Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)
Морпех 2: Севастополь
Глава 1
Немцы перли волнами с самого утра. Эта – шестая, и я был рад новым пачкам патронов, которые принесли после пятой. Я лежал у амбразуры, в каменной щели, которую мы три недели долбили в скале – нормальных окопов выкопать местность не позволяет. Земли нет – один голый известняк, который не берет лопата. Кирка и молотки – вот наши орудия труда. Мы выгрызали позиции в камне, а тот мстил нам за это россыпями осколков в моменты попадания снарядов и пуль.
Петро лежал у соседней амбразуры с биноклем:
– Идут, – заметил он. – Опять по центру.
Я посмотрел в свой: серая цепь поднималась из балки, метрах в трёхстах. Не густо – после шести откатов враги уже не пёрли толпой. Шли грамотно, перекатами, прикрывая друг друга. Учёные.
Под Одессой было жарко, но здесь стало гораздо горячее. Это уже не румыны, это – настоящие немцы. Ученые, промытые пропагандой до точки невозврата, дисциплинированные, на кураже после успешного начала войны. Румыны воевали, потому что приказали. Немцы воевали, потому что умели и хотели. Каждый их накат был выверен. Каждый отход – тоже. Но и мы совсем не те, кем были в начале войны.
Семнадцатое декабря сорок первого. Второй день большого штурма. Они давили на нас уже двое суток, без передышки, волнами. Хотели к Рождеству взять Севастополь – я знал, что не возьмут. В этот раз – не возьмут. Знал и молчал, как всегда.
– Взвод! – крикнул я. – Без команды не стрелять! Подпускаем!
По цепочке передали – влево, к Ревазу, вправо, к Дёмину. Взвод замер. Двадцать шесть человек в каменных щелях, три отделения, растянутые на полтораста метров скалы.
Мой взвод.
Курсы младших лейтенантов при дивизии я закончил с отличием и не узнав ничего нового – два месяца сжали в полтора, потому что командиров не хватает катастрофически. Учили наспех: тактика взвода, уставы, топография, матчасть. Я почти всё это знал и так – из той жизни. Сидел на занятиях, изображал прилежного контуженного, который «вспоминает по ходу». Сдал на отлично. Получил кубарь в петлицу – один, эмалевый, младший лейтенант.
А взвод я унаследовал у Кулика – третий. Родной.
Цепь подошла к двумстам метрам.
– Дёмин! – крикнул я вправо. – Твои по правому склону, по плану!
– Понял, – донесся привычно‑спокойный ответ.
Дёмин – командир первого отделения. Зовут Степаном, сам из Тулы. С оружейного завода в войска добровольцем ушел. Не пускали, у станка‑то кто‑то тоже стоять должен, но «бронь от мобилизации» в случае Степана проиграла желанию воевать. Молчун, каких поискать – говорил мало, веско, будто обтачивая каждое слово на станке. Воевал на Финской, нюхал порох ещё когда я – то есть Васька‑реципиент – в детдоме сидел. Будь я просто молодым летёхой, могли бы возникнуть проблемы с субординацией, но моя репутация, полагаю, позволит и ротой начать командовать без сопротивления с ее стороны.
– Реваз! Левый!
– Вах, командир, не учи дорогой, всё сделаю как надо! – донеслось слева, бодро, с акцентом.
Реваз Бараташвили. Командир второго отделения. Грузин из‑под Телави, винодел, лет тридцати пяти, чёрный, усатый, громкий. «Вах, дорогой», «слушай, дорогой», байки про родню на полчаса, песни вечерами – весь набор. Поговорил с бойцами, посмотрел – за балагурством у Реваза прятался холодный расчётливый ум. Балачка кавказская была у него вроде маски – удобно, когда тебя считают простаком.
– Реваз, не болтай, работай!
– Уже работаю, командир!
Сто пятьдесят метров.
– Огонь! – заорал я.
Взвод ударил разом. Винтовки, два пулемёта – один у Гонтаренко в третьем, бывшем моем, а ныне – просто третьем отделении, второй в отделении Реваза. У меня – новенький ППШ, Калюжный где‑то нашел ППД. Камень вокруг защёлкал – немцы тут же ответили.
Цепь залегла. Часть – за камнями, часть – просто упала на открытом месте. По залёгшим работать сложнее, но мы держали плотность. Я бил короткими очередями. Рядом Калюжный экономно грохотал ППД. За камнем слева Владимир командовал третьим отделением – я слышал его солидный бас:
– Колька, не части! Хасанов, по тому, что за валуном!
Став лейтенантом, я без раздумий назначил мичмана помкомвзвода, а Кравченко присвоил ему сержанта. Помню, как Калюжный смеялся сержантским лычкам:
– Васько, ты глянь! Был мичман, стал ефрейтор. Теперь – старший сержант. Вроде понизился, а перспективы прибавилось. Так и в генералы выбьюсь, махнусь хотя бы с капитан‑лейтенантом: у вас тут на суше звания как грибы растут, а на флоте жопу рвать надо.
– А ты щас попробуй, – посоветовал тогда я. – Вон в порту адмирала какого найди, махнешь не глядя.
Командовать родным, третьим отделением я поставил Владимира. Ефрейтор теперь. Колька дулся, но мечты – это потом, а сейчас нужно работать. Владимиру – сорок, он бывалый, основательный, его слушаются без вопросов.
Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.
– Пулемет, длинными! – скомандовал я, глядя в бинокль.
Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.
– Реваз! Слева обходят, по лощине! – крикнул Калюжный, заметив движение.
– Вижу, дорогой! – и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. – Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!
Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.
Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.
– Прекратить огонь! – скомандовал я. – Доложить о потерях!
По цепочке пошли доклады. Первое отделение – все целы. Второе – один легко ранен, осколком камня в плечо. Третье – целы.
Легкий накат, и мы легко отделались.
– Калюжный.
– Я.
– Обойди позиции. Патроны, раненые, всё как надо. Реваза с Дёминым проверь лично.
– Сделаю, командир.
К полудню стало тихо – немцы взяли паузу на перегруппировку. Над морем висело холодное, бледное декабрьское солнце. Ледяной, монотонный ветер пробирал до костей. Я обошёл взвод сам. Не потому, что не доверял Калюжному, а потому что такие у меня должностные обязанности.
Родное отделение сидело в каменном гнезде, греясь у крохотного костерка – дров мало, приходится жечь по щепочке. Владимир чистил винтовку. Колька сидел рядом, тянул к огню озябшие руки. Хасанов точил нож, и это вселяло уверенность во всех нас – раз точит, значит все хорошо. Гонтаренко возился с пулемётом.
– Командир, – кивнул Владимир.
– Как люди?
– Целы. Мёрзнут. Дров бы.
– Дров бы, – согласился я, ничего не обещая.
Все три отделения мерзнут, и как бы не хотелось попытаться пробить одному особое положение, делать так нельзя.
– Колька, как ты?
– Нормально, командир, – буркнул Колька.
Дуется. Хер с ним.
– Хорошо отработали, бойцы, – выдал я им похвалу на всех.
Не согреет, но приятно.
– Фрицы, иху мать, – сплюнул Гонтаренко. – Румыны‑то похлипче были.
– Были, – согласился я. – Нам выпала редкая историческая удача – сразиться с элитой вермахта, одиннадцатой немецкой армией. Элита вермахта, одно из лучших подразделений нашего врага. Севастополь – главный ключ к Крыму, а тот, в свою очередь, ключ к Черному морю. Цель фашистов – бакинская нефть. Чем дольше мы стоим, тем больше времени выигрываем Родине на сбор сил перед неизбежным контрударом в сердце врага. Командует нашими фашистами немец с подозрительной фамилией Манштейн.
Отделение грохнуло, я продолжил:
– Его называют гением оперативного воинского искусства. Цените, бойцы.
– Да вертел я этого Манштейна, – фыркнул Владимир. – То же мне «гений» – вон, уже с пару сотен только за утро положили.
– И еще положим! – пообещал я. – Это – война на истощение, мужики. Суть – проста: чем больше фашистов убиваем, тем быстрее они кончатся. По‑настоящему сильным воином можно стать только в бою с сильным врагом. Нам повезло – никого сильнее у Гитлера для нас сейчас нет, поэтому стараемся на совесть и растем над собой, мужики.
* * *
У второго отделения было шумно. Реваз умудрился даже тут, в каменной щели, под немецким обстрелом, организовать что‑то вроде стола – положил на плоский камень хлеб, кусок сала, открыл банку тушёнки. Бойцы его сидели вокруг, жевали и слушали – Реваз что‑то рассказывал, размахивая руками.
– … и вот, дорогой, мой дед, он говорит: «Реваз, вино – это не питьё. Вино – это душа земли. Кто пьёт вино как воду, тот свинья, а кто понимает – тот человек!». А эти, – Реваз кивнул куда‑то в сторону немцев. – Эти шнапс свой глушат как воду. Значит, кто они?
– Свиньи! – ответил боец слева.
– Свиньи! – кивнул Реваз. – А свиней мы режем!
Бойцы засмеялись.
– Командир! – Реваз увидел меня, расплылся. – Садись, дорогой! Сала плохое, хлеб – черствый, зато от всего грузинского сердца!
– Спасибо, – улыбнулся я. – В другой раз. Доклад.
Реваз мгновенно переменился. Встал, лицо стало серьёзным.
– Один лёгкий, командир. Гогоберидзе, камнем в плечо посекло. Перевязал, в строю. Патронов – на два‑три наката. Гранат мало, шесть штук на отделение.
– Гранаты достану. Хорошо держишь фланг, Реваз. Лощину вовремя прикрыл, – я окинул взглядом бойцов, распределяя похвалу на всех.
– А как же, дорогой! – он снова расплылся. – Я ж не первый день! Виноградник стеречь опаснее, чем осаду держать. Там кабан придёт – всё съест. Кабана надо ждать там, откуда не ждёшь.
Посмеялись.
– Севастополь, мужики, – посерьезнел я. – До нас Севастополь оборонял сам великий русский писатель Лев Толстой. Читали?
Взгляд отвела всего пара человек, остальные покивали. Работает советское образование.
– Кто не читал, дорогой? – риторически спросил Реваз и развел руками. – Портрет видел – уважаемый человек, слушай, не зря осаду пережил.
* * *
Первое отделение – тишина и порядок. Демин сидел на камне, курил трубку, смотрел в сторону немцев. Бойцы вокруг тихо занимались своими делами – чистили винтовки, сапоги, курили, дремали. Дисциплина у Демина железная без всяких криков и наказаний – будто сами собой бойцы замирали и старались исправиться от одного только сержантского взгляда.
– Ну как? – спросил я Демина.
– Командир, – он вынул трубку, выпустил колечко дыма. – Целы все. Патронов в норме. Лёгкий накат был, не растратились.
– Хорошо, – улыбнулся я. – Знаете, кто Севастополь… – подбодрил отделение рассказом про Льва Толстого.
Когда я собирался уходить, из‑за угла вышел Мальцев.
– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – козырнул первым.
– Здравия желаю, товарищ политрук, – отзеркалил я.
– Как настроение, бойцы? – спросил он, окинув отделение взглядом. – Готовы повторить подвиг великого русского писателя?
Отделение нестройно подтвердило, что готово, и мы с политруком пошли по ходу сообщения.
– Украду у тебя про Толстого, – улыбнулся Мальцев.
– Вы же коммунист, – укоризненно покачал головой я.
Улыбка сузилась, я добавил:
– Не «украду», а «обобществлю».
Политрук рассмеялся и свернул направо, махнув рукой.
К вечеру немцы выдохлись окончательно. Дневной штурм захлебнулся. Завтра попробуют снова – я знал, что будут пробовать до конца декабря, и что к концу декабря выдохнутся совсем, потому что наши высадят десант под Керчью и оттянут немцев туда. Но это будет потом. Сейчас – вечер семнадцатого декабря, и можно час‑другой передохнуть.
Я оставил за себя Калюжного и пошёл в тыл – к старшине, выбивать дрова и гранаты. По дороге, за второй линией обороны, лощинка, а в ней – братские могилы. Земля каменистая, копать тяжело. Похороны раз в два дня. Холмики с фанерной звездой наверху и доской, на которой химическим карандашом написаны имена и фамилии.
В той, слева, во втором ряду, похоронили Сашку, Кулика и еще двенадцать человек – тяжело раненых, кто не доплыл до Севастополя. Трехкратный залп холостыми, жменя земли в могилу – последнее «прощай».
У холма стояла знакома, тощая, в великоватой шинели, фигура. Спиной ко мне, не двигался. Колька.
Я остановился за выступом скалы, чтобы не мешать.
Колька стоял перед могилой. Что‑то говорил – тихо, я не слышал слов. Может, рассказывал Сашке про сегодняшний бой. Может, повторял слово – то самое, про лейтенанта. Может, просто дышал ртом, а я принял это за речь. Он простоял у могилы минут пять. Потом снял с головы шапку, постоял ещё с непокрытой головой на ледяном ветру. Надел обратно. Положил что‑то на холм и пошёл назад, к позициям, так и не заметив меня.
Я подождал, пока он уйдёт и подошел к могиле сам.
На холмике, под фанерной звездой, лежал маленький плоский камешек. Белый, обкатанный морем. Я постоял. Снял шапку, как Колька. Ледяной ветер взъерошил волосы.
– Привет, Саш, – тихо поздоровался. – Держим Севастополь. Помним тебя. Колька растёт.
Я не знал, что еще добавить, а фанерная звезда не ответила. Где‑то внизу море било о камни. Я надел шапку и пошёл к старшине за дровами и гранатами.
Глава 2
Восемнадцатое декабря началось в семь утра, когда по нам ударила тяжелая артиллерия. Не как вчера – немножко, для пристрелки и прикрытия штурма, а придавило серьезно, для подготовки полноценного штурма. Снаряды крупнокалиберных гаубиц шли с воем и рвались по всей линии. Скала вокруг брызгала каменной шрапнелью, осколки выли, дым стелился по камню.
Я лежал на дне своей щели, вжавшись в камень и машинально считая прилеты. Интенсивность говорит об очевидном – после подготовки пойдёт пехота, и пойдёт серьёзно.
– Калюжный! – крикнул я в грохоте.
– Тут! – отозвался он из соседней щели.
– После обстрела – полезут плотно! Передай по отделениям – всем в укрытия, головы не поднимать, ждать команды!
– Передаю!
По цепочке пошло – вправо к Дёмину, влево к Ревазу. Залегли, вжались. Обстрел длился двадцать минут – долго, муторно. Один снаряд лёг совсем близко к позиции третьего отделения – я слышал, как Дёмин что‑то проорал своим, и потом – тишина. Правильная тишина, говорящая о том, что мужикам повезло.
Тут я услышал далекий, нарастающий, противный гул – вой моторов «Юнкерсов». Заходили как положено – с моря, со стороны солнца, и увидеть их получилось не сразу. Зенитки с кораблей и берега ожили, посылая в небо десятки пуль. Юнкерсы один за другим они входили в пике на нашу линию, и все три уронили по черной капле.
– Воздух!!! – заорал я.
Бомбы легли по второй линии, чуть позади нас. Земля – вернее, камень – содрогнулся. Взрывы такие, что заложило уши. Один «Юнкерс» прошёлся из пулемётов вдоль наших позиций – пули защёлкали по камню, я вжался так, что чувствовал каждый бугорок скалы лицом. Поднявшись, с удовлетворением понаблюдал, как подбитый зенитками самолет падает в море.
В Одессе такого не было. У румын авиации почти не водилось, а немцы туда залетали редко. Тут – полное воздушное превосходство врага. Уцелевшие самолеты ушли. В наступившей после них тишине – звон в ушах, дым, кашель. И – сразу же – крик с немецкой стороны. Команды. Свистки.
Пехота пошла.
– Взвод! К бою! – заорал я, вскакивая к амбразуре.
Из дыма, из балки, поднималась немецкая пехота. Плотно, густой, бегущей на полусогнутых, цепью. Серьезный накат. За первой цепью – вторая. Тройка – с ручными пулеметами.
Серьёзно пошли.
– Без команды не стрелять! – напомнил я. – Подпускаем! Пулемёты молчат до моего сигнала!
Двести метров. Сто пятьдесят.
В Одессе под моим командованием было восемь человек. Вместе спали, вместе кушали, и я даже в бою часто мог краем глаза видеть их работу. Теперь – двадцать шесть, растянутые на полтораста метров скалы, физически невозможно уследить за каждым. Только слышу – и доверяю командирам отделений.
Сто двадцать метров.
– Огонь!!!
Взвод ударил весь разом. Два пулемёта распороли первую цепь. Винтовки били залпами. Калюжный поливал из ППД.
Первая цепь дрогнула, поредела, но не залегла. Их гнали вперёд, и они шли. Перешагивали через упавших, шли дальше. Суки. Рабовладельцы херовы.
– Держать темп! – орал я. – Не давать подняться!
Минут через десять стало понятно, что враги давят неравномерно. Основной удар идёт по стыку – между моим и соседним взводом. С нашей стороны там стоит отделение Реваза. Туда враги валили гуще всего. Хотели вклиниться в шов, где смыкаются два подразделения – классика, самое слабое место любой обороны.
– Реваз, держишь⁈ – крикнул я влево.
– Держу, командир! Но их много! – ответил мне и скомандовал своим. – Гранатами их, гранатами! Гоча, не жалей!
Слева пошли взрывы – второе отделение работало гранатами по лощине, по которой пытались просочиться немцы. И получается – их тупо очень много. Реваз держал, но я видел – долго не удержит. Если они продавят стык – выйдут нам в тыл, и тогда всему взводу конец, и соседям тоже.
Все двадцать шесть моих бойцов заняты, и придется ослабить менее приоритетный для врага участок.
– Дёмин! – заорал я вправо. – У тебя на правом тихо?
– Тихо, командир! Они все на левый давят!
– Бери половину отделения! В обход, по верхней тропе, к лощине! Ударишь немцам во фланг, когда они на Реваза полезут! Понял?
Пауза на осознание и спокойное подтверждение:
– Понял. Сделаю.
Я слышал, как он отдает команды своим. Через полминуты пятеро из третьего отделения, во главе с Дёминым, ушли по верхней тропе – той, что вилась по скале выше наших позиций. Скрытно – немцам снизу их не видно, да и не до того им сейчас: страшно на пули идти, пусть эти пули и выпускают «унтерменши». Интересно, до скольких упырей уже дошло, что легкой победы и уютного поместья с рабами где‑нибудь на Смоленщине у них не будет, а будет холодный кусок чужой земли и вместо Железного креста посмертно – сорная трава поверх могилы?
Я оглянулся на тыл. За нашей спиной, метрах в трёхстах, начинался обрыв к морю. А дальше, в море, стоят наши корабли. Почему молчат? Снаряды должны быть – я вчера видел, как они клали залпы по немецким тылам. Неужто пожалеют пяток снарядов для братьев‑пехотинцев? Калибр тот еще – один залп, и все немецкие резервы перед нами как коровой слизнет.
Но как?
– Калюжный! – заорал я. – Ко мне! Бегом!
Калюжный пробрался ко мне по щели, пригибаясь.
– Чего?
– Ты флотский. Связь с кораблями есть? Корректировщик, рация, что‑нибудь?
– У ротного должен быть связной с флотом! На КП роты!
– Беги на КП! Скажи – прошу огонь по лощине левее нашего стыка, квадрат я сейчас на бумаге дам! Координаты с карты!
Я выхватил планшет, глянул на карту – я её вызубрил за три недели, каждый бугор. Саму лощину кораблю накрывать неудобно, но это и не нужно – сейчас туда подойдет Демин, а нам надо ударить перед позицией, по скоплению следующих волн. Я нацарапал квадрат и ориентиры на клочке бумаги, сунул Калюжному.
– Бегом! Хоть мичмана своего отдай, но чтобы был залп!
– Та все будет, командир! – Калюжный рванул в тыл, петляя между камней.
Ну а нам надо держаться – правый фланг ослаб, нужно туда поглядывать – если немцы это поймут, придется маневрировать.
На левом фланге становилось горячо. Немцы подобрались к лощине вплотную, метров на тридцать. Часть уже выбралась на гребень. Реваз дрался – я слышал его, но теперь в его голосе не было ни «вах», ни «дорогой». Был холодный, резкий командный лай:
– Второе, назад на десять шагов! К валунам! Гоча, прикрывай! Сосо, пулемёт на новую позицию!
Он отводил отделение – не бежал, а пятился организованно, на второй, подготовленный рубеж, к валунам, которые давали лучшее укрытие. Грамотно. Не дал себя смять, перекатился на запасную позицию.
Но немцы‑то лезут и не кончаются – кто тут вообще кого шапками закидывает?
– Держись, Реваз! – заорал я. – Сейчас прилетит!
– Долго ждать, командир!
И тут с правого фланга, сверху, ударил Дёмин. Пятеро его бойцов вышли по верхней тропе во фланг немцам, которые лезли на Реваза, – и открыли огонь сверху вниз, в упор. Немцы такого не ждали. Они были сосредоточены на лощине, на Ревазу, а тут сбоку и сверху плотная стена огня. Цепь смешалась. Несколько немцев упали сразу. Остальные заметались – не понимали, откуда бьют.
– Реваз! Дави сейчас! – заорал я.
Реваз понял мгновенно.
– Второе, вперёд! Гранатами!!! – и его отделение, только что пятившееся, рвануло обратно, забрасывая немцев гранатами.
Лощина наполнилась грохотом, дымом и впивающимся в плоть железом – секунд через пять после взрыва гранат все было кончено, и бойцам осталось только добить выживших. И прежде, чем в лощину успела хлынуть новая волна, пришел нарастающий треск – тяжелый, утробный, будто кто‑то рвал небо пополам.
– Ложись! Все ложись!!! – заорал я.
Залп лёг куда я просил – крупным калибром, пять или шесть разрывов – гул в голове помешал сосчитать точно. Склон перед позицией заволокло дымом и каменной шрапнелью. Камень под землей мощно ударил в грудь, а тут ведь метров триста. Интересно, доводилось Льву Николаевичу испытывать такое же?
Калюжный добежал. Связной на КП передал. Корабль отработал.
Когда дым осел, немцев, считай, не было. Кто уцелел – бежал назад, не оглядываясь. Жаль – трофеи погибли.
– Дёмин, назад на позицию! – заорал я. – Реваз, не преследовать, держать рубеж!
Атака захлебнулась. Стык удержали, а к полудню всё стихло. Немцы откатились, зализывали раны. Я обходил взвод.
Калюжный вернулся с КП, тяжело дыша.
– Васько. Связной флотский молодец, быстро передал. Эсминец «Бойкий» бил, я успел спросить.
– Вот теперь вижу, что на флоте не только палубы с мундирами вылизывают, – хохотнул я. – Спасибо вам от пехтуры, товарищ мичман.
– Та лана, – отмахнувшись, протянул он.
Дёмин со своими вернулся по верхней тропе. Я подошёл.
– Дёмин. Спас стык. Если б ты вовремя сверху не ударил – Реваза смяли бы до того, как корабль прилетел.
– Работа, командир, – он раскурил трубку, которую каким‑то чудом успел набить, может даже прямо во время прилетов. – Грамотно ты придумал. И обход, и корабль. С курсов так не умеют.
– Контузия.
– Контузия, – кивнул он, не споря, и чуть заметно усмехнулся в усы.
Первое отделение потерь не имело. Третье – тоже: Владимир с мужиками удержали свой участок без крови. А вот у Реваза…
У Реваза было тихо. Я подошёл. Бойцы сидели у валунов и молчали. Реваз стоял на коленях над кем‑то, кто лежал на камнях. Я подошёл ближе.
Гогоберидзе – пулеметчик. Тот, кого вчера слегка зацепило осколками. Молодой, лет двадцати трёх, земляк Реваза – тоже из‑под Телави. Лежал на спине. Грудь и живот сплошное месиво. Не дышит, глаза Реваз успел закрыть и теперь стоит рядом на коленях и держа руку Гогоберидзе в своей.
– Реваз, – сказал я тихо.
Он не сразу обернулся. Потом поднял на меня глаза.
– Гоча, – дрожащим от горя голосом поделился он. – Соседский сын, командир. Я его с пелёнок знаю. Когда Гочу призывали, она ко мне пришла, плакала. Реваз, говорила, ты старший, ты умный, у тебя виноградник – сбереги моего Гочу. Я обещал, с собой у всех просил оставитьт, – Реваз всматривался в мертвое лицо земляка. – Не будет у Гочи свадьбы. Может не надо было с собой брать?
Что тут скажешь?
– Умом‑то понимаю, – сам продолжил Реваз. – Героически держали стык, – в голосе мелькнула ирония. – Если б не держали – умерли бы все. Но сердцем… Что я его матери напишу? Про стык? Ей стык не нужен – ей Гоча нужен.
Он встал – непривычно, тяжело, по‑стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.
– Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по‑человечески, – тихо сказал я. – С нашими положим.
– Положим, – глухо вторил Реваз.
Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая – копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.
Когда Гочу опустили, Реваз сказал что‑то по‑грузински – короткое, горькое. Потом перешёл на русский:
– Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.
Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал – он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.
Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте – потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.
– Тяжелее Одессы, – заметил Петро.
– Румыны это так, разминка была, – кивнул я. – Сколько ж их там, в Германии?
– Сегодня поменьше стало, – усмехнулся Калюжный. – Реваз‑то совсем сник. Че там у него? Земляк?
– Соседов сын, – кивнул я. – Реваз его матери обещал.
– А, – Калюжный затянулся. – Это плохо. Это – надолго.
– Надолго.
– Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам – нужно.
– Нужно, – кивнул Петро.
Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где‑то внизу, за скалами, корабли – те самые, что сегодня нас спасли залпом – стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.
– Завтра опять полезут, – сказал Калюжный.
– Ох полезут, – вздохнул я. – И лезть будет как тараканы – только давить успевай.
– До каких пор, как думаешь?
Я не думал, я знал – до конца декабря. Потом наши высадят десант под Керчью, оттянут немцев, и второй штурм выдохнется. Севастополь устоит – в этот раз. Но только в этот.
– Скоро выдохнутся, – сказал я. – Недолго осталось этому штурму. Держаться надо.
– Откуда знаешь?
– Чувствую.
– Ты много чувствуешь, Васько, – кивнул Петро и попросил. – Ты чувствуй.
Он встал, куда‑то ушел. Я остался доедать галету и дописывать важное. Потери за день: один убитый, Гогоберидзе, второе отделение. Погиб героически, удерживая критически важный стык. Попросить представить к награде. Трое легко раненых, в строю. Расход боеприпасов и гранат высокий. Стык удержан. Корабельный огонь – эффективен, запросить связь на постоянной основе.
Я закрыл блокнот. Завтра немцы пойдут снова. И послезавтра. И до конца декабря. А потом выдохнутся, и можно будет отдохнуть.
