Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 38 страниц)

Глава 5

Через день Дзагоев поднял нас затемно.

– Идём наверх, – пояснил он, пока мы собирались. – Высоко. К снегам, на ледник. Не на дело – обвыкаться.

– Это как – обвыкаться? – не понял Колька.

– А так, – Дзагоев обвёл нас прищуренным глазом. – Кто высоты не нюхал, того она наверху сама и приберёт. Видали, как казах наш на пустом перевале сел? А там, на леднике, воздуха ещё вдвое меньше. Полезете необвыкшие – половина свалится, а егерь вас тёпленькими и возьмет. Так что сходим, походим, подышим. Заодно гляну тропу – немец тут скоро попрёт, надо знать, где он полезет.

Резон был железный. На большие перевалы нас рано или поздно погонят, и лучше, чтоб к тому дню зелень уже знала, что такое настоящая высота, а не выясняла это под пулями. И тропу разведать на будущее – дело не лишнее.

Собрались быстро. Дзагоев десять человек – часть моих, часть ротных, вторым командиром с функционалом проводника идет Гацоев. Зелень – Амана с Поляковым – тоже взяли: им как раз обвыкаться и надо.

Снаряжали нас в дорогу уже под Федькиным приглядом – он при старшине прижился на удивление быстро и теперь выдавал верёвки, кошки, тёплое тряпьё, сверяясь с засаленной тетрадкой и важничая, как интендант при большой должности.

– Лапин, ты на казаха двойную пайку положи, – сказал я. – Ему наверху тяжелее всех придётся.

– Уже положил, товарищ капитан, – отозвался Федька, не отрываясь от тетрадки. – И вам сухарей лишних сунул. Знаю я эти ваши прогулки.

Кравчук, стоявший рядом, только хмыкнул в усы – помощником он был доволен, хоть виду и не подавал.

Поляков, конопатый, сиял – в горы, на ледник, как на праздник. Аман, наоборот, поглядывал вверх с опаской, будто его не на учёбу вели, а к зубному.

– Чего скис? – подтолкнул его Поляков. – Прогуляемся.

– Прогуляешься тут, – буркнул Аман. – Я с того перевала три дня отходил.

– Так то перевал. А тут гора.

– Вот и я о том.

Вышли затемно. Дул холодный ветер, в усыпанное звездами небо уходил пар изо ртов. Гацоев впереди, Дзагоев в середине, я замыкал. Снег под ногами сперва был редкий, потом всё гуще, и воздух с каждой сотней шагов становился жиже, словно кто‑то его понемногу выпускал.

Аман сломался часа через три. Сперва он начал просто отставать – сопел, тянулся в хвосте, в какой‑то момент оказавшись возле меня. Потом стал останавливаться, упирать руки в колени, хватать воздух ртом. А под конец сел прямо в снег, привалился к камню, и лицо у него сделалось серое, нехорошее, с прозеленью.

– Не могу, командир, – выговорил он. – В башке мутит. И тошнит. Перед глазами плывёт всё.

Группа встала. Поляков переминался рядом, нетерпеливый.

– Может, дальше сам потихоньку? – предложил он. – А мы пойдём, ты догонишь?

– Догонит он, – проворчал Гнатюк. – Лежать тут останется и догонит.

Я присел на корточки перед Аманом, посмотрел. Парень был плох, но не притворялся – горняшка, самая натуральная. Бросить нельзя, тащить – не тропа ещё для волокуши, да и куда тащить, наверх? А время шло.

– Че делать, товарищ майор? – спросил я.

Хорошо, когда есть командир – пусть у него голова болит. Дзагоев подошёл, глянул на Амана сверху.

– Горная болезнь, – поставил он диагноз. – У степняков она злая. Привычки нет, – он присел рядом, взял Амана за подбородок, повернул лицо к себе, заглянул в глаза. – Слушай меня, казах. Помирать не помрёшь, не бойся. Но прытью тут ничего не возьмёшь. Гора прыти не любит.

– Какая прыть, командир? – просипел Аман. – Я еле иду.

– А идёшь как? Глотаешь воздух, будто украсть боишься, – Дзагоев показал. – Не так надо. Дыши животом. Медленно. Шаг – вдох носом, глубоко, до пуза. Шаг – выдох. И не спеши. Спешить будешь – сдохнешь. Медленно пойдёшь – дойдёшь.

Он распорядился: груз с Амана снять, раскидать по мужикам. Идти медленнее, с частыми остановками. И сам пошёл рядом с казахом, задавая шаг – неторопливый, ровный, под дыхание.

– Шаг – вдох. Шаг – выдох. Вот так. Не гляди наверх, под ноги гляди. Гора большая, ты маленький, тебе её не переспорить. Ты её перетерпи.

Аман поднялся, пошёл – медленно, дыша, как велено. Серость с лица не сошла, но идти он мог. И группа поползла дальше – вдвое тише прежнего, зато всем составом.

– Во наука, – тихо сказал мне Калюжный. – У нас бы фельдшер микстуру сунул, а тут – дыши животом да терпи.

– Тут другой микстуры нет, – улыбнулся я. – Тут только гора и терпение.

К полудню вышли на широкую седловину, где можно было передохнуть по‑человечески, не цепляясь за склон. Дзагоев объявил привал. Мужики попадали на камни, полезли в сидоры за салом и сухарями.

И вот тут Гнатюк наконец припомнил Гурьеву давний должок.

– Ну чего, таёжник, – сказал он, отдуваясь и разминая лапищи. – Грозился на руках побороться. Тут тебе и место ровное. Или сдулся?

Гурьев медленно отложил сухарь, обтёр руку о штанину и оскалился.

– Это я сдулся? Давай плоский камень. Сейчас погляжу, чего твоя лошадиная сила стоит.

Нашли подходящий валун, накрыли его сложенной телогрейкой – чтоб локтям не больно. Уселись друг против друга, сцепились ладонями. Лапа у Гнатюка была шире, зато у Гурьева жилистей, вся в верёвках мышц. Вокруг тут же столпились, загомонили, обрадовавшись зрелищу.

– Ставлю кисет на Тараса! – объявил Колька. – Он ездовой, он быки за рога ворочает.

– А я на Антона плитку трофейную, – заявил Калюжный. – Охотник двужильный.

– Принято! Кто ещё?

– Готовы? – спросил Дзагоев, который тоже подошёл поглядеть, посмеиваясь в усы. – Начали.

Сцепились. Поднатужились. Сперва не шло ни туда ни сюда – руки дрожали, налились, лица побагровели. Гнатюк засопел, как кузнечный мех, надавил – Гурьева руку повело книзу, на палец, на два.

– Тарас! Тарас давай!

– Антоха, не спи!

Гурьев зарычал сквозь зубы, упёрся, выгнул спину – и отыграл назад. Руки снова встали посредине, ходуном ходят. Жилы на шее у обоих повздувались, выступил пот.

– Силён, медведь, – прохрипел Гнатюк. – А всё одно дожму.

– Дожмёшь ты… в следующей жизни, – выдохнул Гурьев.

Возились долго, к общему восторгу. А кончилось внезапно: Гнатюк поднажал в последний раз, всем своим бычьим весом, и припечатал Гурьеву кисть к камню. Народ взвыл – половина радостно, половина горестно.

– Кисет гони! – заорал Колька.

– Так нечестно, – отдувался Гурьев, тряся отдавленной рукой. – Я с дороги, выдохся. Вот отдышимся – переборемся, тогда поглядим.

– Слыхали отговорку? – хохотал Гнатюк, довольный, как слон. – Завсегда так: проиграл – значит, с дороги. Плитку, товарищ лейтенант.

Петро со вздохом полез за трофейным шоколадом. Посмеялись, тут же разделили и умяли выигрыш, погалдели, и словно снег вокруг перестал быть холодным. Дзагоев дал десять минут на это веселье и повел нас дальше.

К старому аулу мы вышли под вечер. Он лепился к склону над ущельем – десятка два каменных саклей, серых, слепых, с провалившимися кое‑где кровлями. И башня. Высокая, четырёхгранная, сложенная из дикого камня, она торчала над аулом, как обломанный зуб – верхушка осыпалась, в боку зияла рваная дыра.

– Пусто, – заявил Поляков, озираясь. – Бросили, что ли?

– Бросили, – кивнул Дзагоев.

Он шёл по мёртвой улочке медленно, и лицо у него было не такое, как всегда.

– Давно, – продолжил он. – Народ вниз спустился, в долины, ещё до войны. А раньше тут жили. Крепко жили.

Он остановился у башни, тронул ладонью щербатый камень.

– Видишь дыру? Это не время. Это пушка. Царская, – он помолчал. – Деды наши тут против войска царева бились. При Шамиле ещё. Заперлись в башне, лестницы убрали – её ж так строили, чтоб снизу не взять, вход высоко, на верёвках поднимались. Долго держались. А потом подвезли пушку, и всё. Камень – он против человека крепок, а против пушки нет.

– И что, всех? – тихо спросил Поляков.

– Кого побили, кто ушёл. Род пресёкся, – Дзагоев похлопал по камню, как по плечу старого знакомого. – Вот тебе и наука, конопатый. Любую крепость можно взять, была бы пушка да терпение. Запомни. Может, пригодится.

А Хасанов меж тем отошёл к крайней сакле и вдруг присвистнул негромко.

– Командир. Сюда глянь.

Я подошёл. У стены, в затишке, чернело кострище. Хасанов поворошил золу носком сапога – холодная, но не старая. Рядом валялись пара немецких окурков, смятая жестянка из‑под консервов с чужими буквами.

– Дня три‑четыре, – сказал Хасанов. – Стояли тут. Не наши, ясно.

– Егеря, – подтвердил подошедший Гацоев, присев над кострищем. – Малой группой. Тоже тропу смотрят, – он поднял глаза на Дзагоева. – Ходят они здесь, командир. Облюбовали место.

Дзагоев помрачнел.

– Вот и узнали, что хотели, – решил он. – Немец сюда нацелился. Через этот аул и полезет, как припрёт, – он оглядел мёртвые сакли уже другим, цепким взглядом. – Запоминайте, бойцы. Каждый камень запоминайте. Придётся нам сюда ещё вернуться, и не на прогулку.

Ночевать встали выше аула, в распадке, под прикрытием скал – в самом ауле Дзагоев останавливаться не велел, мало ли кто туда наведывается. Костёр развели крохотный, в яме, прикрыли камнями, чтоб огня снизу не видать. Грелись больше друг об друга да об горячий котелок. Высоту я теперь и сам чуял – в висках постукивало, нос клевал словно сам собой, состояние – мутное.

Среди ночи завозился Поляков. Стянул сапог, начал испуганно тереть ступню.

– Командир… нога. Не чую её. Белая вся, чужая какая‑то.

Дзагоев подсел, пощупал, нахмурился.

– Отморозил. В мокрой портянке уснул? – Поляков виновато кивнул. – Эх, голова. В горах ноги – первое дело, дороже головы. Сгноишь ноги – не вояка, обуза, тащи тебя потом, – ругаться дальше он не стал, велел коротко. – Сымай второй. Оба давай сюда.

И сунул босые Поляковы ступни себе под мышки, к голому телу, под бурку.

– Сиди так, грейся. Снегом тереть не смей – кожу сдерёшь, хуже будет. И водкой не смей, дурь это. Только живое тепло, – он обвёл глазами остальную зелень. – А вы мотайте на ус: на ночь портянки сушить, хоть на брюхе под рубахой. Мокрая нога в горах – мёртвая нога.

Поляков сидел пунцовый, грея ноги о командира роты, и не знал, куда глаза девать. Мужики посмеивались, но беззлобно – с каждым могло случиться.

– Не журись, конопатый, – утешил Гнатюк. – Зато до старости запомнишь. Нога – она память долгая.

Через час чувствительность к пальцам вернулась, обошлось без беды. Поляков намотал просушенные у бока портянки и зарёкся спать обутым в мокром.

Выставили часовых, сменами. Под утро, в самой глухой час, на посту стоял Аман – его, отдышавшегося, как раз поставили слушать темноту, благо ухо и глаз у него и в горняшке остались что надо.

Он и поднял нас. Не криком – подполз, тронул меня за плечо, выдохнул в самое ухо:

– Командир. Внизу. Идут.

Я мигом сбросил дрёму. Прислушался – тихо. Глянул вниз, в темноту, – ничего.

– Где?

– В ауле. Шевелятся. Я слышал – камень стукнул, железо звякнуло. Люди там.

Я разбудил Дзагоева, Гацоева, поднял остальных – тихо, по цепочке, ладонью по плечу. Залегли за камнями, ощетинились стволами в темноту, затаились. Минуту лежали, другую. И точно – снизу, из мёртвого аула, донеслось: шорох, приглушённый голос, скрип. Чужая речь. Егеря. Та самая малая группа, что тропу смотрит – вернулась на облюбованное место ночевать.

Поляков рядом со мной засопел, заёрзал, потянул было карабин к плечу – молодой, кровь горячая, в первый раз враг так близко в темноте.

– Лежи, – выдохнул я ему в ухо, придавив ствол ладонью. – Не дыши даже.

– Так вот же они, командир, – зашептал он. – Подойти да накрыть…

– Цыц. Нас сюда не за тем послали. Хер знает, сколько их там. Нашумим – сами ляжем без толку. Лежи и не дёргайся.

Поляков сглотнул, замер. Мы лежали и слушали, как внизу, в двух сотнях шагов, устраивается на ночлег враг – ничего не подозревая, переговариваясь вполголоса, гремя котелками. Палец чесался у всех, не у одного Полякова. Но Дзагоев лежал как камень, и я лежал, и потому лежали все.

Под утро егеря снизу так же тихо снялись и ушли вниз по тропе, не узнав, что всю ночь ночевали под чужими стволами. А мы выдохнули.

– Молодец, казах, – сказал Дзагоев Аману, и в голосе его было то, чего он зря не раздавал. – Высоту ты пока не одолел. А вот уши да глаза твои сегодня всех нас спасли. Гора одно отнимет – другое оставит. Вот ты этим, оставленным, и силён.

Аман зарделся и смолчал, но видно было – эти слова ему слаще медали. Назад тронулись, едва развиднелось. И тут гора напомнила, кто в доме хозяин.

К утру подморозило, и тот склон, что вчера прошли посуху, за ночь затянуло коркой льда – тонкой, прозрачной, предательской. Особенно худо пришлось на узком траверсе над обрывом, где тропа жалась к скале карнизом в две ладони. Гацоев шёл первым, рубил каблуком ступени, провешивал верёвку – где мог. Мы тянулись следом, цепляясь за камень, за верёвку, за что придётся.

Сорвался Чиж. Юркий, лёгкий, он и оскользнулся‑то по‑кошачьи – но лёд под ним поехал, нога ушла в пустоту, и Чиж с коротким вскриком повалился набок, к обрыву, заскрёб руками по гладкому льду, не находя зацепа.

Гацоев успел. Почти не глядя подлетел, сунул руку, поймал Чижа за шиворот, за лямку, дёрнул на себя, вжал в скалу. Они оба на миг повисли над пропастью, Гацоев держал, и я уже рванулся к ним – но горец устоял, выгреб, втащил Чижа обратно на карниз.

Несколько секунд оба лежали, вжавшись в камень, тяжело дыша. Чиж был белее снега.

– Цел? – спросил Гацоев.

– Цел, – просипел Чиж. – Мать честная. Цел.

– Под ноги смотри, муха. Лёд – он быстрого первым роняет. – Гацоев поднялся, отряхнул руки. – Дальше пошли. Тут стоять нельзя.

Дальше шли ещё медленнее, ещё сильнее цепляясь за каждый выступ. Но обошлось – спустились с проклятого траверса на тропу пошире, а там уже и под гору, в долину, к жилью.

В расположение вернулись к вечеру второго дня – вымотанные вусмерть, замерзшие, голодные, но полным составом и целые. В сакле Дзагоева мы с ним и Гацоевым расселись вокруг карты и нанесли и уточнили свежие пометки.

– Стало быть, через аул полезут, – подытожил Дзагоев, разглядывая карту. – Ну, теперь знаем. И мы это место знаем, и они. Кто первый закрепится, того и гора.

– Закрепимся? – спросил я.

– Прикажут – закрепимся. – Дзагоев свернул карту, поглядел на меня устало. – Ты вот что, капитан. Зелень свою хвали. Казах сегодня себя показал, и конопатый стерпел, не сорвался, хоть и рвался. Обвыкаются помаленьку. – Он усмехнулся. – А обвыкнуться им надо побыстрее. Чует моё сердце, скоро тут станет горячо.

Сердце у Дзагоева было битое, опытное. Такому я привык верить.

Глава 6

Высота не имела названия. На карте у неё был только номер – голая отметка с тремя цифрами, гора как гора – таких вокруг немеряно. Но эта высота нависала ровно над тропой, по которой к нам шло всё – патроны, жратва, пополнение – и пока на ней сидел немец, тропа простреливалась насквозь. Третьи сутки немцы там сидят.

– Вторые сутки не подвезти ничего, – озвучивал Тимаков, тыча карандашом в отметку. – Двух ездовых уже сняли. Высоту надо брать. К утру.

Начальник разведки дивизии был молод, чисто выбрит и говорил так, будто читал приказ с листа, даже когда листа не было. Я его видел впервые, но породу знал хорошо: такие любят чертить стрелы на карте и не любят считать, во что эти стрелы обходятся живым людям. Стрелка у него выходила красивая – прямо в лоб, по кратчайшей.

– В лоб не возьмём, – сказал я. – Положим роту и не возьмём. Они наверху, мы внизу, склон голый. Их там, может, взвод, но взвод егерей на готовой позиции приравнивается к роте.

– У вас приказ, капитан.

– У меня люди, – сказал я. – Приказ я выполню. Дайте выполнить с умом.

Тимаков поднял на меня глаза. В них было ровно столько тепла, сколько в той карте. Взгляд его скользнул по мне, остановился на груди – там, где должна висеть звезда Героя. Героя можно и послушать, верно?

– С умом, – повторил он. – Герои всегда с умом. Излагай.

Верно.

Я покосился на Дзагоева. Тот стоял рядом, мял в пальцах потухшую цигарку и в спор не лез, но по лицу было видно – думает о том же. Он эти горы знал как свою ладонь, и в лобовой штурм верил не больше моего.

– Высоту видно с трёх сторон, – сказал Дзагоев неторопливо. – А с четвёртой, с северной, скала. Они туда и не смотрят, там, по их разумению, человек не пройдёт. Человек обычный – не пройдёт. А мой Гацоев пройдёт.

– Вяжем их с фронта, – подхватил я. – Миномёты, пулемёты, шуму много, лезем будто в лоб. Они все стволы туда развернут. А группа в это время по скале выходит им в спину. Будет плохо, но так – справимся.

Тимаков помолчал. Постучал карандашом. Ему хотелось простой стрелки, а не этой возни со скалой, но возразить было нечего – своего плана, кроме «к утру и в лоб», у него не имелось.

– Под вашу ответственность, – сказал он наконец. – К утру высота должна быть наша. Не возьмёте – пойдёте в лоб, как сказано. Ясно?

– Яснее некуда, – сказал я.

Когда он ушёл, Дзагоев сплюнул табачную крошку и негромко проговорил:

– Молодой. В горах не воевал. Думает, гора – это та же равнина, только дыбом, – он усмехнулся в седые усы. – Ничего. Гора его научит. Гордых она первой ломает.

В тот же день, засветло, мы втроём – я, Дзагоев и Гацоев – выползли на соседний отрог, поглядеть на высоту вблизи. Лежали в камнях, смотрели в трофейные и штатные бинокли. Высота выглядела обманчиво‑мирной: серый горб, осыпь, редкие кусты, но если знать, как смотреть, видны рукотворные следы.

– Вон, под скалой, пулемёт, – тихо говорил Гацоев, не отрываясь от бинокля. – И второй, левее, в камнях. Тропка натоптана, видишь? Туда им патроны носят. А там, у седловины, ещё гнездо, его сходу не возьмёшь.

Я считал за ним. Выходило три пулемётных точки по фронту, грамотно разнесённых, чтоб простреливать склон навстречу и накрест. В лоб по такому и роты не хватит. А северная скала, та самая, на которую немец не смотрел, отсюда и впрямь казалась неприступной – голый отвес в небо. Я поглядел на неё, потом на Гацоева.

– Пройдём?

– Пройдем, – сказал он так, будто речь шла о том, чтоб улицу перейти. – Я там козьей тропой ещё мальчишкой лазил. Немец её не знает. Немец карту читает, а гору не чует.

Роту подняли затемно. План был простой по замыслу и тяжёлый по исполнению. Фронтом командовал сам Дзагоев. Ему доставались пулемёты, основная масса роты и миномёты – чтобы с рассветом наделать как можно больше грохота и дыма и убедить немца, что вся беда идёт снизу, по склону. Миномётами заправлял приданный нам сержант – осетин Цораев, коренастый, неразговорчивый, с лицом, на котором никогда ничего не отражалось. Он осматривал свои трубы и плиты так, будто пересчитывал родню, и на людей глядел сквозь, как через пристрелочную таблицу.

– Дотянешь до гребня? – спросил я его.

– Дотяну, – ответил Цораев, подумал и добавил. – Если ветра не будет. Будет ветер – своих не положу, но и фрицу полегче станет.

Больше за все утро он и десятка слов не сказал, и мне это понравилось. В помощь Цораеву придали бойца – здоровенного парня по фамилии Баг, второгодка, невероятной силы и такой же неуклюжести. Он навьючил на себя две плиты и связку мин, под которой обычный человек сел бы на землю, и попёр в гору, как мул. По дороге он успел выронить флягу, зацепить котелком за камень так, что звон пошёл по всему распадку, и наступить Кольке на ногу.

– Баг, ты не боец, ты обвал, – сказал ему Бочкарёв, ротный наш балагур, отползая подальше. – Тебя в атаку не водить надо, а с горы спускать. Один скатишься – немца до моря сметёшь.

– Так я ж тихо, – удивился Баг.

– Тихо, – согласился Бочкарёв. – Как лавина.

Посмеялись вполголоса и полезли каждый в свою сторону. Дзагоев – вниз и в обход, к фронту. Я с ударной группой – в темноту, к северной скале.

Группу я взял малую, но зубастую: Гацоев проводником и первым номером, Хасанов, Аман, Калюжный, Колька с пулемётом и ещё семеро ротных, отобранных Дзагоевым. Гацоев шёл головным. Невысокий, коренастый, перебитая когда‑то надвое бровь придавала лицу выражение вечного спокойного сомнения. Он не лез на кручу – он словно тек по ней речкой, находя опору там, где я видел голый камень, и читал тропу на десять шагов вперёд.

– Тут тихо, – сказал он мне у подножия скалы, задрав голову в темноту. – Камень живой, осыпь. Кто полезет шумно – того гора сама и сбросит. Идём медленно. Медленно – значит быстро.

Лезли долго. Скала была не отвесная, но близко к тому, и в темноте каждый выступ приходилось щупать пальцами, прежде чем доверить ему вес. Аман пыхтел сзади тяжелее всех – степняку высота давалась мукой, на подъёме он задыхался, хватал воздух ртом, но не отставал и не жаловался. Я слышал, как он считает про себя по‑казахски, чтобы дышать ровно. Зато глаз у него и в потёмках работал лучше нашего – дважды он трогал меня за сапог и показывал вниз, где осыпь уходила в черноту, и я переставлял ногу, куда он указывал.

На полпути сорвался один из ротных – молодой, оступился на живой осыпи. Камень ушёл из‑под ноги, и парень поехал вниз, в темноту, цепляясь за пустоту. Я успел только похолодеть. Но Гацоев, шедший ниже, перехватил его на излёте – вбил кулак в трещину, другой рукой поймал за ремень и держал, повиснув над чернотой, пока парень нашаривал опору. Ни звука. Ни один камень больше не покатился. Гацоев даже людей спасать умел тихо.

– Гора суетливых не любит, – выдохнул он, когда парня вытянули. – На ней есть тихие и есть мёртвые. Третьих нет.

Хасанов, уходивший вперёд, вернулся и тронул меня за плечо. Показал ладонью наверх, на полку: след. Немец сюда всё же заглядывал – не часто, но заглядывал. Значит, наверху мог сидеть секрет. Дальше пошли ещё тише.

К серому, неживому ещё рассвету мы вышли на полку под самым гребнем. Над нами, рукой подать, сидел немец – и пока не знал, что уже не один.

Рассвет пришёл со звуком. Внизу ударили миномёты Цораева – сухо, дробно, и первые мины легли по гребню, выбивая камень и дым. Тут же подхватили пулемёты, защёлкали винтовки, кто‑то снизу заорал «ура» для острастки. Склон ожил, по нему пополз дым, и всё это шумело, грохотало, лезло вверх – ровно так, как немцу и полагалось ждать.

Немец ответил. Ответил он грамотно и зло. С гребня хлестнули пулемёты – не суетясь, короткими, прицельными очередями, по тем, кто высовывался. Они были выше, им было видно, и каждый, кто на склоне поднимал голову не там, тут же ее терял навсегда. Я лежал на полке сбоку и видел, как внизу, в дыму, дёрнулся и остался лежать один из наших, потом другой. Закон гор работал безотказно: кто выше – тот хозяин, и в лоб по такому склону можно гнать людей хоть до вечера, пока они не кончатся.

Но немец смотрел вниз. Весь, целиком, всеми стволами – вниз. А мы были сбоку и чуть выше, на той самой северной скале, куда, как он считал, человек пройти не может.

– Пора, – сказал я тихо.

Гацоев кивнул и пошёл первым. Над гребнем у них стоял боевой пост – двое в скальной щели, при пулемёте, прикрывали северный бок на всякий случай, без особого старания. На этот случай и был Гацоев.

Он перетёк через камни так, что я, глядя в упор, потерял его на секунду. Один из немцев что‑то почуял, начал оборачиваться – и не успел. Гацоев снял его ножом снизу, под каску, и придержал, чтобы не звякнул, опуская. Второго в ту же секунду достал Хасанов – коротко, без замаха. Двое осели в щели, и пулемёт их так и остался смотреть в пустую северную тьму.

Мы перевалили гребень. Дальше была работа. Немецкие огневые сидели по фронту, лицом к склону, к Дзагоеву, спиной к нам – и мы вошли им в спину, в дым и грохот их собственного боя, за которым нас было не расслышать. Я бросил первую гранату в пулемётное гнездо, не глядя, по наитию, и оно замолчало. Колька положил длинную очередь вдоль траншеи, выкашивая тех, кто оборачивался. Калюжный бил из своего Токарева коротко и точно, как на стрельбище, выцеливая офицеров.

Немцы были хороши. Их застали врасплох, с тыла, в проигранном уже положении – а они не побежали. Они разворачивались, огрызались, дрались за каждый камень, за каждую щель в скале. Из бокового окопчика по нам ударил MP, и бил толково, прижал к земле половину группы. Я перекатился, выдернул чеку, держал лишнюю секунду и кинул так, чтобы рвануло над окопом. MP захлебнулся.

Слева, в скальной складке, держался их блиндаж – каменная нора под бревенчатым накатом, и оттуда били коротко, прицельно, не давая подняться. Лобовой там делать было нечего. Я махнул Калюжному и двоим ротным, мы обтекли складку понизу, и я закинул в нору две гранаты, одну за другой. Грохнуло глухо, повалил дым. Один немец выскочил наружу, обожжённый, без оружия, вскинул руки и заорал что‑то про камрад и плен. В него стрелять не стали – сгодится в языки. Остальные из норы не вышли.

Баг шёл напролом. Он бросил миномётные плиты ещё на гребне, схватил чей‑то карабин и попёр вперёд, как шёл в гору – не пригибаясь, не петляя, силой. Здоровый, страшный, он был на голову выше любого немца и казался неуязвимым просто из‑за размера. Я крикнул ему – пригнись, но он не услышал.

Из дальней щели коротко простучал пулемёт. Баг качнулся, сделал ещё шаг по разгону и сел в камни. Винтовка выпала из рук. Он привалился спиной к скале, будто решил передохнуть, и больше не поднялся.

Я добил пулемётчика гранатой и пошёл дальше. Считать было некогда.

К тому времени, как фронтальная группа Дзагоева влезла наконец на гребень снизу, всё было кончено. Немцев на высоте оставалось десятка полтора, мы зажали их между собой и склоном, и они полегли почти все. Несколько человек ушли вниз, на ту сторону, прыгая по камням – их не преследовали, склон был чужой и опасный, а нам хватало своего. Но вслед постреляли, минус один.

Высота была взята. Дзагоев поднялся ко мне, тяжело дыша, обвёл взглядом гребень – дымящиеся огневые, раскиданные тела в серых накидках, наших, бредущих в дыму.

– Чисто сработали, – сказал он. – С той стороны они нас совсем не ждали.

– Не совсем чисто, – сказал я.

Он понял, кивнул. Снял фуражку, постоял.

Трофеи собирали быстро. Сняли оружие, патроны, гранаты – всё, что годилось, в горах каждый ствол на счету. Пулемёты их развернули в нашу сторону – пригодятся. Документы и бумаги, какие нашлись на офицерах, я велел собрать в мешок, для разведотдела. Снаряжение у немцев было доброе, тёплое, горное, и кое‑что из него тут же пошло в дело – наверху, на голом гребне, под ветром, тёплая немецкая куртка не спрашивала, чья она была час назад.

Бага отнесли в сторону, положили под скалой, накрыли. Здоровый был, тяжёлый – тащили вчетвером. Я постоял над ним секунду и пошёл расставлять людей. Стоять было нельзя. Высоту мы взяли, но теперь нужно ее удержать.

Немцы пришли за реваншем через час. Сперва по гребню ударили их миномёты с соседней горы, потом из‑за камней снизу, с той стороны, полезла пехота, накапливаясь в мёртвых зонах, грамотно, перебежками. Они хотели вернуть своё, и хотели всерьёз.

– Цораев! – заорал я. – По низине, перед гребнем, накрой!

Цораев уже работал. Он сидел на корточках за камнем, цедил поправки сквозь зубы своему расчёту, и мины его ложились ровно туда, где немец копился для броска. Я разогнал людей по гребню, развернул трофейные пулемёты вниз, и мы встретили их так, как они утром встречали нас – сверху, в упор, с готовой позиции.

Их накат захлебнулся на полпути по склону. Они залегли, потом откатились, потом полезли снова, упрямо, и снова откатились. Первый накат мы сбили, второй был злее. Цораев крикнул мне, не оборачиваясь, что мин осталось на три залпа, не больше. Три залпа он положит, а дальше – как знаешь.

Я перебегал по гребню от ствола к стволу, кидал гранаты под скалу, орал, стрелял, и в голове было пусто и звонко, как всегда в такие минуты, когда время сжимается и остаётся только то, что в трёх шагах. Где‑то на краю немец просочился в мёртвую зону, под самый камень, куда миномёт уже не доставал, и полез в упор. Там дрогнули, попятились. Я метнулся туда, свалил гранатой переднего, заорал на своих матом, и край удержали – на трёх гранатах и злости.

Бочкарёв держал левый край с пулемётом. Я пробегал мимо, он что‑то крикнул мне вслед – не разобрал что, но по голосу было что‑то про немца и про лопату. Я махнул рукой, не оборачиваясь, и побежал дальше, на правый край, где немец поднажал.

Когда я вернулся на левый, через несколько минут, пулемёт молчал. Бочкарёв лежал за ним, навалившись грудью на приклад. Рядом возился боец, тянул его за плечо, звал. Я отодвинул бойца, сам встал к пулемёту и дал длинную по склону, по серым, что опять полезли. Договаривать было нечего и не с кем.

Контратаку мы отбили. Немец оставил на склоне своих и ушёл вниз, в камни, зализывать раны и подтягивать подкрепления. К полудню мы окончательно закрепились на высоту, тропа внизу открылась, и по ней потянулись наконец повозки с тем, ради чего всё и затевалось – с патронами и хлебом.

Я стоял на гребне, на обозначенной тремя цифрами высоте, и смотрел вверх. Туда, где за этой высотой громоздилась следующая, выше, а за ней ещё, и ещё, уходя в снег и облака, к настоящим перевалам, до которых мы пока и не добрались. Эта безымянная высота стоила нам минимум двоих, потому что о других потерях я Дзагоева пока не спросил. А там, наверху, где начинался настоящий лёд, нас ждали горы, рядом с которыми эта была разминкой.

Я снял с пулемёта руки и пошёл узнавать, сколько нас осталось.