Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 38 страниц)
Глава 6
После взятия высотки нас отвели в тыл на сутки. Не далеко – километров семь, в небольшую балку, где можно было разжечь костры без опаски. Бойцы спали вповалку у этих костров, кто на скатке, кто на голой земле. Я тоже спал – провалился, как только опустился на землю, и проснулся только утром, когда Бережной скомандовал подъем.
Утро было прохладное, серое, не такое, как накануне. Туман висел в балке плотный, белый, через него его проступали силуэты лошадей и подвод. Кухня уже работала – пахло перловкой и подгоревшим жиром. Я поднес запястье к глазам и стянул рукав гимнастерки. Трофейные, приятно-тяжелые золотые часы показывали десять минут шестого. На стекле – маленькая царапинка, ремешок – потертый, с обратной стороны – эмблема Omega.
– На построение, – сказал Бережной, проходя мимо. – Через десять минут – политинформация.
– О! – поднял с вещмешка голову Сашка. – Мальцев интересно рассказывает.
– Хто? – не понял Калюжный.
– Политрук наш. Мальцев. Не помнишь, что ли?
– Та не видал.
А я политрука видел – издалека, пару раз.
Я сел, потёр лицо, размял затекшую от неудобной позы шею и пошел умываться.
* * *
Мальцев был худой, невысокий, лет под тридцать, с тонкими чертами лица и круглыми очками в проволочной оправе. Гимнастёрка была ему великовата. Ремень тугой, петличка выцветшая. На рукаве – звезда комиссара.
Он встал перед строем, поправил очки, посмотрел на нас. Не строго – внимательно.
– Доброе утро, товарищи.
– Доброе утро, товарищ политрук, – неровно отозвался строй.
– Присаживайтесь, – велел он и первым опустился на траву.
Мы сели, и Мальцев ровным, хорошо поставленным голосом начал рассказывать:
– Сводки наши за последнюю неделю – в общем, тяжёлые, – сказал он. – Не буду врать, легче не стало. Под Смоленском бои упорные, наши держатся, но город частично в руках противника. Там сейчас армия Тимошенко работает. Под Ленинградом немцы вышли к Луге, фронт стабилизируется, но тяжело. На юго-западном – Киев держится, и держится крепко. Ну а что у нас здесь – вы знаете.
Он помолчал, бойцы повздыхали, закурили.
– Хорошее тоже есть, – продолжил Мальцев. – На севере финны, говорят, остановились, к Свири не идут пока. На море наши потопили на этой неделе три транспорта противника, – он немного подумал и добавил. – В Африке англичане держат итальянцев – это нам с вами далеко, но всё равно: у врага нашего фронт не один, а несколько.
Кто-то сзади меня кашлянул. Я чувствовал, что бойцы слушают по-разному. Кто-то – внимательно. Кто-то – как пейзаж за окном вагона. Гарик слушал, кивая в нужных местах. Сашка смотрел во все глаза и слушал приоткрыв рот.
– Теперь о другом, – сказал Мальцев. – Я хочу, чтоб вы поняли вот что. Война эта – не просто война. Это война за то, какой будет мир. Они идут с лозунгами «Великой Германии» и «нового порядка», а на деле – рабство для половины Европы и истребление другой половины. У них в обозах – не только солдаты. В обозах у них – гестапо, есть такое слово, запомните. Это политическая полиция. Они приходят за коммунистами, евреями, цыганами, за всеми, кто им чем-то не нравится. Они уже это делают там, где прошли. В Польше делали. В Югославии делают. У нас – будут делать, если допустим.
Голос у него стал чуть жёстче. Не громче – жёстче.
– Те румыны, против которых вы вчера вышли, и те, против которых пойдёте сегодня и завтра – они, по большей части, такие же рабочие и крестьяне, как и мы. Их вытащили из дома, дали винтовку и сказали: иди, бей русских коммунистов. Потому что сказали им так с детства, с церкви, со школы. Сказали, что русские – варвары, что русские придут и заберут у них землю и веру. И они в это верят. Половина из них. Другая половина не верит, но идёт, потому что приказ.
Как всегда. Как везде.
– Жалеть их от этого – нельзя! – политрук посуровел, поднялся на ноги и добавил металла голосу. – Кто с мечом к нам придет – от меча и погибнет! – рубанул воздух рукой. – Это – наша земля! За нее проливали кровь наши отцы и деды! Наше дело – правое, враг будет разбит!
Окинув взглядом наполнившихся решимостью бойцов, политрук добавил:
– Сражаясь с румынами, венграми, предателями и немцами – помните, что наш главный враг – это капитализм! Сейчас, когда классовая борьба по всему миру…
* * *
Сидя вокруг костра с полными котелками, мы уплетали кашу.
– Половину, – без напоминаний качнул котелком Калюжный.
Тоже считал.
– Спасибо.
– Та лана. Лихо ты вчора.
– Расскажи! – попросил Сашка.
– Герой, – улыбнулся Гарик.
Владимир уважительно кивнул.
– Расскажи, – толкнул меня локтем Петро.
– Да че рассказывать, – пожал я плечами. – Минометом придавило, слышу – ближе мины ложатся. Неприятно. А там, у хода, полынь высокая. Я – туда. Думаю: если бы был румыном, поставил бы кого-то караулить.
– Поставили? – завороженно спросил Сашка.
– Двоих поставили, – кивнул я. – Но они миномета пересрались и залегли. Получается – неподчинение приказу, – посмотрел Сашке в глаза, он закусил губу и отвел взгляд.
В следующий раз гранату отдаст без раздумий.
– Дальше – пополз, – продолжил я. – Страшно – край, жопа аж чешется, прицелы румынские чувствует.
Посмеялись.
– Подполз, гранаты кинул и вниз скорее – думал, щас поймут откуда прилетело и хана, но тут вы, мужики, вверх пошли, – с улыбкой обвел бойцов взглядом. – Жопу мою спасли, получается.
Посмеялись снова – громче, легче. Подвиг на войне – дело общее.
– Политрук, конечно, умный, – поделился Сашка. – Интересно так! Африка… – вздохнул. – Там интересно – негры, тигры.
– Тигры у нас на Амуре, – поправил Владимир. – Видел однажды – за грибами с батей ходил. Стоим, опята с пенька собираем, батя голову повернул и побледнел аж. «Вовка», – говорит. – «Замри! Тихо!». Ну я замер, а сам глазами так аккуратно, – усатый посмотрел вправо. – А там из кустов тигр смотрит! Морда – во! – показал с полметра между котелком и ложкой. – Думал все, хана нам с батей, а тот посмотрел да ушел. Как не было. Вроде оранжевый, а в «зеленке» с трех шагов не разглядишь.
– Нифига себе! – присвистнул Сашка.
– А я как-то малым в погреб дедов залез, – начал Гарик. – За вином. Темно, сыро. Кувшин беру, а из-под него шипение! Я от страха отшатнулся, слышу – бам такой негромкий. Потом уже понял, что гадюка кинулась, но промазала.
– Бог отвел, – вытер с усов кашу Владимир.
Петро поставил наполовину полный котелок рядом со мной. Халява.
– А ты где так научился? – вдруг спросил меня усатый. – Вчера румынов как комбайн крошил.
– Как все, – пожал я плечами.
– У меня – три, – похвастался Сашка.
– Не считай, дурачок, – одернул его Калюжный.
– Взвод, стройся! – раздался справа голос Кулика.
Я в пару глотков добил выигранную кашу и встал в строй.
– Во время вчерашнего контрнаступления рядовой Сидорин грубо нарушил устав, – шел вдоль нас Кулик с заложенными за спину руками.
Я поморщился – вот так подвиги и совершай.
– Во время боя, под огнем вражеского миномета, он без приказа оставил взвод.
Мужики нахмурились, и мне это было приятно.
Кулик дошел до конца строя, резко повернулся на каблуках и пошел обратно:
– Далее, без приказа, уничтожил вражеский караул и по практически открытой местности, ползком, добрался до минометной позиции и израсходовал две казенные и одну трофейную гранаты. Без приказа.
Кулик развернулся еще раз. На лицах бойцов и моем появились улыбки – шутит летёха.
– Благодаря слаженной работе взвода, гранаты не пропали даром, и высотка была взята, – он остановился напротив меня. – Рядовой Сидорин, выйти из строя.
– Есть! – отозвался я и шагнул вперед.
– За оставление позиции без приказа выношу вам замечание, – заявил он.
– Виноват, товарищ лейтенант! – козырнул я.
– За проявленную воинскую смекалку и уничтожение вражеского расчета объявляю вам благодарность.
– Служу Советскому Союзу! – не без удовольствия проорал я.
* * *
Кравченко собрал всю роту.
– Завтра на новые позиции, – сообщил он. – Под село Дальник. Третий взвод – на стык с четвёртым, на правый край. Окапываемся ночью, занимаем к рассвету. Подъём в полночь. Сейчас – ужин и отбой. С собой – всё своё, ничего не оставляем.
– На сколько идём, товарищ старший лейтенант? – спросил Владимир.
– На сколько надо.
– Понял.
Кулик начал распределять. Нашему отделению – крайнее правое место на стыке. Я слушал, не задавал вопросов.
Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного на самое опасное направление. Я бы так же поступил.
– Сидорин.
– Я.
– Ты – старший в отделении. Встанете на крайнем правом, на стыке.
– Так точно, товарищ старший лейтенант.
Самое опасное место – фланг стыка, там и обходят, и бьют первыми. Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного в самое опасное место – я бы так же поступил. И – «старший». Пока – устно, но когда проявлю себя еще раз, это закрепится. Нормально – один много не навоюешь.
Бережной чуть скосил на Кулика глаза, но ничего не сказал. Вот старшина меня любит однозначно.
– Свободны.
Вышли в полночь, под луной. Луна была неполная, но степь в её свете лежала серая, плоская, видимая. Идти было тяжело – ноги после вчерашнего боя ныли, плечи побаливали. Трофейный карабин добавлял радости в пути лишним весом, но хрен я его брошу, с таким-то запасом родных патронов.
К Дальнику подошли часа в три ночи. Село было тёмное – ни одного огня, ни одной собаки. Жителей, похоже, эвакуировали или они сами ушли. Только запах остался – сухой запах брошенных хат с давно нетопленными печами.
Позиции, выкопанные за нас другими – третьим батальоном, кажется, что-то такое говорил Бережной – оказались плохими. Окопы мелкие, ходы сообщения почти не углублены, бруствер никакой. Кто их копал, тот, видимо, очень торопился. Гарик молча оценил ситуацию, плюнул и взялся за лопату. Я взялся следом. Сашка – тоже. Калюжный – рядом, в своей ячейке. Все молча копали под луной.
К рассвету мы успели углубить свой кусок на штыка два. Не идеально, но лучше, чем было. На бруствер бросили куски дерна с полынью, чтобы хоть какая-то маскировка была. Гарик сделал в своей стенке нишу для гранат и патронов. Сашка – углубление для головы при стрельбе из положения лёжа. Я свою сделал так, чтобы видеть и складку справа, и поле прямо.
Когда восток стал сереть – мы сели в свои ячейки и стали ждать.
– Вась, – тихо позвал Гарик из соседней.
– Что.
– Думаешь, попрут?
– Думаю.
– Мне тоже так кажется.
Он помолчал.
– Хорошие позиции мы вчера взяли, на высотке. А эти – дрянь.
– Угу.
* * *
Артподготовка началась в шесть с минутами.
Я был в ячейке, прижимался к стенке, считал. Удары были частые, ровные – методичные. Не как в прошлый раз, когда работали по одной точке. Сейчас работали по всему фронту. Куда-то падало точно – я слышал, что слева где-то у соседей начали кричать, и кричать долго. Куда-то – мимо. Один снаряд лёг в десяти метрах перед нашей ячейкой. Тряхнуло так, что я ударился затылком о стенку. Гарик в соседней что-то крикнул, я не разобрал.
Артподготовка длилась минут пятнадцать. Потом стихла.
– Готовьсь! – крикнул Кулик где-то сзади.
Я приподнялся к брустверу и раздвинул полынь столом винтовки. Поле перед нами серело в утреннем свете. Туман низко лежал по ложбинам.
И – из тумана, прямо на нас, шла цепь. Густая. Не редкая, как в первый раз – плотная, локоть к локтю, как ходили в учебниках начала века.
– Где ж мы вас хоронить-то будем? – подбодрил я народ классикой.
Мужики образцово-показательно гоготнули.
– Двести-триста? – предположил Гарик.
– Больше, – ответил Калюжный. – Полк, не меньше.
– Будем держать, – рисуясь, солидно отвесил Сашка.
– А куды денемся? – хохотнул Калюжный.
Я дернул затвор, навёл мушку. До них было метров четыреста – далеко. Я ждал.
– Не стрелять! – кричал Кулик. – Подпустить! Триста метров!
Цепь шла. Шла медленно, не торопясь. Они уже думали, что после артподготовки наших нет.
Двести пятьдесят метров.
– Огонь!!!
Я бил с упора. Первый румын в моей мушке был офицер – я узнал по фуражке и по тому, как он шёл впереди линии. Спустил курок. Передёрнул затвор. Офицер упал, другой за ним. Я не считал, попадал я или это другие – у нас стреляли все, и сорок четыре винтовки вместе делали сплошную стену огня.
Слева ударил наш «максим». Бил длинными – расчёт работал. Цепь дрогнула, начала ложиться. Ложиться и ползти в нашу сторону.
– По ползущим! – крикнул Кулик.
Приказ запоздал – мы уже работали. Стреляли по ползущим. Я бил по тем, кто ближе всего. Гарик слева – размеренно, как всегда. Сашка справа – слишком часто, почти не целясь. Торопится молодой, но сейчас – нормально, если не попадет, то хотя бы подавит.
Когда враги подползли метров на сто пятьдесят, у меня кончились патроны. Быстрее, чем у Сашки, но я запас потратил гораздо эффективнее. Отложив «мосинку», я перешел на трофейный карабин. Тридцать семь патронов всего, и нужно успеть хорошо потратить их все.
Метров за сто выжившие румыны сделали то, что обычно делают опытные части: рассыпались на двойки и тройки и стали перебежками подбираться. По двойке – один прикрывает, другой бежит. Это уже была не толпа, это была работа.
– На стыке! – крикнул я Гарику. – Они идут на стык!
– Вижу!
Справа от нас, по складке, три двойки ползли в обход, и я почему-то подумал о том, что они насквозь мокрые от росы. Тряхнув головой и сменив обойму, я подумал о реально важном – если они дойдут до мёртвой зоны – окажутся у нас в тылу через минуту.
– Гранаты! – крикнул я.
– На!
Гарик швырнул мне свою «лимонку», я выдернул чеку, бросил на максимальную дальность. Граната легла в десяти метрах от ползущей двойки. Кто-то закричал – задело. Калюжный из своей ячейки кинул свою – дальше, в третью двойку. Тоже задело.
Мы начали работать в перехлёст по складке. Гарик бил из винтовки, я – гранатами и карабином по очереди. Сашка справа стрельнул дважды и беспомощно похлопал по подсумку – всё, пуст. Калюжный в основном работал по полю прямо.
Тут к нам прибежал Загоруйко. Серый от страха, потный, дрожащий, он шлепнул рядом с нами цинк, на удивление ловко его вскрыл и убежал. Сашка бросился к патронам, порвал пачку, просыпал часть на землю и начал совать патроны в Мосинку.
– На! – бросил я ему свою. – Заряжай!
Толку больше будет.
Минут через двадцать, когда трофейные патроны давно кончились, а я по очереди стрелял из своей и Сашкиной «мосинок», выжившие румыны откатились.
– Не стрелять! – заорал Кулик. – Перезарядить! Они вернутся!
Я опустил винтовку. Руки у меня тряслись – не от страха, от напряжения, но времени отдыхать не было – я бросился к цинку, чтобы набить подсумок и обоймы – ими заряжать быстрее. Облом – цинк был почти пуст.
– Еще патроны! – заорал я и взялся за обязанности старшего. – Гарик, ты как?
– Цел.
– Сань, молодец! – хлопнул я по плечу пацана. – Володь?
– Нормально, – отозвался сооружающий самокрутку усатый.
– Петро?
– Та шо мне буде?
В этот раз Загоруйко помогал незнакомый боец – вдвоем они принесли нам целый ящик на два цинка. Вот это я понимаю!
* * *
Через двадцать минут румыны пошли снова.
На этот раз без артподготовки – сразу. Цепь была уже не такая густая – вторая волна обычно слабее первой. Но и нас уже было меньше – у Кириченко трое двухсотых, в нашем взводе – один трехсотый.
Опять – двести пятьдесят метров, огонь.
В этот раз я стрелял спокойнее. Не торопился, целился. Один, второй, третий. В этот раз они подошли ближе. Метров за пятьдесят я уже видел лица. Молодые в основном. Усатые – старше.
Метров за тридцать те, что выжили – побежали. Прямо на нас. С винтовками наперевес.
– Штыки! – крикнул Кулик.
Шмальнув в упор в одного, я вогнал штык в живот другого, который с криком прыгал в ячейку Гарика. Справа, с пронзительным визгом, Сашка увернулся от румынского штыка и воткнул свой. Я к этому моменту дыранул третьего румына – в левый бок – и переступил через успевшего умереть второго. Слева, краем зрения, увидел блеск и понял – увернуться не успею. Гарик закричал и от всей души втащил румыну прикладом. С хрустом и воем тот упал. Не успев обрадоваться спасению, я прыгнул левее, чтобы встретить очередного румына. Чуть дальше, в своей ячейке, Калюжный саперной лопаткой почти отрубил врагу голову.
Следующий румын был хорош, и мне пришлось на голой реакции с ним пофехтовать секунд пять, пока ему в спину не воткнулся Сашкин штык. Пацан продолжал визжать – чистый малолетний берсерк.
Покрутив головой в поисках врага, я поспешил на помощь Гарику. Армянин ловко повернулся, пропустив мимо груди штык врага, отпустил винтовку одной рукой, достал из-за пояса нож и сходу, продолжая движение, воткнул в грудь врага.
Выстрел.
Гарик захрипел, из дыры в его горле хлынула кровь. Не давая себе смотреть на это, я разобрался с парой румынов и прыгнул в ячейку Гарика. Он сидел и зажимал руками горло. Сквозь пальцы стекала кровь. Понимая, что бесполезно, я попытался заткнуть рану своим платком. Гарик смотрел на меня и шевелил губами, пытаясь что-то сказать. Сделав глубокий, со всхлипом, вздох, он обмяк.
Сверху продолжали стрелять. Кулик орал «По бегущим!». Где-то справа продолжалась рукопашная, а я потратил очень много времени впустую. Нужно наверстывать.
– Одолжу, брат, – забрал я нож Гарика и пошел.
Не мстить – работать.
* * *
Когда остатки румын ушли – на этот раз совсем – мы отделением собрались возле Гарика. Он так и сидел, спиной к стенке, но я успел закрыть ему глаза. Сашка плакал от всего сразу – открыто, не стыдясь. Владимир – курил, Петро – вздыхал, а я смотрел на свой левый сапог – не заметил даже в какой момент оторвалась подошва.
Я наклонился, расстегнул верхнюю пуговицу его гимнастёрки. У Гарика там самодельный внутренний карман. Достал сложенную вчетверо фотографию. Развернул.
Мать. Старушка. В платке, лицо смуглое, морщинистое, глаза огромные, тёмные. Сидела на стуле, положив руки на колени. Снимок был старый, потертый. Мать смотрела в кадр серьёзно – не улыбалась.
Я смотрел на неё долго. Калюжный – рядом. Тоже смотрел.
– Имя?
– Не знаю. Не сказал ни разу.
– Кому теперь сказать?
– В Ереван. По адресу.
– Адрес-то есть?
– В вещмешке у него где-то. В книжке красноармейской.
– Сейчас посмотрю.
Калюжный перебрался к Гарикову вещмешку, начал рыться. Я остался сидеть рядом с Гариком. Складывал фотографию обратно. Аккуратно, по тем же сгибам.
* * *
Кравченко пришёл к нам через час.
Он шёл по ходу сообщения – мокрая гимнастёрка, лицо чёрное от пороха, на левой щеке царапина. Видимо, тоже был в рукопашной.
Он остановился над нашей ячейкой. Посмотрел на Гарика.
– Арутюнян.
– Так точно, товарищ старший лейтенант.
– Сидорин. Подойди.
Я выбрался. Кравченко посмотрел на меня – без выражения. Достал из планшетки сложенный вдвое лист.
– Рядовой Сидорин Василий Кузьмич, представляешься к ефрейтору. За инициативу и грамотные действия под огнём в боях двадцатого августа и сегодня. Подпись комдива через три дня будет.
– Служу Советскому Союзу, – без энтузиазма козырнул я.
– Бережной с тобой говорил уже про окопы?
– Так точно.
– Хорошо. Дальше с него и спрашиваю – ты в третьем взводе теперь голос имеешь, через старшину. Понял?
– Понял.
– Свободен.
Он пошёл дальше. Я постоял секунду, посмотрел ему вслед. Учится командир.
* * *
Гарика хоронили вечером.
Не одного – в нашей роте за этот день погибли семь человек, во взводе – двое: Гарик и «трехсотый», который не протянул и пары часов. Хоронили в братской могиле, за деревней Дальник, в роще. Без оркестра – обычная пехотная похоронная команда, два бойца с лопатами, политрук читал короткие слова. Видимо, из батальона.
Я взял жменю земли, бросил в могилу:
– Прощай, брат. Прости, если что не так.
Владимир достал кисет и предложил нам. Сейчас – нужно, поэтому я скрутил самокрутку. Дым – горький, тяжелый – огнем обжег легкие. Сдержав кашель, я докурил до конца. За Гарика.
Свет от закатного солнца лежал на Дальнике, на могиле, на наших лицах. Закат был обычный – не красный, как вчера, просто закат. Калюжный смотрел в сторону. Сашка – на свежую землю. Я потушил окурок и пошел искать Бережного. Новые сапоги нужны.
Глава 7
Через два дня после Дальника Бережной нашёл меня у кухни.
Я как раз закончил с кашей и сполоснул котелок дождевой водой – после Дальника опять зарядило, не сильно, но казалось, будто весь мир пропитался противной, холодной влагой.
– Сидорин. Ко мне в землянку, через десять минут.
– Есть, товарищ старшина.
Он ушёл, не оглянувшись. Я свернул котелок в вещмешок, кивнул Калюжному – тот сидел на бревне и зашивал порванную в подмышке тельняшку:
– Бережной зовёт.
– Шо за шум?
– Узнаем.
– Удачи, Васько.
Я пошёл.
В землянке кроме старшины был Кулик. Сидели за столом, на котором лежала придавленная подстаканником, стильной папиросницей из нержавейки и чернильницей карта местности нашего сектора. Глаза скользнули по карте, отмечая важное. Наши позиции отмечены красным карандашом, румынские – синим, между ними – пунктир, нейтралка.
– Подойди, – велел Кулик.
Я подошел и посмотрел на карту уже легально.
– Сегодня ночью на работу, – начал взводный. – Малой группой. Ты – командир.
Даже так?
Я кивнул.
– Вот тут, – Кулик постучал карандашом. – У них передовой наблюдательный. С прошлой недели стоит. Через него корректируют арту и минометы. По одному наблюдателю на сектор, работают пять-шесть расчетов. Приказ – снять наблюдателя. У него – радио. Радио желательно забрать с собой, но если никак – уничтожить.
– Разрешите спросить, товарищ лейтенант.
– Разрешаю.
– Приказ выполню, товарищ лейтенант, но че я-то?
Вместо лейтенанта ответил Бережной:
– А ты хитрожопый.
– Понимаю, – вздохнул я и предупредил. – С большой вероятностью я просто закину туда пару гранат и свалю.
– Опыт есть, – почти без иронии кивнул старшина.
– На месте решишь, ефрейтор, – вернул к конкретике Кулик. – Главное – наблюдатель и его аппаратура.
– Так точно, товарищ лейтенант.
– Группа – четыре человека плюс ты. Сам выбирай. Бережной даст что нужно.
– Есть.
– Выход – в час ночи. До рассвета вернуться. Не вернетесь до рассвета – будем считать, что не получилось.
– Так точно.
Бережной взял со стола тетрадку и протянул мне:
– Материальная часть. Выпишешь, что нужно.
– Спасибо, товарищ старшина!
Посмотрим, что у Родины в закромах.
– Иди готовься.
Я козырнул и пошел.
* * *
Калюжный сидел на том же бревне, но зашивал уже штаны.
– Пропердел? – подколол я.
– А то ж, – хохотнул Калюжный. – Надысь роту сдул, трохи надорвавси.
Посмеялись, и он спросил:
– Ну?
– Идём ночью. Малой группой. Снимаем румынский НП. Идешь?
– Иду, – кивнул Петро.
Он снова склонился к воротнику. Помолчал, не торопясь, потом:
– Кого ещё?
– Думаю.
Я сел рядом и начал прикидывать. Не шибко велик выбор – я даже не успел пока познакомиться со взводом.
– Гарика бы взял, но нету Гарика.
Помолчали.
– Сашка молодой, но отваги полные штаны. Орет, конечно, громко, но нам не в штыковую идти – нам тихонечко.
Посмеялись.
– Один молодой – нормально, – кивнул Калюжный.
Мне нынче девятнадцать, но дело же не в возрасте.
– Для Сашки это будет типа обряд инициации в настоящие мужики, – улыбнулся я.
– Дупу рвать будэ, – хохотнул Петро.
– Нужен замыкающий, – продолжил я. – Володьку бы взял, но ему сороковник, и он по нейтралке долго не пробежит.
– Жирний, – согласился Калюжный и перекусил нитку. – Загоруйко брать нельзя.
Тоже заметил.
– Нельзя, – согласился я. – Твои морячки как, ползком по суше умеют?
– Та ни, – поморщился мичман. – Молодые. Хасанова возьми.
– Хасанова? – я почесал жиденькую щетину на подбородке и вспомнил. – Татарин который? Мелкий такой, жилистый, с одной бровью?
– Вин, – кивнул Петро. – Курили с ним. Сдюжит.
– Схожу, – решил я. – Где?
– А хер его, – пожал плечами Калюжный, и я пошел искать Хасанова сам.
Спросив у одного, затем – у другого бойца, я спросил у третьего, и он указал мне вглубь позиции. Татарин нашелся в ячейке – он сидел и с умиротворенным видом точил штык-нож. Как досуг – без усилия, потому что заточка и так идеальная.
– Хасанов?
– М? – поднял он на меня взгляд.
– Вася, – протянул я руку.
Он пошевелил монобровью – знакомы были, видимо – но пожал:
– Равиль.
– Ночью надо тихо сходить до румынов. Пойдешь со мной?
– Да, – коротко ответил он.
– В одиннадцать ровно около землянки моего отделения. Знаешь?
Инструктаж и короткую тренировку успеть провести. Хасанов кивнул, я на всякий предупредил:
– Выспись.
Он кивнул еще раз, а я уселся неподалеку и достал каталог старшины, трофейный черный карандаш и трофейный же блокнот – пару записей на румынском в начале я от греха подальше вырвал и предъявил Кулику, вдруг полезное. Он обещал показать переводчику, но мне, понятное дело, не отчитался.
* * *
К Бережному мы со списком пришли к шести вечера. Список невелик, но старшину все равно душила жаба:
– Ты что, до Берлина идти собрался?
– Все для дела, товарищ старшина, – не смутился я.
– Гранат – восемь, – озвучил Бережной и полез в ящик.
Положив ручную артиллерию на стол, он продолжил:
– Нож – один… – задумался. – Кто просрал?
– Петро, но не посеял, а сломал. Об румына, на Дальнике еще. Я ему свой дал пока, я с Гариковым схожу, но мне лучше два.
Бережной выдал нож и продолжил:
– ZB трофейные, – посмотрел на меня.
– Они короче, удобнее будет, – объяснил я. – У меня есть.
– Все-то у тебя есть, Сидорин, – вздохнул старшина, забравшись в ящик с трофеями. – А просишь столько, будто голодранец.
– Все для дела, товарищ старшина, – напомнил я.
Винтовки я на всякий случай проверил, и жаба Бережного вышла на пик своей силы:
– Бинокль?
– Бинокль, товарищ старшина, – безжалостно подтвердил я. – Без бинокля никак.
Мне бы ПНВ, но придется надеяться на южное звездное небо.
– Бинокль – дам, а карту – нет, – заявил старшина. – Она секретная. Возьмут румыны за жопу и всё.
– Не верите в наши силы, товарищ старшина.
Он пожевал губами.
– Перерисуешь. А горох тебе нахрена?
– Румын с этой прикормки дуреет, – ответил я.
Бережной хрюкнул, что в его случае приравнивается к гоготу длиной в пару минут.
– Хохмач, – посерьезнел. – Зачем?
– В кусты бросить, пошуршать для отвлечения.
– Да уж, – хмыкнул старшина. – Я бы посмотрел не где шуршит, а откуда горох бросают.
– Первая реакция как правило автоматическая, товарищ старшина – взгляд на звук.
– Как правило, – скептически повторил Бережной.
Я развел руками, и старшина выдал крохотную горсточку гороха.
Жмот.
– Компас? – спросил сверх списка.
– У меня есть, – похвастался я.
Трофейный.
– У тебя трофеев скоро на гарнитур будет, – подколол старшина.
– Растет хозяйство, товарищ старшина, – согласился я. – Радостно.
* * *
В одиннадцать вечера я собрал группу за нашей землянкой.
Калюжный стоял первым. Сашка – рядом, маленький, шеей крутит, глаза блестят. Хасанов – отдельно, в трёх шагах.
– Значит так, бойцы, – изобразил я командирскую солидность. – Цель вылазки – румынский НП. До него по нейтралке километра полтора. Я иду первым, за мной – Петро, дальше – Сашка. Равиль, ты замыкаешь. Идём по одному, в трёх метрах друг за другом. Не разговаривать. Если останавливаюсь – все останавливаются. Если ложусь – все ложатся. Сигналы рукой я покажу сейчас. Запоминаем.
Я показал.
– Это – стой. Это – лежать. Это – вижу противника. Это – обходим. Это – атака. Это – отход. Запомнили?
Сашка повторил каждый жест, Хасанов на него поглядывал, Калюжный – кивнул, но я не поверил:
– Еще раз, вместе. Это…
После четвертого раза я решил, что жесты усвоены.
– На месте действуем так. Я и Петро – на НП. Сашка – прикрывает с фланга, метров с двадцати, винтовкой. Равиль – на пути отхода, метров за пятьдесят, наблюдает, чтоб не зашли с тыла. Если кто-то идёт сзади – даёт сигнал. Знак сигнала – два раза крикнуть чайкой.
Долетают с моря.
– Я не умею, – признался Сашка.
– Время есть, – ответил я. – Товарищ мичман, проведете для бойцов мастер-класс?
Редкий в эти времена термин Калюжному понравился, и он провел. Аутентичность у мичмана идеальная, у других – похуже, но научились.
– Присядем на дорожку, мужики, – усадил я бойцов на бревна у костра. – Не курим – почуют, – остановил Петра.
– Добре, – принял он.
– Сегодня у нас проверка на прочность, мужики, – начал я накачку. – Главная сложность – яйцами не звенеть, стальные.
Поржали.
– В окопе и в поле война громкая и непонятная, – продолжил я. – Летит отовсюду, делаешь, что можешь. У нас сегодня – не так, у нас тихо, медленно и вдумчиво. Задача – серьезная, потому что от нее зависит насколько удобнее нам будет воевать в поле.
Сашка проникся, Хасанов кивнул, Петро слушал спокойно – сам понимает.
– Самое вкусное – радио, – продолжил я. – Но это – по возможности. План у нас – рамочный, потому что точно определиться можно только на месте. Бережной дал мне бинокль.
– Та ты шо! – одобрил Калюжный.
– Разрешите посмотреть, товарищ ефрейтор, – козырнул Сашка.
Заранее перешел.
– Длинно, – отмахнулся я. – На деле – Вася, но лучше чайкой.
Пацан изобразил. Мы посмеялись. Я посмотрел на часы и начал вставать:
– Ну все, пошли.
* * *
Облачно – это и хорошо, и плохо. Хорошо – нас не видно. Плохо – мы тоже не видим. С бинокля толку мало – так, общие контуры местности посмотреть. Я полз медленно. По полыни – мокрая она шуршит меньше, но мы вымокли до нитки. Ночь теплая, но все равно холодно. Где-то в стороне ухала какая-то ночная птица.
Сзади полз Калюжный – я слышал ровный шорох. Дальше – Сашка, тоже ровно. Хасанов – последним, и его я не слышал совсем не из-за расстояния. Я остановился, поднял руку – стой. Шорохи прекратились. Я обернулся – все три тёмных силуэта на земле.
Высунувшись, я увидел едва различимый силуэт гребня далеко впереди.
Поднял руку – вперёд. Поползли. Метров через триста я почувствовал запах табака. Близко – метрах в тридцати-сорока, не больше.
Я остановился. Поднял руку – стой и лежать. Все легли.
Я подполз чуть ближе, ещё метров двадцать. Бугорок впереди – небольшой холмик, с кустами на гребне. За кустами – слабый огонёк, который пропадает если сместиться в сторону. Папироса между веток.
Прислушался. Голоса – тихие, два. Один говорит что-то, другой коротко отвечает. Я сделал жест Калюжному – двое, я налево, ты направо. Он понял, кивнул, начал обходить с правой стороны.
Я отполз назад к Сашке. Зашёл рукой за плечо:
– Сашка. Тридцать метров. Они на бугре, за кустами. Двое. Сейчас работаем. Ты – по флангу, винтовку на изготовку. Если кто-то побежит – стреляешь только в самого крайнего, по моему свистку. Понял?
– Понял.
– Равиль, по широкой дуге на пути отхода
Сашка пополз вперед, Равиль – вперед и в сторону. Я повернулся к точке, где заходил Калюжный. Он уже был не виден – растворился в темноте. Я пополз налево, к холмику. Очень медленно. Легкий ветер наполнил степь шуршанием, и это было хорошо.
