Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц)

– Ха, старший! – ухмыльнулся он. – Салага, в войсках месяца три, а уже – старший!

– Дитятко заигралось в матерого разведчика, но жидко срется в штаны от вражеских тылов, – скучным тоном озвучил я.

Прохоров зашипел, вскочил на ноги. Я поднялся навстречу. Журавлёв равнодушно косился и не вставал.

Поймав выброшенную в мое лицо руку Прохорова, я сделал подсечку и не жалеючи впечатал его рожей в землю, заломав руку.

– Отпусти! – промычал он в землю.

– Товарищ командир, разрешите обратиться, – поправил я и надавил на руку сильнее.

Прохоров ответил матом, я добавил еще:

– В присутствии старших по званию не выражаются.

Не хочу идиота калечить, но лучше прикопать его прямо здесь, потому что без субординации подохнем все втроем. Прохоров мычал, очень аккуратно дергался, но постепенно затих. Я не отпускал. После пары минут тишины о землю срезонировало тихое:

– Товарищ командир, разрешите обратиться.

Отпустив, я сделал шаг назад:

– Разрешаю.

Прохоров встал, аккуратно прижав руку к телу. Второй, неуставной левой, нарочито-размашисто козырнул и издевательским тоном заявил:

– Забыл, товарищ командир.

– Принял, – серьезно ответил я и сел под дерево. – Мы – в жопе, мужики. Перелаемся – сгинем без толку. Предлагаю держаться вместе до возвращения к своим. Дальше, – посмотрел в глаза Прохорову. – Разберемся.

– Жалко Серова, – вздохнул он, отвел взгляд и тоже сел. – Такой мужик был! Настоящий разведчик, – неприязненно посмотрел на меня.

– Не повезло, – подключился Журавлев. – Столько под пулями ходил, а нанизало как жука на спичку.

Похоже.

– Не вернемся – семье не письмо нормальное придет, а голая «похоронка», – я в гляделки с Прохоровым играть не стал, а взялся за вещмешок. – Надо вернуться. Проверка снаряжения, бойцы.

Журавлев тут же сел и взялся за вещмешок. Прохоров помедлил, но спорить не стал. Первым делом – планшет Серова. Я достал из него все бумаги и выбросил. Дальше – его же вещмешок. Так, тол… немножко пошуметь хватит. Паек…

– Ну не так плохо, – оптимистично заявил я, когда мы закончили инвентаризацию. – С этим можно работать.

– Тоннель до наших пробьем? – указал на шашку Прохоров.

– Метафорически, – серьезно ответил я и расстелил карту. – Значит так. Назад идти не вариант – это уже выяснили. Идем дальше в тыл – в леса. На Антоновскую дорогу, – указал. – Там есть лес большой, до Цыбулевки. Там – смотрим. Если получится, идем к морю.

– К морю?

– К Одессе. Там наши держат периметр – проще пройти.

Журавлёв кивнул. Прохоров поиграл желваками, но снова не стал спорить.

– Пока идем, будем шуметь, типа отвлекающие маневры. В лесу они нас хер найдут, а если будем шуметь много, они вообще решат, что нас – много, и на лес от греха подальше забьют совсем. Им щас за партизанами бегать не с руки – наступление готовят, нервы и ресурсы на пределе. Чем больше нашумим, тем нам самим потом отступать легче будет. Приоритет – артиллерия.

– Че такое «приоритет»? – спросил Журавлев.

– Это как «главнее», – объяснил Прохоров.

– Вопросы и предложения, мужики? – поднял я взгляд от карты.

– Да хороший план, командир, – вдруг ощерился Журавлев. – Настоящая работа. У меня ж дед – пластун, рассказывал как горцев по «зеленке» тамошней гонял. А я тут лавочников румынских в полыни по пояс режу. Тьфу! – сплюнул, метко попав в ползущего по своим делам жука.

Прохоров пожал плечами и промолчал.

– Тоже заскучал, – признался я Журавлеву. – Одна окопная война с маневрами и никакой тонкой работы.

Он улыбнулся шире.

– Ну все тогда, – я аккуратно свернул карту, посмотрел на часы, поймав немножко лунных лучей сквозь кроны. – До рассвета три часа. Тимофей, отбой. Антон, через час меня разбудишь, – начал искать место без корней.

Прикинув, что так я просплю один час, а он – два, Прохоров ответил:

– Есть.

Глава 17

С рассветом лес посветлел. Сосны высокие, между ними – ольха и осина, кое-где – молодой дубняк. Подлесок густой. Хорошо для пряток. Дежуривший последним Журавлев нас разбудил, мы попили воды, пожевали галет, проверили снаряжение и пошли.

К Антоновской дороге мы вышли через два часа. Залегли в сосняке метрах в семидесяти от дороги. Сама дорога – грунтовая, разбитая, в колдобинах. По обочинам – заросли репейника и крапивы. Хорошо для засады.

Прохоров остался на месте, залег с ППШ в густые кусты. Журавлёв ушёл сто метров вперёд по дороге, тоже залёг. Я – между ними, в пятидесяти метрах от полотна. Ждали.

К десяти утра я услышал вдалеке скрипы колес, хрипы лошадей и разговоры. Вскоре из-за поворота появилась вражеский конвой: две большие, накрытые брезентом подводы. Каждую тянула двойка лошадей.

Посмотрел в бинокль. Под брезентом – правильные очертания мешков и ящиков. Охрана…

Двое на передней повозке. Оба в форме, с винтовками, один с поводьями, другой – курит. На задней – то же: возница и охранник. И пешком, по обочинам, ещё шестеро – четверо справа, со стороны леса, двое – слева, там степь. Командир – впереди колонны справа, с планшеткой.

Десять человек.

Я показал Журавлёву пальцами. Он кивнул издалека и пополз предупреждать Прохорова.

С тремя бойцами расстрелять десятерых на марше – сложно, но если сразу убрать командира и пешую охрану станет попроще. Возницы и охрана повозок к моменту реакции будут уже под прицелом.

Я рукой подал вернувшемуся Журавлеву знак приготовиться. Колонна подходила. Командир – впереди, прекрасно мне виден, метрах в шестидесяти. Винтовка – на плече, расслаблен, что-то с улыбкой рассказывает контингенту.

Я опустил руку – теперь Журавлев выстрелит сразу за мной – я прицелился, сделал вдох, выбрал ход, нажал. Винтовка рявкнула, ударила в плечо, я передернул затвор и

Винтовка ZB ударила почти бесшумно по меркам боя – выстрел, отдача, передёрнул. Командир еще падал, а я уже искал второго. Параллельно заработал Журавлёв – двумя выстрелами подряд снял двух пеших справа, а пока он перезаряжался между первым и вторым, я добрал оставшегося. Прохоров – ППШ – длинной очередью прошёлся по дальней стороне колонны.

Через десять секунд с моей первой пули с охраной было покончено. Возницы в подводах развернулись. У одного – винтовка на коленях, не на плече, и он успел поднять. Я снял его до того, как он навёл. Второй возница попытался разворачивать лошадей – выскочил с подводы, побежал в кусты. Журавлёв снял его в спину.

Охранники подвод – один из них спрыгнул в кювет, попытался стрелять. Прохоров его прошил очередью. Второй – молодой совсем, тощий – бросил винтовку и поднял руки. Завизжал что-то на румынском. Я выстрелил.

Тишина.

Я приподнялся, биноклем посмотрел на противоположную обочину. Лежат, не двигаются.

– Идеально! – выставил оценку, и мы пошли к подводам.

– Ну-ка, че там нынче враг возит, – довольный Прохоров запрыгнул на первую.

Ящики с патронами, винтовочные, румынские. Хорошо. В мешках – сухпай, крупы, немного немецких консервов.

– Слабо усатая гнида своих шакалов кормит, – оценил Журавлев.

Во второй подводе – тоже патроны, а под ними, в ящике…

– Красота какая! – присвистнул Прохоров.

ZB-30. Ручной пулемёт, чешский, на сошке. С двумя магазинами и патронами россыпью в коробке.

– Надо брать и часть веса сразу пускать на дело, – заявил я. – Антон, вижу – не отдашь, – указал на пулемет.

– Не, у нас с ним любовь с первого взгляда! – добровольно вписался таскать тяжесть Прохоров.

Журавлев весело подмигнул.

Вытряхнув прямо на дорогу пару мешков, мы быстро набили один консервами и галетами, туда же я бросил большую флягу с водой – наши полны, недавно наткнулись на ручей, но когда следующий раз наткнемся? Второй…

– Нахера? – удивился Прохоров.

– А ты как думаешь? – огрызнулся я, продолжая запихивать комплекты вражеской формы. – В темпе, щас еще смертничков подвалит!

Пока мужики запихивали пулемет с магазинами и патронами в один ящик, я выпотрошил командирский планшет и потратил «эфку» на минирование трупа. Потом мы подхватили добычу и унесли в лес. Не углубляясь, потопали по ходу движения, остановившись в полусотне метров.

– Щас подъедут, – выдохнул я, оперевшись на колени. – Скопятся, гранату подорвут, ты по ним оба магазина, – проинструктировал валяющегося пластом Прохорова.

Он вяло шевельнул ладонью, и это хватило.

– Мы с тобой как в тот раз, – переключился на Журавлева. – На втором магазине, если надо – гранатами. Сначала я. Ты – вторую, по разбежавшимся.

Журавлеву хватило сил ответить:

– Есть.

– Давай, лось, пару пачек с собой, а остальное бросаем, – указал я ему на пулеметный ящик и отошел ближе к дороге, с биноклем улегшись ждать.

Минут через пять из-за поворота выбежала колонна – человек двадцать. Совсем что ли в тылу расслабились?

– Сюда, – подозвал я своих.

Прохоров лег туда, куда я показал – за камень, рядом с которым рос очень перспективный куст. Журавлев – рядом со мной.

– Из лагеря, – сказал я. – Быстро бежали, выдохлись. Ждем.

– А если сразу лес начнут прочесывать? – спросил Прохоров.

– Придумаем че-нибудь, – отмахнулся я.

По мере поступления проблемы решать надо.

Колонна подбежала к подводам, увидела трупы. Заметались. Командир принялся отдавать приказы, и как только он поднял руку, чтобы указать на лес, рядом с ним рядовой перевернул труп командира-предшественника.

Рвануло, и мы тут же открыли огонь, успев неплохо реализовать растерянность противника. Увы – она не вечна, и румыны залегли за телегами и в канаву. Промазав по ближайшему, я не стал перезаряжать:

– Давай! – выдернув чеку, бросил гранату, постаравшись попасть за телегу.

Получилось плохо, но немножко румынов прыснуло в сторону. Журавлев бросил гранату в них, сработала первая, а перезарядившийся Прохоров добавил из пулемета на весь магазин.

Пулемет еще стрелял, а мы с журавлевым уже подскочили, подхватив раздувшиеся вещмешки, и два облегченных за счет этого мешка обычных. Добив магазин, Прохоров схватил пулемет за ручку, и мы втроем ломанулись вглубь леса.

К полудню мы отошли от дороги километров на пять. Старый лиственный массив – дубы, ясени, в подлеске орешник. Очень густой. Тут нас не найдут.

Сделали привал в лощине. Мы с Журавлёвым проверили имущество, Прохоров валялся без сил. Пулемет донес отлично, а ППШ у него на середине пути забрал я. Первым делом мы набили магазины пулемета и обоймы винтовок, завернули ППШ в тряпицу – нет патронов – и уже втроем, медленно и вдумчиво, почистили пулемет, потому что никто не умел. Справились.

– Консервы тяжелые, сперва их, – отдал я лучший из возможных приказов, и мы налегли на сосиски и тушенку.

– Ух, мля, – расстегнул ремень Прохоров.

– Это че, персики? – нашел десерт Журавлев.

«Жирными морскими зверьми тюленями» растянувшись на земле, мы тяжело дышали. Живы. Хорошо.

* * *

К противоположному краю леса мы вышли к сумеркам. Лежа в кустах, я рассматривал в бинокль расположенный в паре сотен метров, в низине, полупостоянный лагерь врага. Пять-шесть больших палаток, две полевые кухни, конюшня, телеги под навесом. По периметру – редкий заборчик из жердин. Часовые на воротах – двое.

Пара палаток отличалась. Одна – поменьше – штабная, примерно в центре лагеря, нам не интересна. А вон та, чуть не доходя до середины, с противоположной нам стороны, другая, побольше, с двумя часовыми на входе и с широким подъездом, где прямо сейчас с телеги сгружают ящик. Склад БК.

Убрав бинокль, я задумался. Авантюра такая, что за нее меня бы уволили из армии – по слабоумию. Но так, сука, вкусно и красиво выглядит в голове… Риск. Огромный, глупый, ненужный.

Вернув бинокль, посмотрел еще, выбирая остатки последних светлых минут сегодняшнего дня. Увидев все, что нужно, горько вздохнул и пошел к своим. Авантюра! Идиотизм! Сам сгину, и мужиков положу!

– Итак, бойцы, – я подсел к ним.

Прохоров не торопясь, смакуя, откусывал от насаженной на нож половинки персика, дремавший Журавлев открыл глаза.

– Рядышком относительно крупный лагерь врагов. Караульная служба в нем несется надлежащим образом. Почти в центре – красивая палаточка с БК.

– Надо брать, – заявил Журавлев.

– Ох, надо, – вздохнул я. – Хочется и колется. Буду честен, мужики – тут или пронесет, или нет.

– Надо играть, пока идет, – хлюпнул персиком Прохоров.

– Значит единогласно, – кивнул я.

Дурак.

– Одевайся, Тимох, – вытряхнул из мешка форму. – По темноте не узнают.

На чистую наглость и удачу рассчитывать – последнее дело.

Мы оделись, Прохоров заржал:

– Вылитые фашисты!

Защелкнув ремень, я начал инструктаж:

– План такой…

Бойцы покивали.

– Двинули, – скомандовал я.

Оставив Прохорова с пулеметом лежать за нами – больше для успокоения, чем ради нужды – мы с Журавлевым по аккуратно, через кусты и тень сосен, спустились в низину и на полусогнутых, немного трепая румынскую форму кустами, направились к лагерю.

Тыл. Спокойствие. Здесь и эха того, что случилось вчера ночью и утро не слышали – по крайней мере, я на это надеялся. Без происшествий добравшись до забора, мы с комфортом пролезли между жердей и по вони поняли, что я не сошел с направления: мы за палаткой-сортиром.

Адреналин бил в голову мощнее, чем запах, но я смог заставить себя спокойно идти по лагерю. Тимоха шел рядом. Кое-где горели керосинки, и было тяжело заставлять себя шагать прямо через круги света. Вокруг – разговоры, смех. То же самое, что у нас, но на вражеском.

Не суясь в центр, мы прошли полукруг по «переулку» между палаток, и я достал свою последнюю «эфку». Тимофей повторил. Медленно, тихо, почти не дыша, я вырвал чеку и дал время Журавлеву повторить. Зажмурившись на долю секунды, я сморгнул пот и высунулся из-за палатки. Подъезд – как на ладони. Почти синхронно замахнувшись, мы с Тимохой отправили гранаты в черный зев склада.

И тут же – резкий, на максимальных оборотах, рывок между палатками в сторону забора.

Один…

Я перепрыгнул через колышек палатки.

Два…

Ударом локтя вмял выглянувшему в проход румыну нос в череп.

Три…

– Ща! – заорал я Тимофею и высоким прыжком перемахнул через забор.

Он прыгнул следом, и за спиной раздался двойной взрыв, переросший в частую череду прежде, чем отброшенные взрывной волной мы не шмякнулись в кусты.

– Не лежать!!! – постарался я перекричать гул в собственной голове и пополз вперед, не чувствуя царапающих лицо и ладони веток.

За спиной ревело, свистело и грохотало, мы ползли, со всех сторон на землю падали куски того, что было лагерем. Столько возможностей померить – и ради чего?

Гул в голове стал тише, я услышал непрерывной рекой льющийся мат Журавлева, поднялся на полусогнутые и устремился к деревьям, на ходу выцарапывая из кобуры трофейный «Люгер» – с этой стороны в лесочке у румынов секрет, мне повезло увидеть его смену.

Нырнув в лес, я перекатился за ствол дерева, чувствуя, как благодарная спина перестает ждать шальной осколок. Не ждать – дальше, между деревьями.

– A sta! – закричал мне темный силуэт спустя пять метров бега.

Я выстрелил и быстро нырнул вправо. Винтовка рявкнула, пуля звякнула о камень где-то рядом, я выстрелил трижды – на вспышку. Журавлев из винтовки – туда же.

– Всё! – выдохнул я. – Дальше! – в свете второго за два дня зарева детонирующего БК побежал вглубь леса.

Лесом мы бежали минут десять без остановки. Я несся, не глядя по сторонам. Журавлёв – почти рядом.

Через двадцать минут мы без сил рухнули в ложбину, где нас ждал Прохоров:

– Ну, мужики, – он замолчал. – Мож до Берлина сразу рванем?

Я сипло гоготнул и закашлялся.

Живой.

Повезло.

* * *

Вышли с рассветом, а к полудню добрались до лесной грунтовки. Ее перерезала речушка метра в полтора шириной. Через глубокий овраг русла шел широкий деревянный мост на паре деревянных опор. На том берегу – пост с парой курящих румынов.

– Ну че, на более тола у нас и не хватит, – не смутился я малости диверсии. – Снимаем этих, быстро подрываем и идем дальше.

Два выстрела. Третий, страховочный, от Прохорова, не потребовался, и он привычно залег с пулеметом. Хитрый я отправил Журавлева минировать опору, а хитрый он в холодную воду не полез – заминировал, свесившись с полотна. Пока он это делал, я обшарил трупы часовых. Ничего стоящего, но Прохоров на марше умудрился посеять нож – я взял для него новый. На наш берег вернулся аккурат к моменту, когда Журавлев запалил шнур и изо всех сил рванул ко мне.

Бахнуло, опору разнесло, балки и доски обрушились в воду. Куски разлетелись метров на тридцать – мы с запасом успели скрыться за деревьями.

– Хорошо, – сказал Прохоров.

– Хорошо.

– А они не услышат?

– Услышат, ты че? – удивленно посмотрел я на него. – Вперед!

Мы пошли. Дальше – в глубину леса, на юг. К тому, что Серов в карте назвал большим лесом до Цыбулевки. Пройдя сколько смогли, мы встали на ночевку. Я назначил себя дежурить первым. Сидя липой, я слушал ночной лес и думал.

Минус один лагерь с приличным запасом БК. Конвой – под два десятка убитых. Склад до этого – тоже считается. Мостик считать не будем – это так, чтобы тол не таскать. Это уже не разовая диверсия, а неплохое начала рейда по тылам. Придется стягивать людей, подвозить БК, а значит кому-то где-то на передовой стало легче. Легче будет и отступать. Не сильно, но даже это спасет кому-то жизнь.

Главное – свою на кураже не положить.

Глава 18

Спустя три дня после моста, по пути расстреляв еще пару подвод (неплохо пополнили запасы) и одну пешую маршевую колонну на два десятка человек, мы вышли к деревне. Утро, редкий туман стелился над землей. Деревенька – десяток-полтора хат, по обе стороны проселка. Колодец посередине, церквушка с обломанным крестом, два дворовых пса, лениво лающих в нашу сторону. Жизни почти не было – это всегда видно по трубам. Здесь дымила всего парочка.

Мы залегли в лесу метрах в двухстах. Я в бинокль рассматривал.

– Нет румын, – сказал я. – Лошадей под навесом не вижу. Колонна не стояла.

– А вдруг по хатам?

– Тогда были бы часовые и хоть какое-то движение, – ответил я.

– Логично.

Прохоров с пулеметом остался на месте. Я и Журавлёв пошли в деревню. По-нашему – не в форме румын, в шинелях своих, но без знаков различия. Если местные нас примут за партизан или за разведку – хорошо. Если за дезертиров – ну, пусть так.

Первым делом мы постучали в дом с живой трубой. Открыла бабушка – худая, в чёрном платке, лет шестидесяти. Лицо без выражения. Посмотрела на нас, посмотрела на лес за нашими спинами, посмотрела снова.

– Здравствуй, мать.

– Здравствуй, сынок. Еды нет.

– Нам не надо, мать, – улыбнулся я. – Наоборот – с гостинцами к тебе.

Журавлев протянул пару банок сосисок.

– Храни вас Бог, – перекрестив нас, она взяла.

– Спросить хотели.

– Спрашивайте, – кивнула бабушка.

– Румыны были?

– Были. Давно, а нынче нету – второй месяц, считай, не видели.

– А где ходят?

– На Тарутино да на Кодыму. Тут не ходят. Большак в восьми верстах, по нему и едут.

Я кивнул.

– А ещё людей в деревне сколько?

– Шесть дворов жилых. Старики да бабы. Молодых – в эвакуацию, ещё в июле.

– А мужики какие есть? – спросил Журавлёв.

– Один Ефимыч есть. Старый, но ходячий. Охотник. У него у одного ружье, он по куропаткам ходит.

– А где живёт?

Она показала рукой – последний дом по правой стороне.

Я поблагодарил, и мы пошли.

* * *

Ефимыч нашелся во дворе. Колол дрова. Лет ему было хорошо за шестьдесят, может, и за семьдесят – сухой, жилистый, с белой бородой по грудь. Тулуп нараспашку, под ним – линялая рубаха. Видел нас издалека – не удивился.

– Здорово, дед.

– Здорово.

– Сядь, поговорим.

Он отложил топор. Сел на чурбак. Мы с Журавлевым сели на брёвна напротив.

– Бабка сказала, охотник.

– Охотник.

– А по каким местам ходишь?

– А по всем. К Тарутино ходил, к Кодыме, к Антоновке. Зайцы в этом году плохие, лисы вообще не идут. Но и без них не помру.

– А румын часто видишь?

– Бывает. По дорогам ездят, по большаку.

– А по лесу?

– По лесу не лезут. Лес – наш.

Я улыбнулся.

– Дед.

– Чего.

– Мы из армии. Идём к Одессе. Нужно через леса, мимо их колонн. Можешь подсказать дорогу?

Он смотрел на меня. Долго. Я заметил, что у него один глаз чуть мутнее другого – может, бельмо. Но взгляд был острый.

– Сколько вас?

– Трое.

– А мы недавно слышали – под Антоновкой полыхало.

– Полыхало.

– Это вы?

– Мы.

Дед хмыкнул. Снял шапку, почесал лысину. Надел обратно.

– Хороши.

– Стараемся.

– Я доведу. Не до самой Одессы – туда далеко, я столько не пройду. Но через лес, до Цыбулевки – доведу. А там у меня кум. Он дальше укажет.

– Спасибо, дед.

– Не за что. Своих я доведу всегда, – он сплюнул на пожухлую, выцветшую траву.

– Нам бы в баньку, – попросился я.

– В баньку вам надо, – ухмыльнулся дед. – А то на чертей лесных похожи. Воды натаскать придется.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Но отработать придется, – добавил дед. – Себе-то я дров наколол, а вы – вон к той хате идите. Там друг мой живет, сам колоть не может уже. Бабка моя к нему ходит, помогает, но дрова я колол. Сегодня не успею – собираться надо.

– Сделаем.

К полудню мы с Журавлёвым перекололи все, что нашлось во дворе друга Ефимыча. Прохоров натаскал воды в баню и остался приглядывать за дорогой – мало ли. Закончив, перекусили трофеями, не забыв поделиться с хозяином дома. Он с палочкой сходил куда-то вглубь хаты и выдал нам неоговоренную награду – фляжку с самогоном. Я ее тут же убрал поглубже – пригодится, но уж точно не пить.

Баня Ефимыча тем временем нагрелась, и мы по очереди смыли с себя многодневный слой грязи, пота и крови. Сразу же расхотелось куда-то идти, хотелось сидеть на завалинке, глядя в никуда и просто отдыхать. Нельзя, но мы все равно грустно смотрели на то, с какой скоростью Ефимыч закинул в свою котомку кусок сала, краюху хлеба и пяток картофелин:

– На вас не беру, вы молодые.

Да, добывать умеем.

* * *

Лесом мы шли до сумерек. Дед знал пути, которых нет на карте – звериные тропы, охотничьи переходы. Шли быстрее, чем сами по компасу. К темноте мы прошли километров двадцать.

В одном месте дед остановился. Поднял руку.

– Слышишь?

Я прислушался. Где-то впереди, в лесу – что-то. Не голоса, не шум. Слабый звук – металл о металл, ритмично.

– Кто-то идёт.

– Не идут – стучат.

– Где?

– На поляне впереди. Метров за двести. Маленькая поляна, я её знаю – сам там костры жёг. Подойдём?

– Тихо.

Мы пошли. Прохоров с пулеметом – на изготовку. Мы с Журавлевым – с винтовками. Дед свою старенькую одностволку даже с плеча снимать не стал – от его дроби на таком расстоянии толку мало.

Метров за пятьдесят я поднял руку и лег. Журавлёв пополз вперёд, я – за ним. Прохоров – сзади, прикрывал. На поляне – двое. Сидели у небольшого костра. Один – в гимнастёрке без шинели, в сапогах, ремонтировал что-то – то ли подмётку, то ли пряжку, постукивал камнем. Второй – в шинели, лежал у дерева, прикрыв глаза. У осваивающего первобытное орудия труда рядом – мосинка. У лежащего рядом – ППД.

– Наши, – тихо сказал я.

– Точно?

– Гимнастёрки, форма. Не румыны.

– Может, дезертиры.

– Может. Но скорее – окруженцы. Если б дезертиры – сидели бы тише, костёр не разжигали.

– Подходим?

– Подходим. Тихо. Журавлёв, прикрывай.

Я встал, шагнул из кустов на поляну. Тихо, чтоб не напугать.

Тот, что ремонтировал, поднял голову. Увидев меня, он отбросил камень и дернулся к винтовке.

– Стой, – сказал я громко. – Свои.

Он замер. Винтовку не схватил, но и не убрал руку.

– Кто такой?

– Сидорин. Младший сержант, 25-я Чапаевская. Со мной двое. Идём из тыла к Одессе.

Тот, что лежал, открыл глаза. Сел медленно.

– К Одессе?

– К Одессе.

– А мы из Дербентской дивизии. Что от неё осталось. Сержант Дорошенко. Со мной красноармеец Сосновский.

– Сколько вас?

– Двое. Третий помер от ран четыре дня назад. Похоронили там, где был.

– Херово.

– Угу.

Я повернулся к лесу:

– Журавлёв, Прохоров. Подходим.

Они вышли вместе с Ефимычем – деду приказы не нужны.

Дорошенке было лет тридцать. Плотный, широкоплечий. Волосы тёмные, борода трёхдневная. Глаза карие, спокойные. С Полтавщины, с характерных говором. С ППД обращаться умеет – я спросил.

Сосновский – молодой, лет двадцати двух. Городской, из Сызрани. Брился еще в составе дивизии, а теперь оброс рыхлой, клочной щетиной – у таких людей нормальная борода не растет. Вид в целом – остаточно-интеллигентский, потому что успел хлебнуть горя.

– Откуда идёте? – спросил Дорошенко.

– С августа в окопах под Одессой. Три дня назад нашу группу разбили в тылу, командир погиб. Уходим.

– А мы под Тирасполем попали. С двадцатого августа выходим. Полтора месяца уже.

– Полтора?

– Полтора. То в лесах прятались, то у местных, то снова в лесах. Один раз чуть в плен не попали, чудом ушли. Третьего нашего, Алёшу, тогда и ранило. Так и не выходили.

– Сколько вас исходно было?

– Семь.

Я молчал. Пять из семи – за полтора месяца. Эти двое выдержали. Можно брать.

– До Одессы с нами пойдете?

– Пойдем. У нас приказ к своим выходить, – ответил сержант.

– Мы по пути партизаним, – признался я. – Много шумим.

– Та мы тоже не гуманисты, – не смутился он. – Да, Петь?

– Дали фашистам просраться, – кивнул Сосновский.

– Добро пожаловать в отряд, бойцы, – я посмотрел в глаза Дорошенко.

Он спокойно кивнул:

– Спасибо, командир.

Не по уставу, но какой у партизан устав?

* * *

Пятеро бойцов и дед – уже нормальная сила, но сначала нужно проверить новичков, и я не про медосмотр: наши консервы с таким аппетитом уписывают, что сразу видно бычье здоровье.

– На большаке щас румыны, – поделился Дорошенко.

– Знаем, – кивнул я. – Мы через него не пойдем, мы по лесочку.

– А вы как вообще полтора месяца протянули? – спросил Журавлев. – Смотрю – даже не шибко схуднули.

– Я силки ставить умею и вообще охотник, – ответил Сосновский. – Батя всю жизнь в лесу, научил меня. Ну и такое же пару раз находили, – показал банку с сосисками. – А че если на большаке колонну встретим?

– По ситуации, – ответил я.

– Колонну с пленными, – испытующе посмотрел на меня Дорошенко.

– Знаешь че-то? – оживился я.

Если есть возможность выручить хоть немножко наших, наши брать.

– Под Тарутином неделю назад видели конвой, – ответил Дорошенко. – Вроде бы в эту сторону шли. Мы – лесочком, напрямик, а они – по дороге и конвоем.

– Медленные, – кивнул я. – Дед, слыхал чего?

– Слыхал много, да не о том, – пожал плечами Ефимыч.

Ясно.

– Ладно, – хлопнул я ладонями. – Идём на юг, через лес. По дороге смотрим. Если будут пленные – попробуем.

– Командир, а оно того вообще стоит? Поляжем и мужиков подставим, – заметил Сосновский.

– Риск есть, – ответил я. – Но нас пятеро, у нас пулемет, автомат с половиной магазина, винтовки и гранаты. А главное – у нас есть мозги, и мы не полезем туда, куда лезть заведомо не надо. Еще вопросы?

Не было.

* * *

Дед повёл нас южнее. Через двое суток мы прошли ещё километров сорок. Местами шли быстро, местами – ползком, потому что близко к большаку. Один раз обошли румынскую колонну в трёх километрах в стороне – дед услышал шум первым. Слишком большая оказалась, даже для нас.

К концу второго дня дед остановил группу и сходил в деревеньку рядом на разведку. Вернувшись, прислонил ружье к дереву, сел на большой корень:

– Завтра по полудню большак пройдёт колонна. Кум мой передал – вчера видел, как из Тарутино гонят. Пленных красноармейцев. Точно сколько – не знаю, но человек тридцать-сорок. Охраны – дюжина с лишним.

Я посмотрел на часы:

– Десять-двенадцать часов, получается. Где лучше встретить? – посмотрел на Ефимыча.

– На пятой версте от хутора. Большак сужается, между двух холмов. Дорога одна – не объехать.

– Звучит идеально, – оценил я. – На рассвете идем смотреть.

К рассвету мы были на месте. Мы с Журавлёвым в бинокль рассматривал большак. Два холма – правый повыше, левый пониже. Между ними – дорога метров на сорок, потом снова выходит на ровное. Кусты по обочинам – густые. Деревья по холмам – сосны.

– Прохоров, с пулеметом на правый холм, – принялся расставлять людей я. – Журавлев – на левый, бить по охране впереди и сзади. Дорошенко – со мной, в кустах вон тех, – указал на дальний край обочины. – Сосновский – вон туда, чуть дальше, для подстраховки.

– А че не с вами? – спросил он.

Потому что на вчерашних тестовых стрельбах в лесу ты показал, что нихрена стрелять не умеешь, и лучше посадить тебя туда, где ты не помешаешь.

Отвернувшись от бинокля и повернувшись к новичку, я объяснил:

– Потому что кто-то должен прикрывать оттуда.

– Понял, – отвел он взгляд.

Я посмотрел на Ефимыча:

– Дед, тебя куда-нибудь поставить?

– А поставь, – ухмыльнулся он. – Все равно в могиле одной ногой, а так хоть по фашистам пальну разок.

– Разок не надо, надо побольше, – улыбнулся я. – Вон в тех кустиках хорошо будет, – показал. – Кто-то там по-любому залечь захочет, когда начнется.

– Само то для старушки моей, – погладил ружье дед.

– Прохоров, – повернулся к пулеметчику. – Работаешь по флангам. По удобному в приоритете, – подумав, я спросил. – Понимаешь, что будет?

Пожевав губами, он отвел взгляд:

– Могу кого-нибудь зацепить.

– Сигналом начать будет мой крик «Ложись», – продолжил я. – Задержка – одна секунда. Это много, Антон.

– Да хер с ним, командир, – поморщился он. – Че, заднюю давать теперь что ли? Фашисты мужиков все равно в лагерях сгноят, а так… – он махнул рукой.

– Хер с ним, – согласился Журавлев.

– Хер с ним, – кивнул Дорошенко.

Сосновский промолчал, дед уселся на камешек, стянул сапог и перенадел толстый, вязаный шерстяной носок.

– Ну все, по позициям, – скомандовал я.

* * *

Колонна показалась в начале одиннадцатого. Раньше, чем мы ждали. Сначала вдалеке появилось облачко дорожной пыли, затем – люди. Впереди – тройка румынов, за ними, метрах в двадцати – колонна наших человек в тридцать. Мужикам плохо – который день идут без нормальной жратвы и в неизвестность. Исхудать не успели, но изможденные и потрепанные. Рядом с колонной, слева и справа – по пять конвоиров. Позади колонны – еще четверо. Интервал до колонны такой же, метров двадцать. Всего – семнадцать конвоиров.

Колонна подошла ближе, и я в бинокль смог разглядеть форму одного из передней тройки. На плече – такая же нашивка, как у мертвого ОУНовца там, в секрете. Сука.

Я моргнул. Снова посмотрел в бинокль.

Ладно.

Когда колонна пошла между холмами, я выдернул чеку гранаты и заорал:

– Ложись!!!

Граната ушла в замыкающих – от них до колонны метров двадцать, и часть осколков впитают они.

После утомительного марша среагировать на команду успели не все – часть мужиков бросилась лицом в дорогу, другие – замешкались. Граната еще не взорвалась, а я уже выстрелил в ближайшего румына слева от колонны. Пулемет заработал одновременно со взрывом, скосив передних конвоиров. Передергивая затвор, я краем глаза увидел, что с замыкающими покончено и выстрелил в другого «флангового» – он пытался понять, куда целиться.

С той стороны работал Журавлев, а Дорошенко рядом со мной успел дважды промазать. Прохоров перевел огонь, помогая Журавлеву короткими очередями. Я снял третьего с нашей стороны, Дорошенко наконец-то попал в четвертого, а пятый попытался убежать вперед. Куст рявкнул крупной дробью, и румын улетел через дорогу.