Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц)
Глава 5
К концу декабря немцы выдохлись. Личный состав считал это почти чудом, а я знал, что двадцать шестого числа наши высадили десант под Керчью и Феодосией. Манштейн был вынужден снять с нашего направления часть войск и перебросить на восток, заткнуть новую дыру.
Давление на нас спало разом. Накаты сделались реже, слабее, а потом и вовсе сошли на нет. Немцы перешли к обороне – закрепились на отбитых рубежах, перестали лезть. Второй штурм Севастополя захлебнулся.
Я знал, что это ненадолго. Знал, что весной фашисты соберутся с силами, а летом навалятся так, что не устоять. Но молчал, как всегда – пусть люди радуются тому, что выстояли. И ведь выстояли – там, где иные бы давно сдались.
Тыла в осажденном Севастополе нет, поэтому на отдых нашу роту отвели во второй эшелон. Прилететь что‑нибудь нехорошее может, но в нашей балке было вполне безопасно и отчасти даже уютно. Основа уюта – баня. Баня удивительная, подземная, оборудованная в штольне – принесли котлы, провели трубы. Пар и горячая вода – что еще нужно после месяца жизни в каменной щели, на морозе, в грязи и со вшами? Правильно – мыло нужно, а оно – там же, где и все блага на свете.
Немного пройдясь катакомбами, я добрался до «кабинета» Бережного – большой рукотворной пещеры, набитой ящиками, мешками и хб. Освещается керосинкой на потолке и окопной свечкой из консервы на столе Бережного.
Козырнув, я грубо нарушил устав:
– Разрешите обратиться, товарищ старшина?
Ради взвода я готов почти на все!
Иронично хмыкнув, Бережной откинулся на стуле:
– Обращайся, но Ниче не дам.
– Мыло нужно, Кузьма Лукич, – вздохнул я и без спроса сел напротив старшины. – Три недели без нормальной помывки – гимнастерку хоть ставь.
Старшина почесал подбородок.
– Все так моются и ниче.
– Плохо со снабжением – знаю. Но товарищ старшина, взвод‑то образцовый – не потому, что другие хуже, а потому что другой на самое опасное направление не поставили бы.
– Как только снабжение наладится – выдам сразу ящик, – отмахнулся Бережной.
– Так то когда будет? – фыркнул старшина. – Нету у меня мыла.
– Не может такого на свете быть, чтобы чего‑то у нашего старшины не оказалось, – нагло улыбнулся я.
– Кусок дам.
– На всех же, товарищ старшина. И одежду хоть немного постирать.
– Одежда после помывки выдается чистая, – напомнил Бережной. – Че стирать‑то собрался?
– Да у Гонтаренко портянки фамильные, Кузьма Лукич, – «признался» я. – В них с самого августа ходит, вонища на весь фронт.
Старшина рассмеялся и посоветовал:
– Отрабатывай команду «газы»!
– Отработаем, товарищ старшина. Но сейчас бы хотя бы два куска.
– Ой, контуженный, – вздохнул Бережной и выдал два куска.
– Спасибо, товарищ старшина. Не забуду.
– Иди уже.
* * *
Мы спустились в штольню, разделись в каменном предбаннике, и я первый раз за месяц увидел своих бойцов без формы – белых, тощих, в шрамах и ссадинах.
– Вах, братцы! – орал Реваз, плеская на себя кипяток. – Вот это я понимаю – жизнь! У нас в Кахетии бани не такие, но пар – святое дело! Дед мой говорил: грязный человек – полчеловека!
– Мыло режь, не лей зря, – бурчал Гонтаренко, кромсая ножом брусок на ломтики. – Бережной по граммам выдал, ирод.
– Не Бережной, а Жмотный, – поддакнул Калюжный.
Пацан оттирал с себя месячный слой грязи, фыркая от удовольствия. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Владимир кряхтел на полке, поддавал пару.
Я сидел, отмокал, и впервые за долгое время ни о чём не думал – ни о штурмах, ни о неизбежности падения Севастополя и столь же неизбежной победе в войне, ни о винтовке, ни о том, что с каждым днем снабжение мельчает, и в какой‑то момент попытка по катакомбам добраться до какого‑нибудь немецкого склада жратвы покажется не авантюрой, а единственным рабочим решением. Просто сидел в горячем паре, жаром выгоняя из костей скопившийся там за недели холод.
– Командир, – сказал Колька, плюхаясь рядом. – А хорошо‑то как.
– Хорошо, Колька.
– Я думал, на войне совсем не бывает хорошо. А вон – баня, и хорошо.
– Бывает, Колька. Война войной, а человеку и помыться надо, и поесть, и поспать. Без этого никакая война не выдержится. Запомни: умеешь воевать – умей и отдыхать. Кто всё время на взводе – тот быстро ломается.
– Запомню, командир.
Одев после бани чистое, я зажмурился от удовольствия – заново родился! Бойцы повеселели, задвигались живее. Мы сидели возле входа в штольню, курящие курили, остальные – радовались прохладе на разгоряченной коже.
– Давайте к нам, товарищ политрук! – помахал рукой Реваз направляющемуся к бане Мальцеву.
– О, третий взвод, – улыбнулся тот.
Подошел, пожал руки мне и командирам отделений, покивал бойцам и взялся за дело:
– Ну что, красноармейцы, заметили, что враг затих?
– Та это их Васько в щели снайперкой загнал, – пошутил Петро.
Посмеялись.
– Так че там с затишьем, Семен Игнатьевич? – спросил я.
– А то, – начал политрук, опускаясь на ящик. – Что выдохлись фашисты. Сегодня утром сводку получили – двадцать шестого декабря, на той стороне Крыма, наши провели успешную десантную операцию под Керчью и Феодосией. Манштейну пришлось перебросить резервы. Говорил же, товарищи, – политрук широко улыбнулся. – Не мы одни победу куем – вся наша огромная страна, в едином порыве…
Когда начинаются лозунги, мои мозги автоматически их фильтруют. Не мешаю – мне‑то не нужны, но другим – очень даже: вон, глаза у бойцов натурально загораются. Дождавшись, пока лозунги иссякнут, Дёмин спросил:
– Так это нам, выходит, керченские помогли?
– Выходит, так. – Мальцев кивнул. – Вот вам, товарищи, война как она есть. Мы тут держимся – и тем самым притягиваем на себя немца, не даём ему собрать кулак. А наши под Керчью бьют – и оттягивают немца от нас. Всё связано. Нет на войне отдельного твоего окопа – есть один большой фронт, от Чёрного моря до Белого. И каждый на своём месте делает общее дело.
– Семён Игнатьевич, – спросил Реваз. – А скоро погоним их совсем? С Крыма‑то?
Мальцев помолчал. Он не любил врать – я это знал.
– Не скоро, Реваз, – сказал он. – Не буду обманывать. Враг силён, и в Крыму он крепко сидит. Будет ещё тяжело – и тут, и под Керчью. Но погоним. Не в этом месяце, не в этом, может, году – но погоним. Потому что правда за нами, а на правде далеко едут. Главное – выстоять. Кто выстоит – тот и победит.
– Это да, – согласился Владимир. – Кто кого пересидит.
– Не пересидит – перестоит, – поправил Мальцев. – Сидеть мы не сидим. Мы стоим. На своём.
Мальцев ушёл, а мы ещё посидели у входа в штольню. Реваз запел. Красиво, тягуче, что‑то свое, грузинское. Слов никто не понимал, но на настроение легло прекрасно, словно подведя черту под первым днем нормального отдыха.
Песня Реваза дотянулась до конца, повисла в холодном воздухе и растаяла. Кто‑то попросил ещё. Реваз отмахнулся – мол, хорошего понемножку – но видно было, доволен.
– Спать, товарищи, – сказал я наконец. – Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом – обратно на позиции.
Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что‑то вроде казармы – нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц – спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.
Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь – тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где‑то внизу било о камни море. Где‑то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал – измученный, осаждённый, но живой.
В этот раз – выстояли.
* * *
Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам – мне в том числе – время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло – как мы все научились шутить, это – НЗ на самый черный день.
По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск чудовищный – авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.
– Это шо, на день? – возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. – Это ж на один присест не хватит!
– А ты вон до немцев сходи, – посоветовал Владимир. – Мож поделятся сосисками.
– Сами жрут, а нам – не дают, суки! – заявил Колька.
– Сторожат, гады, – согласился Калюжный. – Помнишь, как нас на море кормили? – спросил Гонтаренко.
– От пуза кормили, мне форму менять пришлось – разжирел, – вспомнил тот. – А теперь – во! – задрал гимнастерку, показав впавший живот. – Усе соки потерял!
Посмеялись, хотя смеяться было нечему.
Еда – ладно, как‑нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь – достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где‑нибудь фланг обрушится – туда‑то патронов не хватило.
Все чаще мыслями пробираясь через катакомбы до немецких складов, я даже не сразу понял, о чем мне говорит Колька:
– Командир, Новый год скоро.
– Че? – похлопал я на него глазами.
– Новый год, – удивленно повторил он. – Тридцать первое послезавтра.
А ведь и правда!
– Точно. Сорок второй на носу.
Страшный, чудовищный, но – переломный.
– А отметим? – Колька смотрел с надеждой, как пацан, каким он, в общем, и был. – У нас дома всегда отмечали. Ёлка, мамка пироги пекла…
Я посмотрел на него. Семнадцать лет пацану. Война, осада – все это сейчас для него совсем не важно.
– Отметим, конечно, – пообещал я. – Война войной, а Новый год – это святое.
Готовиться начали всем взводом, и я был удивлен энтузиазму голодных, усталых, привыкших к смертям людей.
Ёлку добыл Реваз. Где он её взял на голой крымской скале – та еще тайна, а он на вопросы только отшучивался. Ладно, не прям ёлка – сосенка, но хвоя же! С ветками! Воткнули в ящик с камнями – стоит.
– Наряжать! – командовал Реваз, будто не сосёнку ставил, а виноградник закладывал. – У кого что есть красивое – давай сюда!
Красивого было негусто, но взвод проявил смекалочку. Гонтаренко нанизал на нитку стреляные гильзы – блестят, чем не игрушки? Хасанов из консервной жести нарезал и выгнул звёздочек – руки золотые, молча сидел и резал, пока не сделал целую горсть. Колька размотал бинт, нарезал на полоски – снег, вроде как, и мишура заодно. Где‑то нашли кусок фольги, и Калюжный соорудил из него, проволоки и тряпицы что‑то вроде звезды. Мы торжественно нанизали ее на верхушку, отошли, посмотрели.
Кривая, тощая, увешенная гильзами, бинтами и жестяными звездочками сосенка едва ли в метр высотой смотрелась специфически, но наполняла штольню запахом смолы, хвои и красиво блестела в свете окопных свечек.
– Красавица, – сказал Реваз, отступив и любуясь. – Вах! Дома как‑то пальму нарядили, не так красиво было – веток мало.
Посмеялись – хорошо, почти по‑праздничному. Мала ёлка, крива, украшена чем Красная армия послала, но работу свою делает – смотришь, и сразу легче на душе.
Утром тридцать первого декабря рота встала на уши – к нам приехали военкор и его фотограф. Военкор – постарше, явно битый – шрам на щеке, серые глаза. В великоватой шинели и с полевой сумкой, набитой блокнотами. Взгляд – профессиональный, на людей смотрит как на материал, а на реальность – как источник инфоповодов.
Фотограф – помоложе. Неразговорчивый, с громоздкой камерой в деревянном футляре и треногой. Важный – техника‑то сложная и интересная, вокруг него сразу же образовалось кольцо из любопытных бойцов.
– Корреспондент Зорин, – представился старший. – Газета «Красная звезда». Готовим большой материал о Чапаевской дивизии и героической обороне Одессы и Севастополя. Товарищ капитан, какой взвод у вас считается образцовым?
– Третий, – сдал меня с потрохами Кравченко. – Рекомендую поговорить с товарищем лейтенантом, – кивнул на меня. – Он уже не на статью, а на целый роман подвигов наделать успел.
Посмотрев на меня, военкор подумал и спросил:
– Товарищ лейтенант, это вы – Сидорин?
На а че, раз готовил материал, не мог не услышать хотя бы о некоторых моих похождениях.
– Я, – отозвался я. – Но насчет подвигов товарищ капитан сильно преувеличил – так, пошумели немного. И не один я был, а с настоящими штатными разведчиками.
– Скромность украшает, – равнодушно заметил Зорин, доставая блокнот. – Но в это тяжелое для страны время жизненно важно освещать подвиги трудового народа.
– Можешь считать это приказом, – закрепил Кравченко.
– Слушаюсь, Павел Степанович, – козырнул я.
Фотограф куда‑то убежал – полагаю, искать хорошие кадры – а мы с военкором разместились на ящиках около входа в штольню. Вокруг образовалось кольцо из тех, кто захотел послушать уже почти ротные легенды из первых ус.
Я рассказал, без прикрас и умалчиваний – так же, как рассказывал особисту. Зорин слушал, кивал и строчил – я видел, как мой доклад превращается в газетный материал. Мое сухое, казенное «подобрались ночью, сняли часовых, заложили заряд», военкор превращал в «отважные разведчики ползли под покровом ночи». Мое «командир погиб, я принял группу» – в «приняв командование над товарищами, молодой сержант повел их в неизвестность, во вражеские тылы». Газетчик лепил героику, как скульптор глину, а я просто давал фактуру.
– А правда, что вы из снайперской винтовки за один день двенадцать гитлеровцев положили? – после описания рейда спросил Зорин.
– Положил. Только это не геройство, товарищ корреспондент. Я сидел на высоте, в укрытии, а они внизу подставлялись, не зная, что по ним работают. Это не подвиг. Это как в тир сходить. Считай – расстрел мишеней.
– Ну зачем же так? – поморщился Зорин. – «Расстрел»… Читатель «расстрелу» рад не будет. Снайпер – это истребитель врагов. Пожалуй, не станем об этом писать, а то многовато подвигов для одного лейтенанта получится. Вы не против?
– Да я только «за», товарищ корреспондент, – пожал плечами я.
Дальше мы поговорили о делах насущных – Зорин записал нашу вылазку по душу корректировщика, немного воспоминаний о плотных штурмах и счел это достаточным для масштабирования героического флера на весь мой взвод.
– Нужно сделать фотокарточку, – заявил он.
– Это хорошо, бойцы рады будут, – кивнул я. – У нас там в штоленке, – кивнул за спину. – Сосна наряженная стоит, ёлкой работает. Но свет – скудный.
Зорин посмотрел на меня, прикинул:
– Со скудным светом мы работать умеем. А фронтовая сосна‑ель в осажденном Севастополе – это великолепная деталь. «Даже в осаде, на передовой, идет жизнь, и бойцы встречают Новый год», – тихо, для себя, опробовал строчку будущей статьи. – Идемте! – поднялся на ноги.
– Взво‑о‑од, ко мне! – скомандовал я.
Наши были неподалеку, быстро собрались, и мы под завистливыми взглядами других взводов пошли в штольню.
– Лучше б пожрать привезли, чем карточки щёлкать, – буркнул Гонтаренко вполголоса. – Карточкой сыт не будешь.
– Ничё, – отозвался Владимир. – На карточке хоть в газете побудем. Жёнка увидит – порадуется, что живой.
– Это да, – смягчился Гонтаренко. – Жёнка – другое дело.
Собрались у ёлки. Началась толкотня.
– Я посередине! Я красивый! – заявил Реваз.
– Куда ты, усатый, лезешь, – оттирал его Дёмин. – Дай людям встать.
– Командир посередине должен, – рассудил Владимир. – Товарищ лейтенант, давайте в центр.
– Да я с краю постою, – отмахнулся я.
– Не положено с краю, – возразил Калюжный. – Ты командир. Командир завсегда в середине. У нас на флоте перед съёмкой знаешь как строили? По росту и по чину. Красиво выходило. А вы, пехтура, стадо стадом толчётесь.
– Так Гонтаренко флотский, а толкется больше всех! – справедливо парировал Колька.
– Товарищ мичман, отладьте построение, – делегировал я власть Петру.
Калюжный с серьёзным видом принялся расставлять. Меня – в центр, рядом командиров отделений, бойцов по краям, Кольку – вперёд, как самого молодого, на корточки. Колька оробел перед камерой, заёрзал.
– Не дёргайся, – шикнул на него Хасанов.
– Я не дёргаюсь. Я первый раз фотографируюсь.
– Первый раз? – удивился Реваз. – Совсем?
– Совсем. У нас в деревне фотографа не было.
– Тогда замри красиво, дорогой. На всю жизнь карточка.
Фотограф долго возился – ставил камеру на треногу, велел добавить окопных свечей, добыл где‑то пяток керосинок – освещал сцену как мог. Что‑то пробормотав про выдержку и «не могли наверху поставить чтоли?» он долго колдовал над техникой.
– Замерли! Не шевелиться! Снимаю!
Мы замерли. Весь третий взвод – у кривой сосёнки, увешанной гильзами и бинтами, в свете окопных свечек. Я в центре. Калюжный слева, Реваз справа, оба усатые, оба довольные. Дёмин с трубкой – буркнул, что трубку не вынет, так и снялся. Владимир – солидный такой, руки по швам, чтобы жена увидела, какой он красивый и стойкий воин. Хасанов – молча, прямо. Гонтаренко – причесался пятернёй за секунду до. Колька впереди, на корточках, замер, глаза в объектив, серьёзный до ужаса – первый раз в жизни.
Щёлкнуло.
– Готово. Хороший кадр.
– Когда карточку увидим? – спросил Колька.
– Не скоро, – сказал Зорин. – Проявить, отпечатать – тут с этим тяжело, сами понимаете. Пришлю, когда выйдет. Адрес полевой почты оставьте.
Я оставил. Хороший кадр. Живой.
Военкоры после этого куда‑то ушли, а мы принялись устраивать новогодний стол. С учетом хренового снабжения он получился почти роскошным, и во многом это заслуга Реваза. Мы всем взводом поскребли по сусекам, я придавил жабу и выставил последнюю свою банку трофейных персиков, у кого‑то в загашнике нашлась тушенка, у других – лук, сухари, немного чаю и сахара.
Реваз размочил сухари, растёр с тушёнкой и луком, получилось вроде паштета. Собрав крупы, мы сварили ее, чуть сдобрив жалкими остатками сала. Реваз откуда‑то достал горсть сушеных фруктов – сказал, с самого дома берег.
– Из Телави кусочек лета, мужики, – объявил он. – Мать собирала. Для особого случая берег. А куда еще особеннее?
Просто съесть горсточку чернослива, кураги и жменю ягод – только бойцов дразнить. Решили сварить компот. Получился слабенький, но до умопомрачения пахнущий далеким, теплым грузинским летом. Усилили банкой с персиками – получилось слаще, и пусть каждому досталось совсем чуть‑чуть теплых кусочков, этого хватило, чтобы прочувствовать праздник.
И какой Новый год без подарков? Хорошо, что мой запас трофеев и казенного имущества (честно сэкономленного!) позволил мне подарить всему взводу хоть что‑то. Одинокая папироса или химический карандашик – тот еще подарок, но радости от них много. В ответ бойцы задарили меня так, что я реально растрогался – самодельный кисет из тряпицы, выстроганная из дерева ложка, фигурка из патронной гильзы, те же папиросы, а Хасанов обрадовал хорошими рукотворными ножнами – я с удовольствием вложил в них нож Гарика, сдав Бережному свои старые, потрепанные и порванные осколком.
Полночь отмеряли по часам. Непривычно как‑то – мы даже тогда и там старались хотя бы в смартфоне нужную передачу запустить. Непривычно, но от этого только ценнее. Сухой закон во взводе железный, но сегодня – можно. Маленькая фляжка со спиртом давно дожидалась своего часа. Разлили – каждому совсем на донышке. Колькину порцию я влил в его компот под дружный гогот бойцов и протесты самого Кольки. Рано ему пить, но разве воевать – не рано?
– Ну, – поднял я кружку. – С наступающим, мужики. Дожили до сорок второго. Не все дожили – помянём, кто не дожил. Сашка. Гоча. Тарас. Кулик. Загоруйко, Серов, Скворцов – все, кто с нами шёл и не дошёл. Вечная им память.
Выпили молча, не чокаясь. Помолчали.
– А теперь, – я снова поднял. – За живых! За то, чтоб сорок второй пережить! Чтоб в сорок третьем за другим столом собраться, побогаче! И – за победу, мужики!
– За победу!
Чокнулись, выпили. И тут уже – загомонили, заулыбались, ожили.
– Реваз, командир‑то тосты говорить не умеет, – подколол меня Калюжный. – Ну‑ка покажи, как надо!
Грузин показывал минут десять, пока его не попросили закруглиться бойцы. Реваз неохотно закруглился, мы допили остатки и навалились на небогатую закуску. Минут за пять смели все. Никто не наелся, но настроения это не убавило – мы сидели, потягивали остатки компота, разговаривали и пели песни.
Под утро Калюжный вытащил меня покурить на поверхность. Над Севастополем стояла тихая новогодняя ночь.
Сорок второй год наступил.
Глава 6
Голод неумолимо крепчал. Второго января пайки снова урезал, а к пятому числу кожаные ремни казались уже не настолько неприкосновенными. Немцы так и мешали подвозить снабжение, море – штормило, и тот единственный корабль, который прорвался к Севастополю в ночь со второго на третье привез только самое важное – боеприпасы. Жидкая каша на воде, треть пайки хлеба, и всё. Бойцы отощали, двигались медленнее, на лицах появилась та серая голодная вялость, которую я знал и не любил – с ней человек тупеет, теряет осторожность, а на войне это смерть. Я смотрел на своих и понимал: так нельзя. Ещё неделя такого пайка – и взвод станет небоеспособен. Не от пуль – от пустого брюха.
За прошедшие с начала затишья дни я облазил львиную долю наших позиций с биноклем и снайперкой. Улов последней – скромный, потому что немцы больше так эпично не подставлялись, зато при помощи первого удалось заметить некоторые потенциально‑интересные объекты. Вот эта полуразрушенная хата в ближнем немецком тылу например. Непростая – к ней регулярно приходят немцы с мешками, ящиками и коробками, выходя налегке. Приходят и другие – повара фашистские. Эти наоборот – к хате приходят налегке, а возвращаются обремененными. Склад жратвы – вот он, рукой подать, метрах в шестистах за передовой. Как будто неплохо накладывается его местоположение на план катакомб. Может и дырочку в подвале проковырять можно…
При мысли о сосисках, галетах и тушенке в животе грянули фанфары. Убрав бинокль от лица, я вздохнул. Большой риск, но голод – сильнее.
Группу я выбирал долго, выдерживая баланс между жадностью и грузоподъемностью. Я – без вариантов, потому что инициатива имеет инициатора. Хасанов – тоже без вариантов, почти незаменим. Гурьева берем – он тихий, но при этом здоровенный. В жопу не полезем, поэтому возьму с собой еще Кольку – пацану нужно взрослеть и учиться. И выделиться – в Вену‑то лейтенантом входить, а до лейтенанта путь неблизкий. Последним взял крепыша из первого взвода – Зотова. Походку его увидел как‑то ночью, когда до ветру пошел. Зотов стоял в карауле и ходил по участку не тревожа камешки, почти бесшумно.
– Тащить будем сколько унесём, – объяснил я группе перед выходом. – Желательно взять на всю роту. Тяжело, медленно, опасно. Но иначе через неделю воевать будет некому – все с голодухи лягут. Поняли?
– Поняли, командир, – за всех ответил Гурьев.
– Колька. Ты со мной первый раз на такое. Слушай меня беспрекословно. Скажу «замри» – замираешь. Скажу «ложись» – падаешь. Без вопросов, без раздумий. Понял?
– Понял, командир, – Колька был серьёзен и горд – впервые брали на настоящее дело. – Я же всегда команды выполняю! – добавил немного обиды.
Ну а дополнительно, на безопасном расстоянии, в катакомбах, я поставил десяток человек под командованием Дёмина – если получится сделать несколько ходок, лучше донести жратву до «мулов», чем переть на себе до самого конца.
Вышли в ночь, как водится. Через ту же щель в скале, тем же постом охраняемую. Спустились в катакомбы, зажгли фонари. Все как в прошлый раз – сырость, плесень, капель, плотная ватная тишина. Я шел по плану и не стеснялся добавлять на перекрестках свои, маленькие меловые метки. Гурьев шёл вторым. Хасанов за ним. Колька в середине, притихший, глазел по сторонам – подземный мир его поразил. Зотов замыкал, здоровенный, пригибался под низкими сводами.
Шли долго и отчасти наугад – по компасу, утыкаясь в стенки и отыскивая обходы. Галерея оказалась длинной, петляла. Раз уткнулись в обвал – пришлось искать обход. Нашли новый, на карте Прохорова, которую я срисовал, не отмеченный. Дорисовал себе, потом поделюсь с остальными.
– Командир, – шепнул Колька. – А если заблудимся?
– Худшее, что может делать боец, Коля, – обернулся я к нему. – Это задавать вопросы, ответ на который легко может найти сам.
Пацан смущенно заткнулся, мужики тихо посмеялись. Часа через полтора я увидел слабый проблеск света в конце галереи. Подняв руку, я остановил группу и аккуратно пошел посмотреть поближе. В каменный мешок через узкие щели в тяжелой двери в полуметре над полом пробивались тусклые лучики керосинки.
Дверь меня одновременно обрадовала и напрягла. Думал тихонько подкопаться попробуем, а если не получится – проломим смычку кайлом в примерно нужном месте и дальше будем решать по ситуации, вплоть до позорного бегства с мешками на плечах под огнем противника.
Севастополь. Веками крупный портовый город. Веками долбили шахты для добычи строительного материала, а потом, теми же веками, катакомбы в хвост и гриву пользовали контрабандисты. Вот тебе и дверь – удобно очень контрабанду таскать, прямо от порта до окраин под землей пронести можно.
Заметили ли немцы дверь? Очевидно! Знают ли немцы о том, что со стороны катакомб можно ждать угрозы? Очевидно и это.
Варианта два. Первый – за дверью нас встретит караул. Вариант второй – живой силы на каждый подвал не напасешься. Я бы в этом случае оборудовал какую‑нибудь «сигналку». Датчики движения и камеры не существуют, значит «сигналка» чисто механическая.
Я вернулся к мужикам:
– Значит так. Там – дверь в подвал. По идее – наш, но могли промазать. В любом случае придется заглянуть. Это я беру на себя. Если услышите взрыв или стрельбу – значит я ошибся, а вам придется уходить. Приказ ясен?
Приказ был ясен, но совсем не понравился бойцам. Я вернулся к двери, глубоко вдохнул, достал из кобуры трофейный «люгер», взял наизготовку. Очень медленно зацепив снизу крайнюю доску двери, я легонько потянул. Дверь поддалась, жопа начала за себя переживать. Заглянул в щель – лампа на потолке, видно кучи мешков, штабеля ящиков и совсем не видно людей. Азарт требовал прямо сейчас открыть дверь и начать обчищать подвал, но жопа заставила присмотреться. Я прошелся взглядом вдоль двери и нашел.
Не струна, не леска – обычный тонкий шнурок, привязанный к дверному проему одним краем и уходящий за дверь другим. Вот она, «сигналка» – дешево, сердито и относительно надежно, потому что слово «растяжка» в лексиконе бойцов на этом этапе войны встречается редко. Ни у кого, кроме меня, рефлекса ее искать нету. Что ж, повезло мужикам со мной, а мне – с нежеланием сажать караул в каждый контролируемый немцами подвал.
Я медленно, смаргивая выступивший пот, открыл дверь еще немного – так, чтобы шнурок не натянулся. Просунул руку. Пошёл вдоль шнурка пальцами – до точки крепления. Аккуратно развязал узелок на вбитом в косяк гвоздике. Шнурок ослаб, я на всякий случай поискал другие – нету. Медленно открыл дверь. Все хорошо. «Колотушка» была тем же шнурком привязана к ножке стола перед дверью. Я не поленился ее отвязать – пригодится. Дальше быстрым шагом сходил за своими, и мы тихонько прокрались в подвал.
Сухой, каменный, забитый под завязку. Ящики с консервами, штабелями. Мешки – крупа, мука, я нащупал. Галеты в плоских коробках. Картонные пачки – концентраты. Жестянки. И даже ящик с плитками шоколада!
Никакой охраны. Никого. Пусто и тихо.
Я не верил своим глазам. Слишком легко. Я стоял в чужом подвале, в немецком тылу, среди гор еды, и ждал подвоха – что вот сейчас вспыхнет свет, заорут, ударит пулемёт. Не верилось, что бывает так просто. Но подвоха не было. Немцы понадеялись на растяжку и не выставили охрану – зачем, если любой, кто полезет снизу, подорвётся, а сверху свои? Логично. По‑немецки экономно. И на этой экономии я их и поймал.
Почти чудо.
– Грузим, – шепнул я. – Быстро, тихо. Консервы, крупа, галеты в первую очередь – что сытнее и легче несётся. Зотов – на тебя основной груз. Каждый по два мешка. Шоколад тоже берём – раненым в санчасть отдадим.
Грузились молча и сноровисто, выстроившись цепочкой и споро оттаскивая ящики и мешки вглубь катакомб. Когда скопился большой запас, я отправил Равиля за подкреплением – этот точно не заблудится – а мы продолжили забивать коридор штольни ништяками. Один раз пришлось затихнуть, прицелившись в обычную, ведущую из подвала, дверь – над головой, в хате, кто‑то прошелся, осыпая нас пылью с потолка. Чем‑то громыхнул и ушел. Пронесло.
Минут за сорок мы вынесли из подвала почти все, что нашли. Гора почти перекрыла штольню, оставив узкий проход. Велев своим утаскивать добро подальше в ожидании тягловой силы, я вернулся в подвал. Больше мы сюда вернуться не сможем – ответственному фашисту прилетит от начальства, и подвал либо совсем замуруют, либо поставят в нем засаду. В любом случае акция разовая, и я не удивлюсь, если в дальнейшем немцы на всей линии местного фронта начнут складировать добро там, куда нет прохода из катакомб. Ну а раз так, я волен оставить фашистам подарок.
Даже два получилось. Первая растяжка на основе немецкой же гранаты – на двери нормального входа в подвал. Вторая – с внешней стороны выхода в катакомбы. Интересно было бы посмотреть, проверят ли немцы после срабатывания первой растяжки. Я бы проверил, но они – не я.
С подкреплением мы встретились в пещерке, куда успели оттащить добро. Мы с группой задолбались в край, пропотели, испачкались, но настроение и осознание скорого пира с лихвой это компенсировали.
– Охереть, – оценил улов Демин.
– Быстрее тащим! – поторопил народ я.
Потребовалось четыре ходки от пещеры до катакомб под нашими позициям. Когда мы уносили остатки, Зотов пыхтел под своими двумя мешками, как паровоз, а я шипел на него, чтобы пыхтел потише. Колька тащил мешок чуть не больше себя, но не жаловался. Хасанов и Гурьев несли, да ещё и страховали – один впереди, один сзади.
Дорога обратно с грузом заняла вдвое дольше. Я взмок, плечо резало лямкой. Но настроение было – отличное. Роту накормим на неделю, не меньше. А кому‑то эта неделя – жизнь. Мы почти дошли до нашего выхода, когда сзади, далеко, под землёй прокатился глухой удар. Потом, через паузу, ещё один.
Эх, импульсивность.
К нашим вышли под утро, к той же щели, тем же паролем. Пост обалдел, увидев нас с мешками.
– Откуда столько⁈
– От верблюда, – ответил я очевидным. – Помогай лучше.
Добычу сдали старшине. Записывая в новую тетрадку улов, Бережной выглядел именинником и сразу вызвал поваров, велев готовить большой пир.
– Ну ты дал, Сидорин, – признавался Кузьма Лукич в большой и светлой старшинской любви ко мне. – Контуженный, блин.
– А че нам, коммунистам – пошли да обобществили, – скромно шаркнул я сапогом.
