками – в тридцать восьмом и тридцать девятом. В обоих случаях признан не зачинщиком, но активным участником».
Пауза, взгляд. А мне че? Ну был оригинальный Сидорин хулиганом-троечником, ну так за это на подвал не сажают.
– «В Осоавиахим ходил эпизодически. К политическим вопросам интереса не проявляет. В пионерах был, в комсомол не вступил – воспитательница указывает: „по причине несобранности“»
Ещё пауза.
– «Читает много, но без системы. Воспитательница Анна Григорьевна Семенова отмечает: "Берёт что попало – героев революции, потом приключения, потом стихи. Часто бросает на середине. Любит истории про войну».
Он закрыл папку. Снял очки. Посмотрел на меня.
– В итоге, Сидорин – «характер мягкий, замкнутый, наклонностей лидерских не отмечено, обучаемость удовлетворительная». Подпись – директор детдома. Печать.
Я молчал.
– Что скажешь?
Я пожал плечами:
– Контузия, товарищ капитан. Не помню – ни детдома, ни воспитателей, ни ребят.
– Совсем?
– Совсем, товарищ капитан. До контузии у меня в голове – туман. Помню что-то обрывками: коридор детдома, окно во двор, мокрая стирка на верёвке. Имя воспитательницы не помнил, но вы сейчас прочитали – что-то зашевелилось. Но лица – хоть убей не вспомню, – отвел взгляд, изобразив стыд. – Не говорите ей, пожалуйста. Она же наверно мне как мама была.
Рудько не проникся – нытье про маму любой силовик слышит постоянно. У всех мама есть, но думать об этом лучше до того, как законы нарушил.
– Книги помнишь?
– Частично помню, товарищ Капитан. Островского помню, «Как закалялась сталь». Че-то про Чапаева. Ну и классики немножко – «Капитанская дочка» там, другой Островский. Пьесы который.
Рудько отбил пальцами короткую дробь по столешнице и спросил:
– С какого момента память нормально работает?
– С августа, товарищ капитан. Числа не помню, но в санчасти у Зубковой должна запись остаться, – я немного подумал. – О! Даже лучше есть – я у товарища старшины на следующий день писарем работал, помогал пополнение снаряжать.
– Это мы знаем, – прервал Рудько. – И о контузии, Сидорин, знаем, – он вздохнул. – Только смотри, какая штука интересная, – он наклонился ко мне. – С одной стороны у нас здесь характеристика. Мягкий, замкнутый, без лидерских наклонностей, обучаемость удовлетворительная. Воспитатели в характеристиках всегда стараются приукрасить, чтобы даже дурачок неуправляемый шанс исправиться имел. Получается – ты, Сидорин, раздолбай и двоечник. А с другой стороны – рапорты с фронта. Командир отделения, идеи как у штабного офицера, снайперская меткость, спокойствие в бою, бойцы за тобой идут.
Он держал паузу и сверлил меня взглядом. Я пожал плечами:
– Не могу знать, товарищ капитан.
– Не можешь?
– Никак нет.
– А как объяснишь?
Я скривился:
– Да хер его знает, товарищ капитан. Я че, врач?
– Не выражайся, Сидорин, – одернул он.
– Виноват, товарищ капитан.
– Предположи, – велел он.
– Предполагаю – все старое контузией выбило, осталась армия. Хорошо осталась – места-то много теперь, без детства.
Еще немного постучав пальцами по столу, Рудько заявил:
– Хорошее объяснение.
– Предположение, товарищ капитан, – поправил я. – Не знаю, как на самом деле.
– А кто тебя в окопе учил?
– Меня Гарик выкопал, – опустив глаза, тихо ответил я. – Может и учил он. Друзьями были. Я про это забыл, а он – помнил.
– Фамилия? – взял карандаш особист.
– Арутюнян. Погиб он, товарищ капитан.
Попробуй, поспрашивай.
Он помолчал. Я тоже молчал.
– А идея с трещотками – откуда?
– Цуркан подсказал, товарищ капитан. На совещании. Он молдаванин, у них в Бессарабии на свадьбах такие были, – ответил я полуправдой.
– А имитация атак в нескольких местах?
– Так логично же, – развел я руками. – Даже кот перед врагом надувается, распушается и орет громко. Если бойцов – мало, а надо показать, будто много, другого способа кроме маневров шумных как будто и нету.
– А через нейтралку ползать научился тоже логикой?
– Думаю да, – пожал я плечами. – Не шумишь, все делаешь медленно и аккуратно, получается тихо.
Снова пауза. Рудько барабанил пальцами.
– Сидорин. Слушай меня внимательно. Я тебе верю на четверть. На остальные три – я тебе не верю.
Да и хер с тобой – нету в уставе строчки «при трех четвертях недоверия пускать в расход».
– Почему, товарищ капитан?
– Потому что контузия не объясняет. Контузия может убрать память. Контузия не может прибавить умений. Если у тебя в голове было – значит, было. Просто скрытно. А скрытные люди – прямая зона моей ответственности.
– Ну значит было, – пожал я плечами.
Помолчали.
– Откуда у тебя было?
– Не могу знать, товарищ капитан.
– Подумай.
– Думаю. Не могу.
– А если поднапрячься?
– А если поднапрячься, товарищ капитан, – то я могу вам про себя такое выдумать, что вам ещё рассказывать. Но это будет выдумка. Я не помню. Что мог рассказать – рассказал.
– В Чапаевскую ты попал по призыву в мае сорок первого. До этого – детдом, потом два месяца на курсах допризывников. Курсы – стандартные. Чтобы там стать таким, какой ты есть, их мало.
– Может быть, товарищ капитан.
– А ты – есть.
– Так точно.
Молчание. Надоело.
– Товарищ капитан, в чем проблема-то? Я че, врагов мало убил? Пользы мало принес? У меня отделение образцовое, сам не плошаю, заслуженно расту в званиях и ответственности. Я, простите за нескромность, отличный боец. Ну и че, что не учил этому никто? Война и не такому учит. Вам же ротный писал, рассказал, че я сделал. Дохера полезного сделал, и еще сделаю! Надо вам «палку» – пихайте меня в подвал и вызывайте конвой, а мне больше сказать нечего.
Рудько сверлил глазами. Не сразу ответил.
– «Палки» из тебя не выйдет, Сидорин.
– А зачем вот это все тогда? Я бы щас кашу ел да отделение гонял, повышал боевую эффективность!
– А ты думаешь мне с тобой возиться нравится? – поднял бровь Рудько. – Работа такая, Сидорин, странности замечать и писать о них наверх. Мне не важно, кто хорошо воюет, а кто плохо – я отрабатываю странности. Понимаешь?
