Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 38 страниц)
Глава 13
Остатки гарнизона выковыривали не мы, а мужики справились почти без потерь – давили гранатами и пару раз честно предложили сдаться в плен. Хрен там – стойкий майор Отто с высоты своего нацизма сдаваться не хотел, и другим не давал. До того момента, когда в его келью не влетела граната, поставив на карьере майора крест – после этого остатки личного состава в количестве трех рядовых таки сдались.
– Да че вы, не кисните, – подбадривал пленных младший политрук. – Пару‑тройку лет на стройках коммунизма поработаете и валите домой.
Немцы не верили и боялись, потому что мерят нас по себе, но это уже не наше дело. Мы сидели на взятых камнях, чёрные, оглохшие, слушали воспоминания Дзагоева и надеялись, что скоро нас отпустят в баню.
Принимать крепость приехал сам комбат – подполковник Одинцов, которого до того я видел только издали. Машина довезла его на сколько могла, остановилась, и выпустила из себя Тимакова (недоволен), Борового (доволен) и собственно комбата, по лицу которого было не угадать, о чем он думает.
– О, идет, мля, – заметил Гурьев. – Мясник херов. Щас еще медаль дадут.
– Тс! – шикнул я на него, потому что ветер принес обрывки разговора.
– … Так понимаю, и есть «удобный пологий подход с большим количеством естественных укрытий»? – спрашивал комбат Тимакова.
Бумаги цитирует, полагаю – сам комбат здесь не был.
– Так точно, товарищ комбат, – не смутился урод.
Повернувшись к нему, комбат неожиданно рявкнул:
– Ложись!!!
Тимаков рухнул за ближайший, заиндевевший труп штрафника.
– Укрытия, мля! – навис над ним комбат. – Вот твои укрытия⁈
– Виноват, товарищ комбат! – проорал Тимаков в землю. – Разрешите…
– Лежать! – перебил Одинцов и пошел вверх по склону, щурясь на бойницы.
Мы спокойно стояли в проеме и смотрели на его приближение.
– Понимает, – заметил Дзагоев.
– Как будто понимает, – осторожно согласился я.
Комбат поднимался, за ним в половине шага следовал Боровой. Мужики глазели на такого большого офицера и курили, выпуская дым в сторону лежащего за трупом Тимакова.
– Посторонись‑ка, сынок, – попросил комбат Кольку.
Тот посторонился, Одинцов ловко запрыгнул внутрь и обвел глазами немного прибранный зал – немцев сложили перед бойницами, рядом, чтобы удобно вытаскивать.
Комбат шагнул вперед, сместился правее, оценил следы замеса, пару раз моргнул на шеренгу наших мертвых.
– Майор, твоя работа? – повернулся к Дзагоеву.
– Никак нет, товарищ комбат, штурмом командовал капитан Сидорин, – козырнул тот.
Одинцов безошибочно нашел меня взглядом, кивнул:
– Идем, капитан, покажешь, как шли.
У меня гудело все тело, гудела голова, я хотел только в баню и спать, но делать нечего – я поднялся, козырнул, и мы с комбатом пошли на второй ярус.
– Лестницу‑то как взять смогли? Насквозь простреливается.
– Частично усыпив бдительность врага переговорами, товарищ комбат, – ответил я, шагнул на площадку второго яруса и показал на многочисленные следы гранат. – Вот здесь весело было – мы верх и середину почистили, а здесь уперлись в как бы паритет – мы им сверху гранаты кидали, они нам – снизу. Ну и в плен предлагали сдаться. Повезло – у нас Лев, сапер наш, немецкий знает, воззвал к массам, а те задумались. Командир одного застрелил для поддержания дисциплины, мы и влетели, пока у врага раздрай.
– Ловко, – оценил комбат. – А до того?
– А до того…
Комбат смотрел и спрашивал, трогал стены, иногда садился на корточки и выглядывал из проемов, я – отвечал и рассказывал, и так мы дошли до верха, через проломы выбравшись на площадку.
– Вон по той расщелине заползли, – указал я.
Комбат не поленился дойти и заглянуть, а потом сместился туда, откуда открывался ошеломительный вид на Кавказ.
– Красота какая! – вздохнул он и достал портсигар, протянув мне.
– Спасибо, товарищ комбат, не курю.
– Правильно, – он закурил сам, любуясь подпирающими небо снежными шапками.
Помолчали.
– Я бы не взял, – вдруг кивнул он на вход в крепость. – Коридоры узкие, кельи, одна лестница в колодце… – он покачал головой. – Невозможно.
– Немцы, полагаю, думали так же, – пожал я плечами. – Это и подвело. А так че, главное – гранат не жалеть.
– Лучше гранаты тратить, чем людей, – кивнув, комбат наклонился и посмотрел на склон. – Лежит, – ухмыльнулся, найдя взглядом Тимакова.
Я промолчал. Комбат докурил и щелчком отправил окурок вниз:
– Идем, – направился к проемам. – Давай теперь по порядку, капитан.
– Есть, – отозвался я.
Мы с комбатом прошлись до третьего яруса – в этот раз он слушал внимательнее и активнее крутил головой. Остановившись у бойницы, Одинцов посмотрел на продолжающего лежать на холодном камне рядом с холодным штрафником Тимакова, потом повернулся обратно ко мне:
– Все, что рассказывал, изложи письменно и подробно, капитан. Толково.
– Есть, – козырнул я.
Изложу, авось пригодится, но в сравнении с тем чудовищным опытом, который дорого оплачивается в Сталинграде, мои выкладки погоды не сделают. Большой погоды, но может быть помогут кому‑то выжить там, где выживать не положено.
* * *
– Туда его, падаль, – сплюнул Гурьев.
– Скатертью дорога, – поддержал Колька.
– Сам теперь на пулемет походит, – ухмыльнулся Аман.
Я сидел, полировал прицел «Мосинки» и не мешал народу злорадствовать тому, как под нами, на дороге, пара НКВДшников грузит в машину Тимакова. Командира засунули на заднее сиденье, закрыли дверь, и машина тронулась. Боровой сказал, что дальше будет трибунал и скорее всего зачисление в штрафники – комбат оказался нормальным мужиком.
Мог ведь и иначе поступить – связать штурмовиков и нас в одну операцию. Успешную операцию, за которую поощрение получило бы все командование. Теперь придется писать много бумажек, в том числе и объясняющих длинный карьерный рост Тимакова при Одинцове. Хорошо, что это – не моя проблема, я свою часть работы в виде рапортов, похоронок, представлений к наградам, званиям и прочему уже сделал, и даже первую половину обещанного комбату методического пособия написал – сейчас тут посижу, продолжающую немного гудеть голову проветрю и дальше писать пойду.
Наутро остатки роты собрали на построение, и строй вышел в два раза короче, чем был позавчера. Одинцов прошел вдоль, каждому пожал руку, каждому что‑то сказал. Мы слушали и чувствовали, как много промежутков между нами – там, где раньше стояли Сёмушкин, Гладков, Гнатюк и другие. Слова были правильные, а строй – короткий.
Когда комбат отстрелялся, вдоль строя пошел Боровой с более важными объявлениями:
– Товарищи, – начал он, и в усталых глазах за толстыми стёклами что‑то мелькнуло. – Скажу коротко, потому что времени мало. Немецкое наступление сорвано. Не у нас – по всему фронту. Под Сталинградом враг увяз и трещит, здесь, на Кавказе, дальше не прошёл. Части наши держатся стойко, зубы фашистской гидры выбиты, и она – слышите? – она покатилась назад. Теперь – всё. Теперь мы будем ее гнать до самого Берлина!
Уже? Я думал чуть позже по всему фронту эта благая весть разлетится.
По строю прошёл шорох – не крик «ура», а что‑то тише и сильнее, вздох людей, которые полтора года ждали этих слов и уже почти отвыкли надеяться.
– Здесь – удержали, – продолжил политрук, указав рукой в сторону перевала. – Здесь – победили. Теперь нужно помочь Красной армии отогнать врага подальше от важнейшего город – Орджоникидзе.
– Готовьтесь, бойцы, транспорт уже в пути! – добавил комбат и ушел.
Следом ушел Боровой.
– А че, все⁈ – удивился Колька. – Уезжаем?
– Так все, свободны горы, – улыбнулся Дзагоев. – Не все, но рядом с нами.
– Ты иди лычки пришивай, – хлопнул я пацана по плечу. – Прямо так нас воевать не пустят, доукомплектуют.
Колька на секунду задумался и энергично кивнул, с места ломанувшись к сакле под гогот мужиков.
– Во зелень обрадуется, какой у них ефрейтор красивый!
«Транспорт» приехал такой же этим местам привычный, как сооруженные против Царя крепости – телеги. Мы погрузились, лошади с осликами и мулами тронулись. С неба сыпал мелкий, редкий снежок, привычный ветер норовил забраться под одежду. Гурьев сидел у борта и, высунув кончик языка и время от времени слюнявя карандаш, писал письмо семье Гнатюка. Рядом – трофейная металлическая коробка из‑под табака, в которую мы сложили Гнатюковские награды и немного личных вещей.
Дорога петляла и жалась к каменным исполинам, снежные шапки упирались в небеса, путь наш шел вниз, и с каждым километром становилось немного теплее. В какой‑то момент горы будто расступились, и нам открылась огромная армейская движуха – всюду сновали люди, ревели моторы, ржали лошади и скрипели телеги. После битв за перевалы и сакли масштаб оглушал и пьянил одновременно.
Дорога к городу была забита в три ряда, и поток этот не иссякал ни на минуту. Тягачи волокли пушки, которые в горы физически не затащишь – длинноствольные, тяжёлые, на широких станинах. Ползли грузовики с боеприпасом, с пехотой, с укрытым брезентом грузом. А на платформах…
– Танки! – ахнул Федька. – Настоящие!
– Наши! – поддержал Колька.
Потеплело от вида техники в груди и у меня – столько времени воюю, а настоящий танк только сейчас увидел! Пошла жара!
Пахло соляркой, дымом, лошадями и собираемой в кулак колоссальной силой. Мужики глазели по сторонам, как деревенские, впервые попавшие в город, и я их понимал – не каждый увидишь, какая за нашими спинами стоит сила. Здесь не отступали. Здесь собирались бить.
– Гляди, Васько, – Калюжный кивнул на бесконечную колонну. – Это ж сколько народу. И всё – сюда.
– Всё – сюда, – согласился я. – За нефтью немец припёрся, но хер ему.
Роту определили на постой в село на ближних подступах – вернее, в то, что от села осталось: половина хат стояла без крыш, иные без стен, и по улицам чёрными провалами зияли воронки, уже присыпанные снегом. Немец сюда дотянулся, потоптался и был отброшен, а село осталось, как остаётся всё, через что прокатывается фронт.
Нам достался край улицы: несколько уцелевших хат под одну ротную «казарму», пара сараев да ряд землянок, отрытых до нас кем‑то и брошенных. Тесно, дымно, но с крышей и с печью – после ледяных ночёвок на перевале это была почти роскошь. Федька, как приехали, первым делом обошёл хозяйство, застолбил под кухню самую целую хату с уцелевшей печью и погнал новичков таскать дрова и топить, покрикивая на них так, будто сам не вчера был салагой.
– Обживайся, рота, – буркнул Дзагоев, оглядывая закопчённые стены. – Тут стоять будем, покуда немца от города не отвадим. А это не на день.
В горах рота гуляла относительно вольно: получила задачу от штаба – и делай как знаешь, потому что в тех скалах никакой начальник тебе через плечо не заглянет. Даже Тимаков здесь погоды не делал – в крепость‑то за нами не лез.
А тут мы влились в большое хозяйство, и хозяйство это имело свою лестницу. Нас под командованием Дзагоева придали стрелковому полку – глазами и ушами; над Дзагоевым теперь стоял командир полка, полковник Гуров, над Гуровым – дивизия, а над дивизией всё то, что решало судьбу города и не помещалось в голове.
Дзагоев ходил представляться сам. Вернулся хмурый, но не шибко.
– Полковник ничего, толковый, – поделился он, вытянув руки к печке. – Дело понимает, людей зря не жжёт – самому ими воевать. Задачи будет ставить через штаб полка, а на переднем крае, где полк дерётся, слушаться комбата того участка, к какому приткнут, – он усмехнулся в усы. – Отвыкли мы от начальства, а придётся привыкать. Тут не горы, тут по уставу все.
Пополнение пришло утром. К нам – девятнадцать человек, что стало вторым чудом после настоящих танков: хронический недобор личного состава стал чуть менее хроническим. В плане количества – салаги и есть салаги, придется их учить и надеяться, что побольше «обстреляется» не до укладки в землю.
Их выстроили во дворе, и я прошёл вдоль, приглядываясь, как приглядываются к тем, с кем скоро идти в дело. Большинство сливалось в одно серое пятно необстрелянной юности – тихие, испуганные, глазастые, все на одно лицо; их я разберу потом, в бою, кто чего стоит, если доживут до «потом». Но несколько зацепили глаз сразу.
Гаврилов – немолодой уже, семейный, обстоятельный; пока строились, успел показать соседу затёртую карточку – жена, дочка с бантом. Из тех, кто на войне думает не о подвиге, а о том, как бы вернуться. Прошкин – окал по‑вологодски, круглый, неторопливый, отвечал степенно, будто не на фронт прибыл, а на новую работу нанялся. Кузнецов – здоровенный, спокойный, с ручищами тракториста, которым он до войны и был; такой либо станет опорой, либо ляжет первым, по росту. И дед Пантелей – пожилой запасник, ворчун, из тех, кто «при царе воевал и то ладнее выходило». По возрасту в отцы мне годится, а чином – рядовой.
Раскидали новичков по взводам, приткнули к бывалым. Началась накачка армейскими мудростями и знакомство, а я думал о том, что если роту не уничтожили подчистую, она рано или поздно восстановится.
Глава 14
На позиции нас подняли затемно, ещё до рассвета, и до света мы успели вгрызться в мёрзлую землю на краю разбитого села – там, где кончались наши тылы и начиналось голое поле.
Поле это было худшим местом для обороны из всех, что я видел за эту войну. Ни складки, ни бугра – ровная снежная целина, кое‑где торчат ссохшиеся стебли кукурузы, и всё это простреливается что от нас, что к нам одинаково хорошо. Танку тут раздолье, нам – хуже некуда. Слева и справа, теряясь в мутной дымке, тянулась та же линия – соседи, такие же окопы, такие же люди, вжавшиеся в такую же мёрзлую землю, и от того, устоят ли они, зависело столько же, сколько от нас самих. Немец должен был прийти именно сюда, по этому полю, и все это знали.
Ветер тянул поземку, гнал колючую снежную крупу вдоль бруствера, и мороз к утру взялся крепкий – у кого‑то уже побелели пальцы на прикладе, кто‑то дул на руки, притопывал в окопе, чтоб не свело ноги совсем. Небо висело низкое, серое, без просвета – ни солнца, ни авиации, только гул где‑то на востоке: там, где стягивались резервы.
Когда забрезжил рассвет, Боровой немного накачал народ значимостью этого боя:
– Товарищи, слышали вчера, что фашист по всему фронту назад покатился? Так вот здесь, на этом самом поле, ему сегодня и решать – катиться ли дальше. Не пропустим – и весь его южный поход коту под хвост…
Я на этом месте отключил мозги, потому что значимость мне и так очевидна, но пришлось включить обратно, потому что Боровой посмотрел на меня:
– А теперь, товарищи, дадим слово Василию Кузьмичу Сидорину, Герою Советского Союза и командиру группы, ликвидировавшей маршала Манштейна.
Народ оживился – старики меня любят и уважают, а новичкам успели рассказать о том, какой Сидорин мощный воин. Приятно.
– Анекдот! – раздался голос из толпы.
– Не время для анекдотов! – расстроил меня и остальных Боровой.
Народ возмущенно загудел.
– Сказал бы я в иной ситуации, но сейчас анекдот более чем уместен! – учел мнение масс политрук.
– Чем отличается немецкий пулемет от товарища старшего политрука? – спросил я.
Народ молча улыбался, Боровой погрозил мне пальцем.
– Пулемет иногда замолкает!
Народ грохнул, политрук снисходительно улыбнулся. Я подождал, когда смех стихнет, и начал нормально:
– А так… – пожал плечами. – Че тут говорить, мужики? Враг пришел на нашу землю. Пришел не с добром. Пришел убивать, грабить, жечь и порабощать. Такие противостояния, как сейчас, называются «экзистенциальными», то есть – решающими главный вопрос: будем мы жить или нет. «Мы» – не только здесь. «Мы» – в тылу. «Мы» – это наши родные и близкие, которые смотрят из‑за наших спин и подают нам снаряды с патронами. Победа неизбежна, мужики, и сегодня мы как следует дадим нацистам просраться!
Народ загудел, захлопал, согласно закивал. Кивнул и Боровой, после чего распустил нас по позициям. Здесь речь толкнуть захотел и Дзагоев:
– Стоим тут, – он обвёл рукой линию. – За спиной – не город. За спиной – нефть. Как политрук говорил? – повернулся ко мне.
Я политруков слушаю как положено – жопой, но подсказать могу:
– Кровь войны, товарищ майор.
– О! – одобрительно поднял палец Дзагоев. – Кровь войны. Сегодня немец её последний раз попробует взять. Устоим – он сломается. Не устоим… – подумал и махнул рукой. – Да че там, «устоим» – щас таких накидаем, что до самого Ла‑Манша побежит!
– Там же союзники, товарищ майор, – раздался «анонимный» голос слева.
Дзагоев, а следом и мы, безошибочно нашли взглядом вжавшего голову в плечи Прошкина – вологодское «оконье» в роте нынче редкость. Подержав зловещую паузу, майор ответил:
– В то и соль, салага – с нами воевать страшнее.
Строй грохнул находчивости командира и разошелся по позициям. Немцев было не видно, поэтому я ходил вдоль роты и поднимал настроение и мотивацию рассказами о будущем:
– Вооруженный туризм – лучшая форма туризма. Все тебе рады, все улыбаются…
Бойцы загоготали.
– … А мы, мужики, не просто какие‑то темные варвары, что бы там не считал немец. С высоты нашего, лучшего в мире, советского образования, мы ценим не то что Бетховена и Гёте, мы любим и ценим все культурное наследие человечества. Вена, мужики! – я указал на запад. – Шуберт! Венская опера! Театры!
– Бабы! – подсказал кто‑то.
– Я тебе о высоком, а ты – «бабы», – иронично вздохнул я.
– Выше баб ниче нету, товарищ капитан!
– Да и хер с ним, лишь бы воевал нормально, – отмахнулся я. – Короче – готовимся увидеть многочисленные культурные и архитектурные шедевры Европы…
– И баб!
– И баб! – смирился я. – Но это все – потом, а сейчас повторим то, что нам рассказывали о противотанковой борьбе…
Связки гранат – под гусеницы, бутылки с коктелями Молотова – на жалюзи движка.
– И не бегать, мать вашу – танк медленный, но догонит! – закончил я.
Немец ударил, когда совсем рассвело. Сперва пришла артиллерия – долгая, тяжёлая, перепахивающая позиции, огороды, то, что осталось от плетней. Я вжался в свой окоп, накрыл голову, слушал, как земля прыгает вокруг, и ждал. Потом огонь ушёл вглубь, за наши спины, отсекая тылы, и в наступившем звоне я услышал лязг и гул. Танки.
Восемь машин выползли разом из дыма, а за ними, пригибаясь, пёрла мотопехота. Земля мелко дрожала под животом. Первый танк подошёл так близко, что я различал заклёпки на борту и кресты, и на секунду накатила оторопь – тело хотело вжаться и не двигаться, пока эта дура катит на тебя.
– Пехоту отсекай! – заорал я во весь голос, перекрывая гул. – Пехоту режь, танки наши!
Колька опомнился первым, ударил пулемётом по бегущим за бронёй, следом Цораев накрыл их минами, и вся линия огрызнулась разом, стараясь отрезать пехоту от танков. Немцы залегли, отстали, и восемь коробок покатились дальше без глаз, вслепую.
Журавлев работал из оптики. Я слышал его выстрелы сквозь весь этот грохот, редкие, ровные: он снимал тех, кто высовывался из‑за брони, пехотных командиров, пулемётчиков на броне – неторопливо, без суеты. Я со своей снайперкой старался не отставать.
Противотанковый, с ружьем, расчет слева от меня накрыло снарядом – наводчик остался лежать на бруствере – и я побежал туда, к уцелевшему ружью. Танк переваливал через воронку, подставляя борт. Тяжеленный ствол толкнул в плечо так, что я зашипел. Не зря – попал: гусеницу разорвало, танк дёрнулся, крутанулся на месте. Водитель попытался «докрутить» танк так, чтобы самые крепкие части смотрели на меня, но не успел – вторая пуля ушла в корму, под жалюзи. Потянуло сизым, лизнуло пламя. Люки откинулись, полезли танкисты – их посекли, не дав отбежать.
Один.
Не успел отдышаться – рядом заорали. Один из новеньких, тот, что вчера белел от одного вида бутылки, теперь вжался в стену окопа и оцепенел, глядя, как на него прёт вторая машина. Я рявкнул на него так, что сорвал глотку, и это сработало: он схватил бутылку, метнул, когда танк прополз мимо – криво, суетливо, стекло разбилось о борт, а не о решётку, смесь без толку стекла на снег. Танк ушёл. Парень сидел белый, с пустыми руками. Первый блин.
Атака вышла на пик, и я побежал по своей линии, от места к месту, туда, где горячее. Один танк навалился на угловой окоп, где сидело отделение с ружьём, провернулся на нём гусеницами, вминая людей в мёрзлую землю, и покатился дальше. Не успели.
Другой встал бортом к разбитому дому, где залёг с бутылками Гурьев. Я видел это на бегу: Гурьев выждал, привстал в подвальном окне, метнул точно на моторное – танк занялся, а сам он рухнул обратно и вовремя, потому что по окну тут же хлестнул пулемёт соседней машины.
– Гори, – долетело из дыма, глухо, без всякого торжества. – За Тараса гори.
Пятую встретил Кузнецов – новичок с ручищами тракториста, которого я вчера определил на связку. Машина шла прямо на его ячейку, и парень не дрогнул: подпустил ближе, чем я бы сам решился, и кинул связку под гусеницу с таким расчётом, что она легла точно под каток. Рвануло, гусеницу разорвало напрочь, танк вкопался носом в мёрзлую землю и замер. Кузнецов тут же откатился в сторону, за воронку, и вовремя, потому что башня довернула и всадила снаряд туда, где он лежал секундой раньше.
– Живой⁈ – крикнул я ему через поле.
– Живой!!! – донеслось из‑за воронки, и в голосе была та самая гордость, что бывает у человека, который только что понял, что способен на многое.
Следующая машина поливала перед собой из пулемёта на башне, не давая поднять головы. Цораев угадал её раньше, чем она подошла на верный выстрел, положил мину прямо в башню. Та выдержала, но экипаж оглох и испугался – коробка замедлилась, слепо тыкаясь среди воронок, пока её не добили бутылками в решётку моторного отсека те, кто оказался ближе.
Следующий полез прямо на мой недавно оставленный окоп. Я упал за камень у обочины, дальше бежать было некуда, а развернуть тяжеленное ружьё уже не успевал – но с фланга ударил другой расчёт, танку в борт, под башню. Машина встала, окутавшись дымом, а экипаж, полезший наружу, напоролся на Калюжного с его Токаревым.
Я поднялся, побежал дальше вдоль линии – туда, где кричали громче.
– Командир! – Аман поймал меня за рукав, когда я пробегал мимо его ячейки, дёрнул, ткнул пальцем влево, за разбитый сарай. – Там обходят! Ползут, между воронок!
Я всмотрелся – и точно, серые тени просачивались понизу, в обход нашего фланга, туда, где оборона редела. Крикнул Гацоеву, тот со своими метнулся наперехват, и там, в мешанине воронок и разбитых плетней, завязалась своя короткая свалка – ножи, приклады, борьба в снегу накоротке, без единого выстрела. Гацоев вынырнул из этой каши один, отряхиваясь, фланг устоял ценой трех наших.
Автоматчик‑нацист вылетел из‑за воронки прямо на меня. Я срезал его из ППШ от бедра и побежал дальше, перепрыгивая через воронки, через тела, через обломки плетней.
Наши стояли, но гибли. Срезало пулемётной очередью Гаврилова, который вчера показывал всем карточку дочки – он лёг у забора, ткнувшись лицом в снег, так и не успев вернуться. Прошкина, окавшего по‑вологодски, накрыло прямым попаданием в дом, где он держал оборону. Кого‑то из новеньких, чьё имя я не успел узнать, размотало на бегу – того самого, что вчера боялся бутылок и только что мазал в танк.
Пшённого я увидел у соседнего окопа – тот, кто до крепости был крикун и хвастун, дрался теперь молча, с застывшим лицом, зло и точно. Он подпустил прорвавшихся автоматчиков вплотную и срезал их короткой очередью, а потом добил ножом того, кто дополз, буднично, будто всю жизнь только это и делал. Крепость забрала мальчишку и вернула солдата.
Я добежал до перекрёстка, где сходились наши позиции с соседскими – туда лишившийся бронетехники немец направил толпу пехоты: прямо в лоб, густо, отчаянно. Мы встретили их огнём в упор из всего, что было.
В угловом доме на перекрёстке засели трое автоматчиков – прорвались раньше остальных, засели за выбитым окном и держали улицу, не давая нашим подняться. Я обошёл дом с торца, где стена была глухая, глянул в пробитый снарядом пролом – пусто, дальше комната, дверной проём, из‑за которого доносился немецкий говор. Выдернул чеку, отсчитал два и швырнул в проём – рвануло глухо, запахло толом. Вошёл следом, добил то, что ещё шевелилось. Один успел выстрелить, и я запоздало порадовался тому, что пуля прошла мимо.
Вернулся на улицу, а там уже дошло до штыков. Я расстрелял диск, схватил чужой автомат с убитого, стрелял дальше, пока патроны не кончились и там, а потом бил прикладом вместе со всеми, кто ещё стоял на ногах. Кто‑то рядом упал в снег, кто‑то поднялся, кто‑то так и остался лежать – считать было некогда.
Отбили. Немец откатился на этом клочке, оставив своих в снегу, но передышки не вышло. Я побежал вдоль своей линии проверять фланги – там, где держал Хасанов со своим автоматом, там, где Аман высматривал новый обход, там, где Пшённый молча перезаряжался, глядя перед собой пустыми глазами, и всюду было одно и то же: держатся, но на пределе.
Дзагоева я нагнал у самого стыка с соседями – он стоял в полный рост посреди своего участка, будто пули были ему не указ, и командовал так же, как утром говорил речь: коротко, весомо, без суеты. Рядом с ним залёг ротный пулемётчик, и майор, не оборачиваясь, указывал ему стволом, куда бить, будто сам был прицелом.
– Держи фланг, капитан! – крикнул он мне, увидев. – У меня своя забота!
Я не спорил – у него и вправду забот хватало без меня.
Тяжёлая машина, прорвавшаяся где‑то в стороне, вылезла из‑за домов и пошла прямо в наш тыл, к перекрёстку, туда, где лежали раненые. Догнать нельзя, обогнать нельзя, а бросить – значит отдать ей перекрёсток вместе с людьми, что там лежали.
Я вжался в угол разбитого дома, дал ей пройти мимо – огромной, ревущей, обдавшей меня жаром и вонью солярки, и, едва она подставила корму, выскочил следом. Десять шагов. Бутылка была при мне с начала боя, грелась за пазухой. Догнал, размахнулся, швырнул на дышащую жаром решётку моторного отделения. Стекло брызнуло, смесь потекла в нутро – и танк вспыхнул весь разом, от кормы, свечой. Он ещё прополз по инерции несколько метров, уже полыхая, и встал. Люки не открылись.
Я не успел даже отдышаться – на перекрёсток, откуда‑то сбоку, снова полезла пехота, и я побежал туда, где недоставало рук, крича, чтоб подтягивались все, кто ещё держится на ногах. Бой уже не делился на куски – он тёк одним потоком, из конца в конец нашей линии, и я тёк вместе с ним, от очага к очагу, туда, где прожигало насквозь.
К сумеркам немец выдохся. Последний его наскок был самым отчаянным – будто он и сам понимал, что другого раза не будет. Пехота пошла на нас без брони, без прикрытия, почти в рост, и мы клали их шеренга за шеренгой, а они всё равно шли, пока не кончились совсем. Где‑то за их спинами коротко простучала ракетница – зелёная, потом красная – должно быть, сигнал отхода, который дошёл слишком поздно для передних рядов. Дед Пантелей, ворчливый запасник, оказался рядом со мной в этот последний час и бил из трофейного карабина размеренно, прищурившись, показывая свой опыт гражданской войны.
Немец оставил на этом поле столько своих, сколько я не видел со времен Севастополя – горелые коробки чадили вперемешку с телами – и покатился назад, больше не пытаясь. Наша линия устояла, где‑то соседей потеснили, но узел, который держали мы, остался наш.
Я стоял на изрытой снарядами земле, среди догорающего железа, оглушённый, весь в копоти, и не сразу понял, что бой кончился. Живые сидели чёрные, вымотанные так, что не было сил ни говорить, ни радоваться. Считать вслух, сколько нас не досчитались, я не стал – примета скверная, да и незачем. Санитары уже ходили по полю с носилками, выбирая живых из‑под мёртвых, и работы им хватало до глубокой ночи.
Внезапно в небе засвистело, и я с криком «Ложись!!!» нырнул в ближайшую воронку. Залп был жиденький, снарядов на пять, продиктованный обидой уберменшей на выдержавших накат унтерменшей. Я поднял голову и увидел, что стоявший слева‑сзади дом лежит дымящимися руинами. Там, на чердаке, лежал Журавлев со своей винтовкой.
Матерясь под нос, я ломанулся туда вместе с другими.
– Тимоха!!!
– Кречет!!! – вторил мне Хасанов.
Они хорошо сошлись.
В руинах мы нашли сначала ногу, потом – руку, а дальше я искать не стал – опустился на камень, закрыл глаза. Подлый залп.
– Командир, – вдруг окликнул меня Хасанов.
Я открыл глаза, Равиль протянул мне винтовку Журавлева. Я взял, покрутил, посмотрел в оптику.
– Цела, – вместо меня заметил Хасанов.
Я покосился на свежую царапину на прикладе – Тимофей зарубок не делал, это от снаряда – и протянул винтовку обратно:
– Тебе в самый раз будет, Равиль.
– Спасибо, командир.
