Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 38 страниц)
Глава 21
К полудню начался первый накат. Не штурм – разведка боем. Румыны послали взвод, может, два, прощупать периметр. Шли быстрыми перебежками, стараясь не поднимать голов и залегая в воронках и канавах.
– К бою! – крикнул Кулик.
Я взял мосинку, расположился у амбразуры. Сашка справа от меня. Колька дальше, у Гонтаренко. Калюжный – на левом фланге отделения, прикрывал стык с четвертым взводом. Хасанов – в моей ячейке, рядом.
Цепь подошла к двумстам метрам.
– Не стрелять, – тихо сказал я отделению. – Подпустим.
Через минуту – сто пятьдесят. Сашка пыхтел рядом. Раньше бы он уже стрелял, торопился. Сейчас – держал.
Сто двадцать.
– Огонь!
Сашка выстрелил почти одновременно со мной. Точно – я видел, как один в цепи упал. Отжатый мной у Прохорова для нужд отделения ZB в руках Гонтаренко заработал очередями.
Цепь дрогнула. Залегла. Через минуту – заработала с их стороны – открыли огонь по нашим брустверам. Сашка прицельно стрелял. Я следил краем глаза. Один выстрел – выбор цели – спокойный спуск – передёргивание затвора. Без визга. Без торопливости. Берсерк ушёл, остался боец.
Через десять минут румынский накат осознал бесперспективность и отошёл, оставив в поле десятка полтора убитых и тяжело раненых.
– Прекратить огонь, – скомандовал Кулик.
Все замолчали.
Я обернулся к Сашке.
– Сашка.
– Я.
– Молодец.
– Спасибо, командир.
– Не «спасибо». Молодец. Хорошо стрелял.
Он улыбнулся.
– Учился.
– Видно.
Калюжный с фланга крикнул:
– Васько! Все целые?
– Все. У тебя?
– Зацепило одного из четвертого. Не серьёзно.
– Хорошо.
* * *
В два часа дня – второй накат. Тоже разведка боем, но плотнее. Видимо, после первой попытки решили проверить, есть ли у нас резерв или мы здесь все. Цепь шире, метров двести фронта. Артиллерия – три-четыре снаряда, пристрелочные. Мы залегли.
Когда обстрел кончился, пошла пехота – так же, двойками, грамотно.
– По двойкам! – крикнул я отделению. – Каждый по ближайшей!
Бой длился двадцать минут. Они так и не подошли ближе ста метров – наша плотность огня их держала. Гонтаренко с ZB-30 работал хорошо, а мы стабильно не плошали. Когда румыны откатились, я осмотрелся. Хасанов – в крови, щепкой по левой щеке прилетело. Шить не надо, обработали и перевязали сами.
– Как в платке! – заржал над Равилем Владимир.
– Вылитая жена, – парировал Равиль.
Поржали, сублимируя остатки адреналина, и обработали вторую рану – пуля чиркнула Калюжному по левому запястью, забрав с собой часы и большой кусок кожи. Неопасно, но не завидую.
* * *
К пяти – третий накат. На этот раз серьёзный. Артиллерия – десять-двенадцать снарядов, плотно. Один лёг в десяти метрах от Кулика, но взводный залег в ходе сообщения и уцелел. У соседнего взвода – двое раненых, один – тяжело. Пехота пошла широким фронтом. Сто пятьдесят-двести человек на нашу роту. Уже не разведка с нервотрепкой и «разводом» на БК, а попытка прорыва.
– Гонтаренко! – заорал я. – По центру! Не давай пройти стык!
ZB-30 заработал длинными очередями. Колька подавал и набивал магазины – в роте нашлась пара трофейных, и у нас стало четыре – быстро, как машинка. Я лупил из мосинки прицельно. Сашка справа – тоже. Хасанов в соседней ячейке – своими размеренными выстрелами. Калюжный с фланга огрызался «Токаревым», к которому мы так пока и не добыли оптику.
В разгар – я услышал слева взрыв. Граната. Чья-то.
Обернулся – кто-то из соседнего взвода кричал. Зацепило одного из бойцов Цуркана.
– Цуркан! – крикнул я.
– Держу! – ответил Цуркан издали.
Я вернулся к стрельбе. Цепь подходила. Сто метров. Восемьдесят.
– Гранаты! – заорал я.
Я выдернул чеку у «колотушки», бросил. Отделение повторило – Кольке пришлось бросить две, за себя и Гонтаренко, потому что пулемет останавливаться не должен. Череда разрывов прорядила и рассеяла цепь, но на смену ей пришла следующая. Патроны убывали с пугающей скоростью, враги активно пользовались трупами предшественников как укрытием, давным-давно натертые затвором мозоли соскальзывали, и приходилось вытирать руку об изгвазданную гимнастерку.
Атака откатилась через час. Серьёзные потери у румын – за полсотни осталось в поле. У нас – двое тяжелораненых из соседнего взвода. У меня в отделении – все целы, слава Богу. Я смотрел на Сашку. Он чистил мосинку. Лицо чёрное от пороха. Гимнастёрка на боку порвана.
– Сашка.
– Молодец.
Сашка, не отрывая взгляда от винтовки, неожиданно спокойно ответил:
– Я думал, командир. О том, что нужно делать прямо сейчас, а не потом, – поднял взгляд на меня. – Это и есть «воевать с холодной головой»?
– Оно, – улыбнулся я.
– Буду торопиться и ошибаться, – вернулся к винтовке. – Лейтенантом мне в Берлин не войти. А я – хочу.
– Мы, наверно, Берлин вообще не увидим, – заметил я.
– Ты че, командир? – удивленно посмотрел Сашка. – Помирать собрался?
– Дурак, чтоли? – покрутил я пальцем у виска. – Мы ж Отдельная Приморская армия. Потом нас включат в состав одного из фронтов. Южных фронтов, а Берлин – он на севере, и там свои фронты есть.
Пацан задумался и спросил:
– А в какой тогда город лейтенантом входить?
– Лучше всего для нас – в Вену, – ответил я. – Это Австрия. Слыхал про Австро-Венгрию?
– В Империалистическую с ними воевали, – покивал Сашка. – А че, Вена – тоже хорошо!
К вечеру стало тихо. Темнело. Где-то далеко-далеко – звуки боя у других участков периметра. Где-то у соседей. Не у нас.
Я обходил отделение. Мужики жевали сухпай. Сашка с Колькой сидели рядом, делились галетами и тушенкой из моих запасов – тощие, надо откармливать. Калюжный сидел на бруствере. Курил, пряча в ладони огонек самокрутки.
– Васько.
– М.
– Хорошо, – поделился он. – Море. Корабли.
Я сел рядом:
– Засиделся на суше?
– Та тож дело, – пожал плечами Петро. – Но разок в море выйдешь – все, часть себя в нем оставляешь. Тоскливо без него на душе.
– Ниче, скоро поплывем, – хлопнул я его по плечу.
– Тю, – сплюнул он. – Плавает знаешь че?
* * *
Ночь прошла без происшествий. Я отстоял первую смену, разбудил Калюжного. Лёг сам, заснул. Утром снова прилетел Кравченко – проверил посты, собрал взводных и командиров отделений.
– Расписание подтверждено. Сегодня вечером уходим. Готовность – в девять. Ракету ждем в девять сорок пять. День будет тяжёлый,
Ротный был прав – к полудню пошел большой накат. Артиллерия била минут двадцать, потом пошли цепи. Две – эшелонами, по триста человек каждая. Прячутся, суки, к земле жмутся. Где-то через полчаса, застрелив очередного врага, я внезапно понял, что слышу со стороны своего отделения не какофонию, а лязг отлаженного механизма, в который превратилось отделение. Каждый знает своё место. Каждый знает свою задачу. Каждый знает соседа.
Через час румыны откатились, а я даже не пытался сосчитать трупы – враги все равно условно-бесконечные, лучше считать патроны. Увы – плотность накала дала свои плоды, и наш взвод потерял пятерых. Отделение – слава Богу – отделалось малой кровью: недавно вернувшийся из санчасти Петренко уехал обратно с простреленным бицепсом. Повезло.
– Сидорин! – заорал Кулик. – Ко мне!
Я подбежал.
– Кравченко передаёт – сигнал ракетой будет в восемь вечера. Не в девять – понял⁈
– Отлично, товарищ лейтенант! – обрадовался я.
Чем быстрее свалим, тем лучше – у меня желания героически стоять насмерть, когда отступает весь фронт, нету.
– Готовь отделение.
Я обрадовал бойцов и вернулся к своей ячейке, выкладывать на полку новый запас обойм к «мосинке». Сверху, через бруствер, ко мне спрыгнул Хасанов и протянул полный мешок обойм к трофейной винтовке.
– Спасибо, Равиль, – оценил я.
Всего несколько часов до сигнала.
К шести пошел накат. Этот – не такой плотный, как полуденный, но упорный. Румыны, очевидно, знали об эвакуации и старались как следует потрепать нас напоследок. Артиллерия била волнами, не одним залпом. Пехота шла мелкими группами, не цепью.
– Гонтаренко, по двойкам справа! Хасанов, прикрывай. Сашка – центр. Колька – да постреляешь еще, ты магазины набивай – без пулемета хана! Калюжный, фланг держи!
Каждый делал своё. Сашка стрелял спокойно, расчётливо. Колька рядом – быстро, не сбиваясь. Хасанов снайперил. Гонтаренко – короткими очередями. Через сорок минут румынский накат отошёл. Они отступили, оставив человек двадцать в поле. У нас – один тяжелораненый у Цуркана, на правом фланге.
– Прекратить! – крикнул Кулик.
Я опустил мосинку. Руки дрожали, сердце пыталось выпрыгнуть из груди, ноги гудели, в ушах стояло эхо боя. Шесть часов на ногах, на адреналине, пятый бой за день. Я попил из фляги. Теплая.
– Сидорин!
Я обернулся – связист.
– К ротному.
Я побежал по ходу сообщения. Кравченко стоял у блиндажа, рядом – взводные и командиры.
– Сигнал в восемь, – повторил на всякий Кравченко. – Через час с небольшим. Жигалов подтвердил – тральщик у пирса пять, готов. Грузимся под прикрытием темноты.
– Слушаюсь.
– Сидорин. Твоё отделение – последнее в колонне. Прикрываете отход.
Я моргнул.
– Почему мы?
– Потому что у тебя самое полное и самое боевое, – посмотрел мне в глаза старлей.
– Так точно, – уныло кивнул я.
Вернулся к отделению, рассказал.
– А че это мы последние? – возмутился Гонтаренко.
– Та успеешь ты на корабль вернуться, – отмахнулся я.
Поржали – просто потому, что так нужно.
– Херово, мужики, – честно признал я. – Но других потрепало сильно – с них пользы ноль. А мы – прикроем и спокойно отойдем. Кого зацепит – вытаскиваем, потому что кроме нас самих нам никто не поможет. И не остановит никто, – ухмыльнулся. – Все, жалеть нехер – все в дело! Гонтаренко, на расплав херачь.
– Есть, командир!
– Смотреть буду! – обвел взглядом остальных. – У кого затвор от работы не дымится – тот землянку рыть до победы будет!
Ракета взлетела в восемь ноль четыре – к этому моменту на нас давило десятка три румынов, патроны к пулемету кончились раньше, чем расплавился ствол, гранаты закончились, а мы чудом умудрились никого не потерять.
Рота начала отходить. Первый взвод – первым, бегом, в темноту, по проложенному маршруту. Через минуту – четвёртый. Через две – второй. Кулик с третьим взводом – последний из взводов. Моё отделение – в хвосте, как и сказано.
Кулик подошёл ко мне:
– Сидорин. Я ушёл, ты замыкаешь. На пирсе – не теряйся.
– Слушаюсь.
– Удачи.
Он ушёл. Я обернулся к отделению.
– За мной! По одному, дистанция десять шагов!
Я первый, Калюжный замыкал. Между нами – семеро. Шли быстро, через ход сообщения, потом через окраинные улицы. Темно. Только слабый свет от каких-то костров в стороне и от ракет наших. Слева и справа начали ложиться минометные разрывы, и пришлось бежать в полуприседе, прячась за заборами и пробегая насквозь хаты, влезая через окна.
Через двадцать минут мы вышли на набережную. Пирс пять – в трёхстах метрах слева. На пирсе – бойцы погружались. Колонна шла, командиры распоряжались. Я видел Жигалова – он стоял у трапа тральщика, в свете прожектора, считал людей.
– Бегом! – заорал я.
Мы побежали.
Тут, слева, раздался треск автоматов. Я машинально заорал ложись и бросился на землю сам, в полете увидев вспышки из темноты, со стороны пустого пятого пирса. Пули разорвали в клочья скопившихся на трапе бойцов. Первые опомнившиеся палили в темноту, на вспышки, остальные ломились кто куда. Паника – плохой помощник.
– За мной! – заорал я своим и ласточкой нырнул за пределы света прожектора.
За мной посыпалось мое отделение.
– Ждать здесь, при первой возможности – на корабль! – приказал я. – Петро, Равиль – за мной!
На пирсе царила паника. Бойцы разбегались, кто-то отстреливался от врагов. Пригибаясь за ящиками и минуя постройки, мы забегали ко врагам с фланга. Гранат – нет, но на нашей стороне фактор незаметности.
Два пулемета, четыре человека расчеты. С ними – тройка автоматчиков с «МП», увлеченно палят по нашим. Рожа ближайшего – знакома: усищи, тонкие очки. Тот самый упырь с фотографии Рудько. Гордиенко. На спуск я нажал со странными ощущениями – время другое, а враг настолько привычен, что хоть плачь. Мужики отработали по двум другим, и мы добили пулеметчиков. Быстро метнувшись вперед, я сорвал с Гордиенко планшет и скомандовал:
– Бежим и орем «свои»! – приказал я, и мы побежали к кораблю.
В воздухе засвистело, мы залегли. Мина легла справа, метрах в двадцати. Осколки с мягким шлепком вошли в мешок, за который я спрятался.
– Вперед!!! – прыжком поднялся я на ноги.
В горле перехватило – передо мной, за разбитым в щепки ящиком, лежал Сашка, и из его правого бока торчал узкий, длинный осколок. Снаружи – сантиметров пять, а сколько – внутри?
Я наклонился.
– Сань!
– Ща, командир, – он начал вставать.
– Сашка! – бросился к нему Колька.
Я поднырнул под правую руку так, чтобы не потревожить осколок. Колька – под левую:
– Сань, ты чо?
– Да че вы, – вяло попытался освободиться пацан.
Хоть бы на корабле нашелся врач.
– Молчи, вперед! – заткнул их я, и мы пошли.
– Сашко, ты не спи главное! – догнал нас Калюжный.
– Херня, зацепило немного! – с одышкой подбодрил Владимир.
Засвистело. Падать с Сашкой не хотелось, и я, морщась, остановил нашу троицу за какой-то будкой. Мина легла далеко слева, мы побежали дальше. Вбежали в свет прожектора, понеслись к кораблю – с той стороны трапа нам махали Кравченко и Жигалин.
Сашка был плох – прикрыл глаза, изо рта начала капать кровь.
– Корабль, Сань! – окликнул я.
Пацан медленно поднял взгляд на меня. Улыбнулся:
– Не дойду, командир.
Сердце сжалось, в голове появилась странная, звенящая пустота. Сашка повернулся к плачущему Кольке:
– Коль, ты стань.
– Стану! – закусил губу тот. – Стану, Сашка! И ты – станешь! Не умирай, слышишь⁈
Сашка закрыл глаза, глубоко, судорожно, со всхлипом, вдохнул. Через секунду – выдохнул и больше не дышал.
Мы взлетели по трапу:
– Врача! – прокричал я и быстро положил Сашку на палубу.
Нажимая руками на грудь, я смотрел на его лицо и больше всего на свете надеялся, что еще не поздно. В какой-то момент появился врач. Не мешая мне, постоял рядом и положил руку на плечо:
– Всё.
Тральщик «Симферополь» отошёл от пирса и ушел в море. Я стоял у борта. Калюжный рядом. Колька с другой стороны. Гонтаренко, Хасанов, Владимир, Петренко – все сразу за нами. Берег уходил. Прожектор на пирсе погас, и стало видно только тёмную линию порта. Дальше – силуэты домов.
Где-то там, на пирсе, лежал труп Гордиенко. Надо будет сказать командирам. А в трюме, под куском брезента, лежал Сашка. Совсем чуть-чуть до совершеннолетия оставалось, но какая разница? Мина на возраст не смотрит. Я смотрел на берег. Калюжный молча стоял рядом.
– Не уберегли, – вздохнул он. – А как убережешь?
– Никак, – вздохнул я. – Не повезло. Плохо без Сашки будет.
– Плохо, – согласился Петро.
Мужики курили, Колька – плакал, и я не знал, что ему сказать. То есть – потом-то скажу, чтобы слово Сашке данное держал и в лейтенанты рос, но сейчас лучше просто смотреть в темноту и молчать.
Тральщик шёл в темноту, в открытое море.
Берег уменьшался.
Через десять минут его уже не было видно.
Только море.
Только море и я с шестерыми бойцами на палубе.
А Сашки – не было.
Глава 22
Каюта. Точнее – не каюта, а угол трюма, отгороженный для младших командиров. Полумрак. Качка – несильная, ровная. Тральщик идёт. Я сел. Голова со сна тяжёлая. За бортом – шум воды, ровный, монотонный. Где-то рядом храпели бойцы. Калюжный спал в соседнем гамаке, на спине, рот приоткрыт. Колька – чуть дальше, свернувшись. Сашки не было.
Я посмотрел на часы, поймав лучик света из щели в потолке. Половина пятого утра. Семнадцатое октября. Мы в море уже восемь часов.
Я встал. Тихо, чтобы не разбудить. Пошёл на палубу, по пути думая о том, что даже не заметил, как погиб Кулик – еще тогда, когда ОУНовцы дали первые очереди по людям на трапе. Жаль.
На палубе было холодно и темно. Рассвет ещё не наступил – небо на востоке только начинало сереть. Море – чёрное, в гребнях. Ветер с носа.
Калюжный стоял у борта, курил, прикрывая огонёк от ветра.
– Не спится? – спросил я.
– Не спится.
Я встал рядом. Он протянул кисет – я скрутил, прикурил от его огонька.
За Сашку – знаю, курил тайком от злого сержанта. Хитрожопый. Жалко.
Мы стояли молча. Смотрели на воду.
– Я ж по нему скучал, Васько, – кивнул за борт Петро. – Глупо, да? Друг погиб, а я стою и думаю – хорошо, что снова на палубе.
– Не глупо. Сашка бы понял. Он сам на корабль хотел.
– Хотел, – Калюжный затянулся. – Я ему обещал, как в Севастополь придём, на «Червону Украiну» сводить. Крейсер мой. Показать, где служил. Якорь на руке набить, как у меня. Не успел.
– Колька сводишь.
– А Колька якорь не хочет, – улыбнулся Петро и вздохнул. – Если стоит ещё «Червона». Её, говорят, в ноябре авиацией побило крепко. Может, и нет уже её. Война.
Мы помолчали. Светало. Восток розовел над водой, море из чёрного делалось серо-стальным, потом – с прожилками света. В небе появились чайки.
– Васько.
– М.
– Ты не казнись по Сашке. Мина не выбирает.
– Знаю, Петь.
– Знаешь, а казнишься.
– Не мешает, – отмахнулся я. – Живем, Петь.
– Живем. Знаешь, – он ухмыльнулся. – Лейтенант-то мужик был.
– Мужик, – признал я.
* * *
Кравченко нашёл меня на палубе к полудню. Тральщик шёл ровно, берега ещё не было видно – только вода кругом. Ротный был всё такой же чёрный от усталости, но спал, видимо, ночью – глаза чуть живее.
– Сидорин.
– Я.
– За отход и уничтожение пулеметов приставляю тебя и твое отделение к награде, – помолчал и тихо добавит. – Малявина – посмертно. Многих спасли.
Спасли, но че уж теперь?
– Там один был из тех, кому Рудько рассказать нужно, – перевел я тему.
– ОУНовцы?
– Так точно. Я планшет у него взял, сам не смотрел даже. Особисту отдам.
– Рудько обрадуется. Он за ними полгода ходит, – Кравченко облокотился на борт рядом. – Сидорин. У меня к тебе разговор.
– Слушаю.
Он достал из планшета сложенный лист. Протянул.
– Вот.
Я развернул. Представление – на бланке, с печатью, с подписью Кравченко. «Ходатайство о направлении на курсы младших лейтенантов».
– Это что, товарищ старший лейтенант?
– Это – тебя на курсы. В Севастополе они при дивизии есть. Два месяца. Выйдешь – младшим лейтенантом, командиром взвода.
Я держал лист.
– А отделение?
– Отделение на время курсов Калюжный примет. Вернёшься – решим, – Кравченко посмотрел на меня. – Сидорин, ты не сомневайся. Тебе давно пора. Командуешь ты лучше иных кадровых. Группу из тыла вывел, отделение лучшее в роте, бандеровца снял. Кубарь тебе по делу, а не за выслугу.
– А учёба, товарищ старший лейтенант? Я ж контуженный, память…
Кравченко усмехнулся. Устало, по-доброму.
– Брось, Сидорин. Память у тебя – дай бог каждому. Контузия твоя – я в неё давно не верю.
Я насторожился. Опять.
– А во что верите?
– А ни во что. И не лезу, – Он смотрел на море, не на меня. – Ты воюешь хорошо, бойцов бережёшь, Родину защищаешь. Остальное – не моё дело. И не Рудьково, что б он там ни думал. Главное – ты наш. Это я знаю твёрдо.
Я молчал. В горле неожиданно встал ком. Кравченко не Рудько – он не копал. Он принимал. Целиком, без вопросов. Это было дороже любого кубаря.
– Спасибо, товарищ старший лейтенант.
– Не благодари. Подпишешь согласие?
– Подпишу.
Он дал карандаш. Я расписался внизу, где «согласен». Вернул лист. Кравченко спрятал в планшет.
– В Севастополе тяжело будет, Сидорин, – сказал он. – Тяжелее Одессы.
Я знал, насколько тяжелее. Знал, что Севастополь падёт через девять месяцев. Что Чапаевская сгорит почти вся. Но – промолчал, как всегда.
– Понимаю, товарищ старший лейтенант.
– Понимаешь. Иди к бойцам.
* * *
К вечеру на горизонте показался берег. Сначала – тонкая полоса, потом – холмы, потом – бухты и белые дома по склонам.
Бойцы вышли на палубу – всё отделение. Калюжный, Колька, Хасанов, Гонтаренко, Владимир. Петренко не было – его с простреленным бицепсом ещё на пирсе отправили отдельным бортом, с ранеными, в госпиталь. Доберётся, рана не страшная. Шесть из восьми. Семь – просто Петренко филонит и расслабляется в госпитале.
Севастополь приближался. Город на закате был – красивый. Я даже не ждал, что в войну город может быть таким. Белые дома на холмах, золотились в закатном солнце. Бухты, корабли на рейде – много кораблей, целый флот. Над водой – чайки. На берегу зажигались огни, редкие, приглушенный, но всё же огни. Город жил.
Колька стоял рядом и смотрел на город совсем не так, как недавно на море. Не потому, что Севастополь неинтересный – просто за одну ночь пацан изменился.
– Командир, – позвал он.
– М?
– Я Сашке слово дал. Лейтенантом стать.
– Помню. Старайся, Коль. Живи.
Что тут еще скажешь?
Колька помолчал. Смотрел на приближающийся берег.
– А Сашка перед боем мне рассказал, что вы ему про Вену говорили. Что нам не в Берлин, а в Вену лейтенантами входить. Потому что мы – южные.
– Говорил.
– Так вот, – Колька повернулся ко мне. – Я войду в Вену лейтенантом. За Сашку. Он хотел – я за него и за себя.
Я смотрел на него. Семнадцать лет. Тощий, в шинели не по росту. Только что похоронил – вернее, везёт хоронить – лучшего друга. И уже знает, чего хочет. Знает, куда идёт. До Вены – три с половиной года, тысячи километров, Севастополь, который падёт, и весь ад, который я знаю наперёд.
Дойдёт ли Колька до Вены? Не знаю. Может, и нет. Война.
Но – он хочет. И идёт. И этого у него не отнять.
– Ты входи кем хошь, Колька, – я потрепал пацана за плечо. – А мне лейтенанта мало – я вон, уже щас учиться иду. Давай на спор? – протянул руку. – Если я до Вены меньше чем майором дойду, ты мне – поджопник, а если ты не лейтенантом – я тебе.
Пацан прыснул – открыто, весело, как раньше.
– Спорим! – пожал руку.
– Петь, разбей, – попросил я Калюжного.
– А я шо? Я тож хочу спорить, – ухмыльнулся он. – Только не знаю, по какой части расти – по морской или сухопутной. На суше-то пока поменьше ценят.
Посмеялись.
– Мичман-ефрейтор – своего рода аномалия, – заметил я. – Как думаешь, Коль, сколько таких во всей армии?
Мы с Колькой рассмеялись, Петро расправил плечи и приосанился:
– На суше останусь. Там-то из мичманов не разжалуют – нету полномочий.
* * *
В бухту вошли на закате.
Солнце садилось за дальний мыс – Калюжный сказал, там Херсонесский маяк. Спокойная, гладкая вода в бухте отражала розовое небо. Корабли стояли на рейде – эсминцы, крейсера, катера. Один большой, с побитой надстройкой, у дальнего причала – Калюжный долго на него смотрел, потом сказал тихо:
– Жива «Червона» моя. Побитая, а жива. И отвернулся, чтоб мы не видели лица.
Бойцы стояли у борта. Колька – рядом со мной. Калюжный – с другой стороны. Хасанов, Гонтаренко, Владимир – за спиной. Внизу, в трюме – Сашка, которого вынесем последним, на руках, и похороним тут, в этом городе, у моря, которое он успел увидеть.
Город приближался. Белый, золотой в закате, живой.
– Колька.
– Я.
– Видишь город?
– Вижу, командир. Красивый.
– Запомни его таким.
– Зачем?
Я не ответил сразу. Смотрел на белые дома, на бухту, на флот, на закат. Я знал, что станет с этим городом через девять месяцев. Знал, что от этой красоты останется. Но Колька – не знал. И не должен был знать. Пусть запомнит красивым.
– Красивые города надо запоминать, – объяснил я. – Чтоб было, к чему возвращаться. После войны.
– После войны, – повторил Колька. – А мы вернёмся?
– Вернёмся. И сюда, и в Вену войдём. Всё будет, Колька. Война кончится – и всё будет.
Я в это верил. Потому что иначе нельзя. Иначе незачем держаться. Победа – будет, я знаю это тверже всего на свете.
Нужно просто дойти и довести всех, кого получится.
Тральщик сбавил ход. Впереди – причал, фигуры встречающих. Кто-то махал с берега.
Калюжный положил руку Кольке на плечо. Я – с другой стороны. За спиной стояло отделение. Живое, обстрелянное, своё.
Севастополь встречал нас огнями и закатом.
Впереди была зима. Впереди был штурм, и второй штурм, и третий. Но это – впереди, а сейчас – закат над бухтой, белый город, флот на рейде, чайки, и шестеро живых у борта.
– Швартуемся, – щелчком отправил в воду окурок Калюжный. – Ну че, пошли, мужики.
Тральщик «Симферополь» причаливал к севастопольскому пирсу на закате, а мы шли в трюм, за Сашкой.
Конец первого тома.
