Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 38 страниц)
Глава 25
Через неделю, одну маленькую операцию спустя, меня вызвал Тищенко. Особист сидел в своей землянке над расшифрованной радиограммой и глядел на меня так, будто видел впервые.
– Ну, Сидорин, – покачал он головой. – Чудеса. Запрашивал я по тебе, помнишь? Кто таков, числишься ли. Так вот, ответ пришёл. Числишься. Всё подтвердилось – и Чапаевская, и Севастополь, и что в окружение попал. Всё чисто. Но не в том чудо.
– А в чём?
– А в том, – Тищенко постучал пальцем по бумаге. – что пришёл не простой ответ. Пришёл приказ. С Большой земли. Требуют тебя, Сидорин, и, цитирую – «всех, кто поступил в отряд с ним». Вывезти при первой возможности и доставить.
Я насторожился.
– Куда доставить? Зачем?
– А вот этого, – Тищенко развёл руками. – Не сказано. Ни куда, ни зачем. Просто: группу лейтенанта Сидорина вывезти и доставить. И подпись. И подпись, Сидорин, такая, что у нас тут не каждый день такие подписи видят. Серьёзный человек запрашивает. Из тех, кому не отказывают.
– Чья подпись?
Тищенко поглядел на меня, помолчал, словно прикидывая, говорить или нет.
– Майор Рудько, – сказал он наконец. – Фамилия тебе знакома?
Знакома. Ещё как знакома. Рудько – особист из Одессы, тот самый, что в сорок первом копал под меня, не верил, выспрашивал, ловил на мелочах, едва под трибунал не подвёл, пока не убедился, что я свой. Рудько, от взгляда которого мне всегда делалось неуютно, как делается неуютно от взгляда человека, который видит тебя насквозь и всё равно не верит. И вот теперь этот Рудько, оказывается, не сгинул, не пропал в одесской мясорубке, а уцелел, и не просто уцелел, а получил очередное звание и теперь хочет меня видеть.
Зачем?
Ай, в любом случае пока не попаду на ковер, не узнаю. Не расстреляет же он нас?
– Чего молчишь? – спросил Тищенко, наблюдавший за мной. – Знаешь его, вижу. Что за человек?
– Знаю, – сказал я. – Из Одессы. Особист. Дотошный. Чего ему надо – понятия не имею.
– Ну, надо не надо, а приказ есть приказ, – сказал Тищенко. – Раз требуют – повезём. Связь с Большой землёй у нас есть, окно для эвакуации будет на днях – подлодка подойдёт к берегу, раненых забрать, припасы выгрузить и заодно вас заберёт. Собирайтесь, Сидорин. Уходите вы от нас.
Вот так. Уходим. После всего, что было – после катакомб, гор, хутора Бекира, после комендатуры, мостов, сельсоветов и эшелонов – мы уходили из Крыма на Большую землю, к Рудько с его непонятными мотивами. Даже не знаю, радоваться или нет.
Хорошо, что отношение к приказу не важно – пойду майору доложу, что он остается без полевого командира. Выслушав меня, Назаров помрачнел:
– Забирают, значит. Эх, – он устало потер лицо ладонью. – Не вовремя, Сидорин. Ох не вовремя.
– Приказ, Иван Григорьевич, – напомнил я.
– С приказами не спорят, – кивнул он. – А жалко. Сработались мы. Привык я к вам, к севастопольцам. Думал, надолго. А оно вон как – погостили и дальше. Ну да на войне так всегда. Сходятся люди, расходятся. И хорошо, если живыми расходятся. Ладно, – хлопнув ладонью по столу, он поднялся и протянул мне руку. – Бывай, Сидорин. Бог даст – свидимся.
– Спасибо за приют, товарищ майор, – пожал я. – Война большая, а мир – и того больше: живы будем – свидимся.
С отрядом прощались тепло. За те недели, что мы пробыли среди партизан, мы прижились, сроднились, стали своими. Бойцы хлопали нас по плечам, желали удачи, кто‑то совал на дорогу нехитрые подарки – кисет, ножик, поделку. Соловьёв‑миномётчик пожал мне руку молча, фельдшерица напоследок ещё раз осмотрела Кольку, перебинтовала ногу, дала рекомендации в дорогу. Колька, хоть и хромал, ходить уже мог, очень медленно, с болью, опираясь на палку, но молодость брала своё.
– Ну, севастопольцы, – сказал кто‑то из партизан. – Свидимся ли?
– На том свете уж точно, – хмыкнул Калюжный. – А может, и раньше, коли повезёт.
К морю шли трое суток – спускались с гор к южному берегу. Шли скрытно, ночами, обходя патрули по условно‑неизвестным немцам тропам. Вышли к бухте тёмной безлунной ночью. Залегли на прибрежных камнях, и проводник просигналил в море укрытым фонарём. Из черноты, из плеска волн, бесшумно проступила тёмная горбатая туша – всплывшая подлодка, пришедшая за нами из‑за моря, с Большой земли. От неё отвалили шлюпки, пошли к берегу, и я почувствовал, как у меня перехватило горло – мысль о том, что мы покидаем Крым, казалась странной и невозможной.
Шлюпки приняли нас, отвезли к лодке, и мы поднялись на мокрую, скользкую палубу, к молчаливым морякам, которые провели нас внутрь, в тесное, пахнущее соляркой и железом тусклое нутро субмарины. А потом лодка ожила, экипаж задраил люки, и мы погрузились, оставляя Крым за спиной.
Я стоял в тесном отсеке, среди своих и чужих, и думал о том, что остается за нашими спинами. Севастополь, который не удержали. Сашку и Гарика. Владимира. Катакомбы, где лёг Реваз, разменяв свою песню на наши жизни. Бережного, оставшегося прикрывать. Дёмина, Гонтаренко, Зотова, капитана Кравченко. Мальцева, брошенного в буковом лесу. Степана. Десятки почти незнакомых бойцов, которых мы хоронили и кого не успевали хоронить. Жердяя с Пантелеевым у безымянной дороги. Кадушку под грушей.
Земля пухом, мужики.
Думал и живых. О Бекире с его дрожащими руками и порядочностью. О Карапете‑садоводе с его яблонями. О Назарове, потерявшем половину отряда и лишившемся командира. Об одноруком Коврове. О скорой зиме, которая дорого обойдется отряду. Мы уплывали к свои, а они – оставались в истерзанном, так и не покорившемся немцам Крыму. Жить и воевать без нас – столько, сколько смогут.
– Васько, – тихо сказал Калюжный, привалившийся рядом в тесноте отсека. – Уходим. Живые.
– Живые, – отозвался я.
– А я уж и не чаял, – признался он. – Из катакомб тех когда лезли – думал, всё, край. А вон оно – плывём. К своим плывём.
– Тоже не верил, Петро, – улыбнулся я. – Че уж тут – из такой жопы, как наша, выбраться почти невозможно было, а мы – выбрались.
Под водой шли недолго – лодка вынырнула, отойдя от берега, и дальше шла в надводном положении, держа курс на восток, к кавказскому берегу, к Большой земле. Когда под утро нас выпустили наверх, на мостик, глотнуть воздуха, я увидел впереди, в светлеющей дали, чёрную полосу земли.
Берег приближался, и на нём вставали горы – выше крымских, суровее, в снеговых шапках на вершинах – Кавказ, незнакомый, огромный, новый, обещающий новые испытания и новую войну. Здесь немец рвется к нефти, а мы будем ему мешать.
На берегу нас встретили радушно, разместили в казарму, и сама атмосфера вокруг казалась почти небывалой – нет врагов со всех сторон, нет облав, нет вечного выбора между скрытностью и желанием пожрать горячего. Тыл. Свои. Безопасность. А вопреки этому – жгучее желание хвататься за оружие в ответ на каждый резкий звук.
Первым делом после размещения и «где тут что» была баня – с бесконечной (так казалось) горячей водой, с чистым бельем, с нормальным куском мыла в руке и жаром. Мы парились, сдирали мочалками кожу и казалось, словно на нас до сих пор остались остатки грязи из катакомб Севастополя.
После бани нас отвели в столовую. Жиденькая уха, едва сдобренная жиром перловка, хлеба сколько хочешь и чай с сахаром – после пережитого это казалось царским пиром.
– Сидорин! – раздался крик со стороны входа.
Я повернулся и не сразу узнал – ко мне, слегка прихрамывая, шел худой, поросший щетиной старший сержант. Шаг, другой – в голове шевельнулось, и я улыбнулся:
– Журавлев, ты, чтоли⁈ – поднялся на встречу, пожал руку, обнялись. – Ну повезло – думали все, не увидимся больше. Нога как?
– Да что ей, заросла, – улыбнулся Тимофей и подмигнул. – Говорят, вы билет на большую землю трофеем с кого‑то важного взяли?
– Начальство мне пока не доложило, – вздохнув, развел я руками.
Поржали, он посерьезнел:
– Больше из наших никого?
– Не видел, – покачал я головой.
Нет больше Чапаевской.
– Нужно вместе держаться, – помолчав, предложил Журавлев. – Меня к госпиталю приковали, а я работать хочу. Замолви словечко.
– Обязательно, – с легкой душой пообещал я, потому что такие бойцы всегда нужны.
К Рудько меня вызвали только на третий день. Привезли в штаб – в какой‑то городок на кавказском побережье, в крепкий каменный дом, где квартировал особый отдел. И когда я вошёл в кабинет, готовый к чему угодно – к допросу, к подозрениям, к холодному цепкому взгляду, который помнил по Одессе, но особист встретил иначе.
Рудько поднялся мне навстречу. Он изменился – постарел, на петлицах прибавилось, но худоба и синяки под глазами от этого стали только сильнее. Выражение лица меня поразило – Рудько, которого я помнил вечно подозрительным, цепким, недоверчивым, смотрел на меня сейчас с откровенной, неприкрытой, почти мальчишеской радостью. Он сиял. Он шёл ко мне, протягивая руку, и улыбался так, словно я встретил лучшего друга.
– Сидорин! – воскликнул он. – Живой! Вышел! Ну я же знал, знал, что ты вышел, не мог ты не выйти! Садись, садись. Заждался я тебя.
Я сел, насторожённый этим непривычным радушием.
– Не понимаю, товарищ… – я скосил глаза на петлицы, прикидывая чин.
Кто они там в особом отделе? Следователи или майоры?
– Да брось ты, – махнул он рукой. – Сидим по‑простому, как старые знакомые. Не понимаешь, чего я так тебе рад?
– Не понимаю, – признался я.
Он покосился на мой планшет:
– Ой ли?
– Та это понятно, – отозвался я. – Но вы‑то откуда?
– А работа у нас такая, – с очевидным удовольствием ответил Рудько. – Давай‑ка, как на духу – Манштейн твоя работа?
Охереть.
– Наша, – кивнул я. – Случайно.
На лице Рудько появилось что‑то вроде умиления, он всплеснул руками:
– Ну конечно же случайно, Сидорин! Не мог же ты, сидя в горах, вычислить маршрут целого вражеского командующего! – он сложил руки в замок перед собой с широкой улыбкой. – Все у тебя, Сидорин, случайно, и все – в яблочко!
– Пока везло, – кивнул я.
– Это – не везение, – ухмыльнулся Рудько. – Это, как говорил покойный Бережной, «хитрожопость». Она же – армейская смекалка.
– Святой человек был старшина, – вздохнул я. – Прикрывал нас, представляете?
– Представляю, – посерьезнев, кивнул особист. – Такие люди всегда сгорают без остатка, освещая путь другим – тем, кого посчитали достойными.
Помолчали.
– Ладно, о Бережном тоже расскажешь, – хлопнул рукой по журналу и взял ручку Рудько. – Сперва с Манштейном давай разберемся. Я как рассудил?
Я спросил взглядом.
– Думаю – пропал Сидорин, а с ним пропали остатки взвода и часть роты. Сгинули? Ну, могли, – он пожал плечами. – Но настолько хитрожопые «без вести пропавшие» однажды выныривают – однажды проверено практикой, значит и второй раз может случиться, верно?
– Прецедент, – кивнул я.
– Прецедент! – обрадовался Рудько. – Прецедент – штука упрямая. Спорить с ней можно, но аккуратно. В общем, потеряли мы вас, а потом – бах! – на весь свет новость гремит: убит Манштейн, где‑то в глубоких тылах. Непонимание вплоть до Ставки! – он указал за спину и вверх, на портрет Сталина. – А у меня как щелкнуло. Я карту взял, – Рудько изобразил. – Прикинул. Знаешь – между последним вашим участком и местом, где вы гниду задавили, линия почти прямая! Шли‑то вы, конечно, не по‑прямой, но – соотносится!
Вот так, на голой логике и картографии, без мифических «длинных рук» и «все знаем».
– Странности на нашем фронте нынче просто объясняются – Сидориным, – хохотнул довольный тем, что оказался прав, Рудько. – Я даже выкладки свои в докладе изложил. Подвесили доклад «до выяснения», и правильно подвесили – придумать и соотнести что угодно можно, а оперировать нужно проверяемыми фактами. Вот факты ты мне и привез, – улыбнулся с видом именинника. – Доставай.
– Спасибо, что моих тоже выдернули, – поблагодарил я.
– Ты бы их в горах не бросил, – поморщился Рудько. – Нехорошо. Я, если объективно, партизанский отряд ослабил, а их в Крыму и так… – он махнул рукой. – Ладно, не важно. Доставай.
Я достал и положил на стол, честно предупредив:
– Протухли давно.
– Факт ликвидации подтвердить хватит, – отмахнулся Рудько и принялся перебирать бумаги. – Прекрасно! – поднял на уровень глаз удостоверение Манштейна, полюбовался. – Ну, Сидорин, ну дал – целого командующего завалил!
– Мне бы бумагу какую, о сдаче вот этого всего, – кивнул я на стол. – По горам таскал, аж ляжку жгло.
– Такое не жечь не может, – ухмыльнулся особист. – Будет тебе бумага.
Он покопался в остальном и подтвердил:
– Ну да, протухли. Или, если про ляжку твою вспомнить, сгорели. Практической ценности в них ноль, но помимо практической бывает и символическая. Это, Сидорин, – он положил ладонь на удостоверение. – Возмездие. Это – знак: Красная армия не прощает своих врагов, и может до них дотянуться где угодно. В это тяжелое время такие истории – огромное подспорье.
– Товарищ политрук так же говорил, – кивнул я. – И, полагаю, так и есть.
Рудько сел поудобнее и преобразился в прежнего Рудько.
– Ладно, – решил он, вновь вооружившись ручкой. – Давай с формальностями разберемся. Начнем с момента падения Севастополя.
Опрос занял два щадящих часа, и в его середине Рудько напоил меня сладким, крепким чаем с карамельками. Записав мои показания, он аккуратно завязал тесемки папочки и принял Манштейновские бумаги как положено – с выдачей мне подробной описи и с квитанцией на каждую бумажку. Закончив, откинулся на стуле:
– Хитрожопые Красной армии нужны, Сидорин. Пока отдыхайте, отъедайтесь, а потом решим, куда вас пристроить.
– Побольше бы таких приказов, – вздохнул я.
– Служи! – хохотнув, махнул на выход Рудько.
Конец второго тома.
