Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 38 страниц)
Глава 23
Осенние ветры в лице старого местного татарина принесли нам добрую весть – в дальнем селе, в полутора сутках пути, стоял немецкий опорный пункт. Засел в нём гарнизон – и не простой, а из полицаев и карателей. Та самая падаль, что жгла деревни, вешала стариков на воротах, выгребала у хуторян последнее. Большой рассадник – десятка два стволов, засевших в укреплённом каменном сельсовете на краю села – с заложенными мешками окнами, с пулемётом на чердаке, с круговым обстрелом. Назаров давно на них зуб точил – за сожжённые сёла, за повешенных, за всё, и информации обрадовался.
– Крепкий орешек, – планировал он, разложив на большом камне самодельную карту‑схему. – Сельсовет каменный, в лоб не возьмёшь, положат на подходе. Но и спускать им нельзя – оборзели вконец, кровь людскую пьют. Пороху не нюхали, – ухмыльнулся. – С крестьянами какая война? Возьмём с умом. Сперва прижмём огнём, потом миномётом выколотим пулемёт с чердака, а как подавим – штурмовая группа врывается и зачищает.
– Разрешите внести предложение, товарищ майор, – воспользовался я паузой.
– М? – поднял он на меня взгляд.
– Разрешите внести ряд тактических предложений касательно штурма строений.
– Ученый, – ухмыльнулся обилию канцеляризма Назаров. – Рассказывай.
Я начал рассказывать – многому майор и Пантелеев кивали – знают – но многое заставляло их задумываться и переспрашивать.
– Входить двойкам – первый бьёт, второй держит ему спину и смотрит противоположный угол… в дверь сперва граната, всегда граната, а после разрыва не зевать, входить под дым, пока никто не очухался… на пороге не стоять, пороги всегда на прицеле, проскочил – и сразу в сторону, к стене, от проёма… углы первым делом, в каждой комнате в углу любитель прятаться может сидеть, кто не проверил угол – покойник… коридор – это смерть, в коридоре из каждой двери достанут, но если приходится – идти по стеночке, дверь за дверью, чисто‑чисто‑дальше… своих по голосу метить, кто куда вошёл, чтоб в дыму друг друга не положить… наверх и вниз по лестнице – тоже граната вперёд себя, лестница – то же горло, что коридор…
– Предложения дельные, логичные, – неожиданно‑интеллигентно оценил Назаров. – Где учился? – посмотрел на меня.
– На курсах, – я указал на свои потертые, исцарапанные и выцветшие, но любовно начищенные «кубовухи».
Не в эти времена, правда.
– По‑новому учить начали, – заметил майор Пантелееву.
– У нас такого не было, – кивнул он и пожал плечами. – Ну а чо, немудрено – учимся немца бить‑то.
И это тоже правда, но страшный опыт Сталинграда еще только предстоит осмыслить и внедрить в подготовку. Ну а я за все месяцы этой войны превратился в универсального солдата – окопы, оборона и наступление, засады, горы, снайперка, почти разведческая тихая работа – как‑то неожиданно для себя самого понял, что навыками за срочную и сверхсрочную с боевым опытом, которого больше, чем хотелось бы, я оброс как днище любимого Калюжным корабля.
А я – штурмовик. Меня затачивали под бой на ближней дистанции, готовили врываться в укрепы и здания и зачищать их комната за комнатой. Сейчас, впервые на этой войне, придется работать по специальности. А мои мужики наконец‑то применят вбитые мной за месяцы премудрости на практике.
Я взял с собой Хасанова, без молчаливого присутствия которого бой не бой. Гурьева, он здоровый и с охотничьей чуйкой. Кольку взял скрепя сердце, но никого лучше в пару Хасанову нет. Это – для дела, а постоять снаружи взяли Леву: он нужен для быстрого обыска, вдруг взрывчатку найдем, может сразу на обратном пути и подорвем чего.
Петро я оставил на базе. Нога зажила, но мичман наблюдательный и умный, и хоть отряд теперь вполне свой, пусть бродит по лагерю и разговаривает с людьми. К селу подошли в предрассветной мгле, скрытно, охватив сельсовет с трёх сторон. Залегли. Я оглядел объект: приземистое каменное здание, окна‑бойницы заложены мешками с песком, на чердаке – тёмный провал слухового окна, откуда торчал ствол пулемёта. Подходы простреливались. В лоб – верная смерть, но мы в лоб и не пойдем.
– Миномет, – скомандовал Назаров.
За нашими спинами вкусно стукнуло, и в небо со свистом ушла мина.
– Огонь! – во весь голос скомандовал майор.
Село взорвалось грохотом – мы ударили со всех сторон. Из винтовок, автоматов, нашего трофейного MG, прижимая гарнизон, заставляя карателей залечь, не давая высунуться. По мешкам в окнах защёлкали пули. С чердака огрызнулся немецкий пулемёт, повёл очередью по нашим позициям, и я услышал, как вскрикнули где‑то слева – достал кого‑то. Бой завязывался злой, плотный. Я выцелил оптикой едва заметный, темный силуэт на чердаке и нажал на спуск. Первая мина тем временем приземлилась за домом, а в небо взлетела следующая. Пулемет немного втянулся в проем – больше пулеметчика не видно – и дал длинную по мне. Я залег за булыжником, слушая как пули выбивают крошку, а впереди бахнула вторая мина. Пулеметчик понял, что меня ему не достать и принялся искать новую цель, а в небо взмыла третья мина.
Минометчик у нас Соловьёв – немолодой, мосластый мужик с длинными руками и спокойным, каким‑то отрешённым лицом, какое бывает у людей, привыкших к точной работе под огнём. Жаль, что всего пять мин.
Пулемет заткнулся, я выглянул – крышу разворотило. Тут прилетела четвертая мина, разметав остатки досок и балок.
– Готов пулемёт! – крикнул кто‑то. – Подавили!
Путь был открыт. Теперь – наша работа.
– Штурмовая – вперёд! – заорал я, поднимаясь. – За мной! Гурьев, Хасанов, Колька – со мной вплотную! Делай как я, не лезь вперёд, держи спину!
Мы поднялись для броска, партизаны продолжали подавлять врага работой по окнам, Соловьев потратил последнюю мину, и тут слева от меня закричал Кадушка. Я повернулся – он лежал на спине, уже мертвый.
– Вперед! – скомандовал я своим.
– Кадушка!.. – крикнул кто‑то из партизан.
Мы бежали на полусогнутых, над головами свистели наши и чужие пули. Мы добежали до стены, я проигнорировал закрытую, успевшую покрыться дырами деревянную дверь и швырнул гранату в ближайшее окно. Едва грохнуло, едва изнутри полыхнуло и брызнуло, плечом вынес хлипкую раму, перевалился внутрь, в дым, ища цель стволом автомата.
Дымно, темно после улицы, воняет сгоревшей взрывчаткой, кисло, едко. Граната сделала своё – двое карателей у окна были мертвы, третий, оглушённый, лежал на полу и тянулся к винтовке. Я прямо в движении добил его одиночным. Слева шевеление – повернулся, дал короткую. Хасанов влетел следом, повел стволом по углам.
– Гурьев, дверь! – встретил я командой новоприбывших. – Колька, спину держи!
Дальше – коридор. Узкий, каменный, с дверями по сторонам. Самое херовое в такой работе место. Я двигался как учили инструктора и война: быстро, прижимаясь к стене, контролируя проёмы, граната – дверь – вход – очередь. Первая дверь: толкнул, кинул гранату, переждал разрыв, влетел – комната, трое, посеченные осколками, добил короткими. Вонь, дым, кровь на стенах, кто‑то ещё хрипел в углу – очередь, тихо.
В коридор высунулся каратель с автоматом – Хасанов снял его раньше, чем тот повёл стволом. Из дальней двери ударили по нам – мы залегли, перекатились, Гурьев швырнул гранату в ту дверь – попал. Рвануло, крик, и мы пошли дальше, через дым, через куски мебели и карателей в тесных каменных комнатах. Я работал на автомате, на вбитом намертво рефлексе, и тело само знало, куда шагнуть, где прижаться, когда бросить гранату, когда войти, куда дать очередь.
Граната. Вход. Очередь. Чисто. Следующая.
Кто‑то из карателей пытался удрать через заднюю дверь – напоролся на Гурьева, и Гурьев приложил его прикладом так, что хрустнуло. Кто‑то заперся в дальней комнате, отстреливался через дверь – Колька подобрался сбоку ползком, всадил очередь в филёнку, дверь смолкла. Пацан работал хорошо, держался за мной, прикрывал, как учили, не лез на рожон, но и не трусил.
Лестница в подвал. Снизу пальнули – я отпрянул, скатил вниз гранату, переждал, и под её разрыв пошёл вниз, в дым, добивая тех, кто там засел. Подвал. Темно. Я засел за ящиками, посветил фонарём – забившиеся в угол двое, руки вверх, орут «не стреляй» на чистом русском, а в форму одеты не нашу. Я ответил двумя короткими.
Стало тихо.
Я стоял в дыму, в подвале сельсовета, мокрый, оглохший, провонявший гарью и кровью, с пустым почти магазином, слушал тишину и чувствовал, как все тело начинает дрожать от перегрузки. Сельсовет был наш. Гарнизон карателей лежал мёртвый в своих каменных комнатах, добитый в тех самых стенах, за которыми думал отсидеться. Чисто сработано. Быстро. Так, как меня учили в той далёкой жизни, и как пригодилось в этой.
Наверху уже хозяйничали – собирали трофеи. Лёва нырнул в подвалы со своим фонарём, и скоро вынырнул довольный.
– Командир! – окликнул он. – Тут склад. Боеприпасы, и – гляди‑ка – взрывчатка немецкая, ящик! И детонаторы. Богато живут каратели. Жили.
– Берем, че, – вздохнул я и пошел помогать.
Назаров прошёлся по взятому сельсовету, оглядел нашу работу – чисто выбитый гарнизон, груду трофеев, пленных – и поглядел на меня по‑новому.
– Поразительно, лейтенант, – оценил он. – Я думал половину группы положим, а вы его вчетвером и без потерь.
– Повезло, – пожал я плечами. – И каратели не воевали нихера.
– Не воевали, – согласился Майор.
Кадушку мы похоронили в тот же день, немного отойдя от села – так, чтобы не нашли могилу и не надругались над трупом в бессильной злобе. С ним похоронили ещё одного, молодого совсем, Сёмку Жилина, которого тоже достало в перестрелке, у стены, на подходе. Двое. За каменный сельсовет, набитый карателями, мы заплатили двумя – Кадушкой и Сёмкой. Дёшево, сказал бы холодный расчёт. По‑людски – всегда дорого, всегда жалко, всегда на больше, чем хотелось бы.
Постояли у могилы. Я вспоминал всех, кто был рядом, а потом лег в землю.
– Земля пухом, мужики, – тихо попрощался я сразу со всеми.
Снова.
– Земля пухом, – повторил Назаров.
– Земля пухом, – подхватили остальные.
А потом мы ушли в горы, к базе.
Глава 24
Взятая в подвале сельсовета взрывчатка не давала покоя многим, но Леве бередила душу больше, чем остальным.
– Командир, – вопрошал он. – Ну что она лежит без дела? Такое богатство – и ВВ, и детонаторы, и шнуры! Лежит, пылится, дело бы серьезное найти.
– Найдём, – обещал я. – Потерпи, сапёр. Такому добру дело само сыщется.
И ведь сыскалось – Назаров, давно присматривавшийся к железной дороге, что шла через дальний край партизанского района, надумал крупное дело. Дорога важная, и немцы по ней возят буквально всю номенклатуру военной и не очень продукции. Каждый эшелон, пущенный под откос – это не пришедшие на фронт танки, не доехавшие солдаты, не выстрелившие снаряды. Большое дело, настоящее, совсем не возня вокруг комендатур, горных проселков и сельсоветов.
– Вот тебе и работа, сапёр, – сказал я Лёве. – Эшелон под откос. Хватит твоей взрывчатки на такое?
– На такое хватит, – загорелся Лёва. – Дай только к путям подобраться да время рассчитать. Я им так рельсы заверну – год чинить будут.
Готовились основательно. Назаров выделил большую группу – больше тридацти человек, считай половина боеспособного отряда. Лучшая половина, потому что дело совсем серьезное. Сам майор оставался на базе – не по трусости, а по уму: командиру нельзя всем рисковать разом, случись что – кто отряд держать будет? Старшим над группой он поставил Пантелеева.
– Ты, Сидорин, при Пантелееве, – сказал Назаров. – Но если что – голова у тебя варит, не теряйся. Лёва – главный по подрыву, его берегите пуще глаза, без него всё дело прахом. Вернитесь живые. Дорогу немцу закройте, а сами – вернитесь.
И, как и всегда в таких случаях, командирскому приказу оставалось только козырнуть.
К железной дороге шли двое суток. Горы постепенно перешли в предгорье, а то в свою очередь – в холмистую равнину, поля, перелески, открытые пространства. Мне не нравилось: за прошедшее с момента падения Севастополя время я привык к горам и «зеленке», а здесь… Здесь – простор, голяк, спрятаться негде, и если прижмут на отходе, по этим полям далеко не убежишь. Но выбирать не приходилось – об удобстве партизан те, кто строил железные дороги, не думали, и правильно делали.
Место для подрыва выбрали с Пантелеевым и Лёвой вместе – там, где дорога шла по высокой насыпи над оврагом, на повороте. Лёва осмотрел, прикинул и остался доволен.
– Тут хорошо, – решил он. – На повороте машинист скорость сбрасывает, состав растягивается. Рванём под паровозом на насыпи – он под откос, в овраг, и вагоны за ним, гармошкой. Красиво ляжет. Дайте только заложить спокойно.
Подходы к дороге стерёг немецкий путевой патруль: охрана железки, обходчики с собаками, посты на переездах. Их надо было снять тихо, чтоб успеть заложить заряд до прибытия эшелона и постараться сделать так, чтобы никто не поднял тревогу.
Патруль сняли мы с Хасановым. Двое путевых обходчиков шли вдоль насыпи с фонарём, винтовки за спиной, разморённые, не ждущие беды в далеком от привычных партизанских действий районе. Отработали тихо. Ещё один пост, на переезде, в будке – там троих сняли партизаны Пантелеева, тоже тихо, и участок таким образом был готов к саперской работе.
– Лёва, твой выход, – сказал я. – Время есть, но не тяни. Эшелон по расписанию через час с небольшим.
Лёва поправил очки и взялся за дело при помощи выбранного из отряда помощника. Спустились к насыпи, заложили заряд под рельсы, в самом расчётном месте на повороте, размотали провод к подрывной машинке, укрытой за гребнем оврага. Возились обстоятельно, не спеша, проверяя каждое соединение – второго шанса у нас может и не быть.
– Готово, – доложил он, вернувшись. – Заложил на совесть. Как пойдёт паровоз на поворот – рву. Дальше дело техники.
Мы залегли, рассредоточившись по гребню оврага и вдоль насыпи, прикрывая место подрыва, готовые встретить огнём всё, что полезет после взрыва. Ждали. Ночь была тёмная, безлунная, тянуло сыростью с полей. Где‑то далеко, на пределе слуха, родился и стал нарастать звук – тяжёлый, мерный перестук колёс, пыхтение паровоза. Эшелон шёл.
Он выполз из темноты – чёрная громада, дышащая паром, с притушенными огнями, длинный, тяжёлый, гружёный. Платформы с чем‑то укрытым брезентом – техника, должно быть – крытые вагоны, цистерны. Жирная цель, какую мы и ждали. Паровоз дотащил состав до поворота, сбросил ход, втягиваясь на насыпь, и в этот момент Лёва крутанул машинку.
Рвануло так, что заложило уши и дрогнула земля. Под паровозом вспух огненный шар, рельсы вывернуло, и тяжёлая машина, потеряв опору, накренилась, сползла с насыпи и пошла под откос, в овраг, волоча за собой состав и отчаянно свистя паром. Это было страшно и величественно разом – огромный паровоз заваливался набок, сцепки лопались, вагоны лезли друг на дружку, вставали на дыбы, сыпались с насыпи в овраг, корёжась, грохоча, ломаясь. Платформы с техникой опрокидывались, брезент срывало, и под ним и впрямь была техника – какие‑то орудия, машины, всё это валилось, кувыркалось, погребалось под вставшими дыбом вагонами. Лязг, грохот, треск рвущегося металла стоял такой, что, казалось, весь мир рушится.
– Красиво, – выдохнул Лёва, и в голосе его было профессиональное удовлетворение мастера. – Ах, красиво легло. Год чинить.
Эшелон ещё кувыркался под откос, ещё что‑то рушилось и лопалось, а из уцелевших задних вагонов уже посыпалась охрана – немцы, ехавшие при составе, ошалевшие, но живые, открывшие беспорядочную пальбу в темноту.
– Огонь! – скомандовал Пантелеев, и мы ударили.
По выскакивающим из вагонов немцам хлестнули с гребня оврага из всего, что было. Растерянных, не понимающих в темноте, откуда бьют, охранников выкашивало быстро. Кто‑то отстреливался, кто‑то залёг под вагонами, но дело было сделано, эшелон лежал под откосом, и нам оставалось только подавить охрану и уходить.
– Уходим! – крикнул Пантелеев, когда пальба со стороны эшелона стала захлёбываться. – Дело сделано! Отходим к лесу, пока со станции не нагрянули! Быстро!
Мы начали отход – организованно, прикрывая друг друга и унося с собой словившего пулю в плечо партизана Петрова. Отходили к ближнему перелеску, за которым начинался путь к горам, к спасительным горам, где немцу нас не достать.
Мотопехота нагрянула, когда мы ещё толком не оторвались – несколько грузовиков вылетели из‑за поворота со стороны станции, и с них посыпались солдаты, сходу развернувшись в цепь и отрезая нас от перелеска.
– Ложись! – заорал Пантелеев. – Огонь!!!
Мы залегли и встретили их огнём. Наша позиция была намного лучше: немцы спешивались на открытое место, не зная толком, где мы, а мы били из темноты и успев заранее приготовиться. Три с хвостиком десятка злых, хронически голодных, опытных, при пулемёте партизан – это сила, и мотопехоту мы перемололи быстро. Положили большую часть прямо на спешивании, уцелевшие откатились, залегли, и завязалась перестрелка, но напор был сломлен.
– Отходим, пока не очухались! – командовал Пантелеев. – По отделениям, прикрывая! Не задерживаться!
Мы стали аккуратно уходить, а мотопехота, потеряв две трети состава, наседать не рвалась, залегла вяло отстреливаясь и ждала подкреплений. Мы отползли, оторвались, ушли в перелесок.
Едва выдохнули и обменялись парой нервных шуток, поняли, что недооценили немцев. Пока мотопехота вязала нас боем у эшелона, со станции – или ещё откуда – выдвинулось второе подкрепление, посерьёзнее. Вышло не туда, где нас уже не было, а наперехват – просчитали наш отход, суки, и встали на пути, возле проселочной дороги, через которую шел путь к предгорью.
На дорогу мы вывалились плохо, под шквальный огонь засевших и сверху, и снизу, в канавах, немцев. Передние наши попадали сразу, скошенные пулемётом и кинжальным огнём из кювета. Мы залегли, вжались в землю, и пули шли над нами сплошным потоком, не давая поднять головы.
– Пулемёт! Пулемёт сверху бьёт! – орал кто‑то. – Не подняться!
Этот пулемёт на пригорке был главной бедой. Пока он бил с высоты, во фланг, мы были прижаты намертво, и каждая секунда стоила нам людей.
Я перекатился за кочку, что давала хоть какое‑то укрытие, вскинул снайперку, поймал в оптику пригорок. Двое – пулемётчик и второй номер, подающий ленту. Пулемётчик бил длинными, я видел его в окуляр – прижавшегося к прикладу, дёргающегося в такт отдаче. Поймал, выждал, повёл, нажал. Пулемётчик ткнулся в свой пулемёт и сполз. Второй номер на миг растерялся, дёрнулся было к пулемёту, перехватить, и я снял его вторым выстрелом, прежде чем он лёг за гашетку. Пулемёт на пригорке замолчал.
– Готов пулемёт! Поднимайся, бей! – заорал Пантелеев, и, освободившись от фланкирующего огня, мы поднялись и ударили по засевшим у дороги уже всерьёз.
Перехват обошелся нам дорого – в дополнение к погибшим в первые секунды добавилось трое отрядных. Дальше, поднимаясь в атаку, я увидел, как из канавы выбрался Жердяй, рванулся вперед, попал под очередь из кювета, и его сложило, переломило пополам, как ту жердь, от которой пошло его прозвище. Он упал и не встал, и это царапнуло – так и не успели стать по‑настоящему своими.
Засевших у дороги немцев мы добили – поднявшись, навалившись, выбив из кювета гранатами. По освободившейся дороге ломанулись к горам и услышали с той же стороны подкрепление. Тяжёлый, лязгающий звук, который ни с чем не спутаешь.
– Броня! – крикнул кто‑то. – Броневик идёт!
Из‑за поворота просёлка выполз классический полугусеничный, полуколесный транспортер с пулеметом. «Ганомаг». За ним, обтекая по сторонам, шли три мотоцикла с колясками и пулеметами.
Против брони у нас не было ничего. Полугусеничник пёр на нас, поводя пулемётом, пулемёт бил длинными, а мотоциклы расходились по флангам.
– В горы! Уходим в горы, броня туда не пойдёт! – заорал я, перекрывая грохот. – Не залегать! Залегли – раздавит! Бегом, не стоять!!!
Это был единственный шанс – не принимать бой с бронёй на открытом пространстве, где она нас передавит и перестреляет, а рвать в предгорье, в холмы, в камни, куда полугусеничнику не залезть. Останавливаться было нельзя ни на секунду – кто залегал, того доставал пулемёт броневика или мотоциклисты. Только бежать, только вперёд, к спасительным склонам.
Мы бежали, броневик бил нам вслед, мотоциклы наседали с флангов, паля из пулемётов и автоматов, а мы огрызались на бегу, разворачиваясь, давая очереди, отгоняя мотоциклистов. Один мотоцикл завалили – Гурьев с кем‑то из партизан срезали седока и пулемётчика, мотоцикл клюнул носом, перевернулся. Но броневик пёр, пули бессильно чиркали по щиткам, а пулемёт его собирал свою страшную жатву.
Пантелеев засел за камнем и пытался бить по смотровым щелям броневика, мотоциклистам и вообще занимался самым не командирским делом на свете – прикрывал отход, как когда‑то прикрыли его святой мужик Бережной и рано постаревший капитан Кравченко. Я кричал ему – уходи, лейтенант, уходи, не геройствуй, но он то ли не слышал в грохоте, то ли отдал себе последний приказ. Полугусеничник довернул пулемёт, прошёлся по его укрытию длинной очередью, и Пантелеев замолчал.
Мы были уже почти у склонов, почти ушли, когда чья‑то автоматная очередь с дороги прошлась по кустам и камням, и бежавший рядом Колька вскрикнул и покатился по земле. Я подскочил – нога. Выше колена, в мясо, и между пальцев пацана сочилось. Не артерия.
– Командир… нога… брось…
Я на долю секунды прикрыл глаза. Нельзя его тащить – немцы всерьез за нас взялись, неизвестно, сколько придется бежать, и из‑за Кольки мы замедлимся. Вся группа полечь может.
– Хер с ним, – с этим древним заклинанием я опустился над Колькой, снимая с него ремень. – Гурьев! Помогай!
Мы перетянули ногу, подхватили ногу и устремились за успевшим уйти отрядом. Как ни странно, догоняли – Гурьев здоровый, я – выносливый, а Колька – худющий. Он стонал, висел на нас, пытался помогать здоровой ногой, пока раненая волочилась, а мы тащили, пока за спиной бессильно ревел броневик, а над головами свистели пули.
Дотащили – через предгорье, в горы, под прикрытие крутых склонов, камней и «зеленки». Немцы за нами не полезли, и правильно сделали – здесь уже наша территория, и врагу придется крепко умыться кровью.
Не хуже нас этой ночью.
К базе мы добрались на вторые сутки – измотанные, израненные, потерявшие половину того задора, с каким уходили на дело. Кольку дотащили по очереди, соорудив из жердей и плащ‑палаток волокушу, когда погоня отстало и стало можно. Рана была плохая, но не смертельная – пуля прошла мякоть бедра навылет, не задев кость, и фельдшерица, осмотрев, сказала, что выходит, если не загноится.
Повезло.
Пересчитав нас, Назаров помрачнел. Одиннадцать его старых подчиненных не вернулось, среди них – Жердяй и Пантелеев. Последний – чуть ли не единственный командир, если не считать самого Назарова.
– Эшелон в хлам, дорогу разнесло качественно, – устало докладывал я ему на правах старшего по званию. – Надолго закрыта, там пока старый состав утащишь – уже с пару недель пройдет. Задача выполнена, товарищ майор.
Назаров попросил доложить подробно, и я рассказал – о подрыве, серии боев, потерях и Пантелееве.
– Прикрывал отход, значит, – вздохнул майор, устало потерев лицо. – Это он мог, – помолчал, глядя вглубь себя. – Лучший мой командир был. И не потому, что единственный. Он людей понимал. Думать умел. Отряд на нем держался не меньше, чем на мне. Кем заменить? Некем.
Я молчал – а что тут скажешь? Назаров потерял правую руку – того, кто водил группы на дело, на ком держалась вся боевая работа отряда. Теперь эта тяжесть ложилась на самого Назарова, а он и так был не молод, и так тянул на себе весь отряд. Меня назначит, как пить дать.
– Назначаю тебя своим заместителем, – оправдал Назаров мои ожидания.
Не хочу, но кто‑то же должен.
– Так точно, товарищ майор.
