Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 38 страниц)

– Жив? – спросил я.

– Жив.

– Молодец.

Где-то сзади, у пулемётного окопа, кто-то закричал. Не с болью – с какой-то злой, бессильной хрипотой.

* * *

Вместо левой ноги у Дзюбы свисал пропитанный кровью обрывок штанины. Он был жив и тихо стонал. Под левую руку его нес Калюжный, под правую – Усенко.

– Ниче, главно жив остался, – подбадривал Калюжный Дзюбу. – Зараз до хаты вернешься, корову купишь, порося, бабу заведешь…

– Красота! – поддакнул Усенко.

Я смотрел троице вслед. Через пару ячеек дальше, напротив, стоял боец по фамилии Загоруйко – недавно узнал. Он с неподвижным лицом провожал Дзюбу взглядом, и мне показалась, что я вижу в его глазах зависть.

Я отвёл взгляд и пошел на призыв Гарика – нужно помочь разобрать остатки пулеметной позиции. Через пять минут мы выкопали первого. Молодой, лет двадцати трёх, без правой стороны лица. Я не запомнил, какой была левая. Когда его положили на брезент, я увидел сапоги – стоптанные, но аккуратно зашитые.

Второго звали Семёнов – узнал, когда мы его уже почти выкопали. Он был наполовину придавлен брёвном от наката – мокрая глина просела, бревно проваливалось, и ему передавило грудь. Лицо целое. Глаза смотрят в окрашенное рассветом небо.

Я отошёл, отёр руки о траву. Ладони пахли чужой кровью и мокрой глиной. Кравченко я в этот день я не видел до самого вечера. Когда увидел – он шёл по позициям, осматривал, говорил с командирами отделений. Прошел мимо нас, выбрался и пошел к бывшей пулеметной точке. Остановился. Посмотрел. Вернулся и пошел дальше – через минуту я услышал, как он у соседнего окопа заговорил с Куликом. Тихо. Я не слышал слов, но интонация была – не выговор. Не похвала тоже. Сухой разбор.

Я облокотился на бруствер. Посмотрел через поле.

Поле было пустое. Только пять или шесть тёмных пятен лежало впереди.

– А ты знал, что это – даже не немцы? – спросил я Сашку.

Он очумело посмотрел на меня.

– Румыны, блин! – сплюнул я и пошел искать лужу почище, чтобы умыться.

Глава 5

Степь высохла за сутки. Суглинок превратился в твердую, потрескавшуюся корку, на которой там и тут остались следы сапог. К концу второго дня уже снова надрывались цикады, и солнце стало таким, что в касках кипел воздух. Каску я обвязал тряпкой, и это немного помогло.

Гарик в окопе чинил уже третью пару чужих сапог за неделю.

– Гарик, – спросил его Сашка. – А если бы ты дома сидел, ты б тоже всем чинил?

– А чо мне ещё делать?

– Ну… отдыхать, например.

– Я отдыхаю.

Сашка задумался.

– Странный ты.

– Це ты странный, – откликнулся с другой ячейки Калюжный. – Шоб человек ничого не делал – оно и нельзя. Скукотища.

– А я люблю поспать.

– Спать – то другое, – согласился Петро. – Спать – святое. Но остальное время куды-то девать надо.

Сашка ушел по своим делам, а я остался с Гариком и Калюжным. Со стороны хода сообщения захлопали сапоги. Я повернулся – Бережной. Лицо у него было сосредоточенное, шёл он быстро, и за ним поспевали Кулик и кто-то третий. Новый писарь может?

– Третий взвод! – скомандовал Бережной. – Общий сбор! Ко мне!

Поднялась суета, мы построились, на ходу оправляя одежду. Старшина и Кулик пожевали губами на тряпку на моей каске – не по уставу – но ничего не сказали.

Двадцать пять человек, неровный строй – часть в гимнастёрках без ремней, часть с винтовками, часть босиком. Старшину и взводного это не смутило – сбор внезапный.

– Завтра с утра контратака, = начал инструктаж Кулик. – Третий взвод, четвёртый и первый. Объект – высотка триста двенадцать, её вчера потеряли. Поддержат танки.

– Танки? – переспросил кто-то.

– Танки, – подтвердил Бережной с интонацией, по которой я не понял, шутит он или нет.

Это сразу взбудоражило строй. Я оглянулся на лица – бойцы оживились. Танки в августе сорок первого – редкость, и для пехотинца, который привык, что у противника бронетехника есть, а у нас нет, это очень хорошая новость.

– Ну ниче себе! – присвистнул Владимир.

Бережной поднял руку:

– Сегодня в обед – выдвигаемся в тыловой парк, к танкистам. Знакомиться будем. Кулик распределит, кто с какой машиной идёт. – Он помолчал. – Шинели не надо. Жара. Пилотки, фляги, винтовки.

– А боеприпас? – спросил Калюжный.

– Стандартный.

– Гранаты?

– По одной на бойца. Больше не дали.

– Та шо ж за гранаты в наступлении – по одной?

Бережной посмотрел на Калюжного. Калюжный замолчал.

– Какие есть, – сказал старшина.

– Виноват, товарищ старшина.

– Разойтись. Сбор – через полчаса.

* * *

Дорога к тыловому парку шла через балку, потом через рощицу с низенькими акациями, дальше – через пологий подъём. Жара стояла такая, что фляги опустели на середине пути, и Кулик матерился, что кто-то «с утра не запасся». Я запасся – привычка – но не палился, потому что иначе вода быстро кончится. Калюжный шёл рядом со мной. Без фуражки, в одной пилотке, а пилотка сидела у него боком и жара ему вроде бы не мешала.

– Васько, – спросил он. – Ты танков-то много видел?

– Да, считай, и не видел, – ответил я полуправдой.

Современных не видел.

Он хмыкнул.

– Шо за война такая? Самолеты в небе немецкие, танков у нас тож нема.

– Щас промышленность на военные рельсы встанет, и все будет, – ответил я.

– Дай Бог, – вздохнул Петро.

В место, которое старшина называл «парком», мы пришли к двум часам. Я не ожидал огромного бетонного гаража, но все равно смотрел на пару палаток и навес из жердей и брезента едва ли не морщась. А при взгляде на технику и вовсе захотелось плюнуть и уйти обратно на позицию.

Под навесом стояло четыре «танка» в виде обшитых листами железа тракторов. Что-то о бронетракторах в памяти шевелится и при взгляде на «танки» отзывается.

– СТЗ – 5! – гордо представил нам технику Кулик.

Листы наварены старательно, образуют собой этакий корпус. Неровный, со сваренными швами, с заклёпками. На крышу одного из них приделали что-то похожее на башню – круглую, тоже сваренную из листов, с торчащим стволом. Только ствол был, по-моему, из водопроводной трубы. Покрашенный.

– Це шо такое? – спросил разочарованный Калюжный.

– Такие вот у нас нынче танки, – пожал я плечами.

– Це ж не броня, – заметил он, указав на лист.

Я подошел и постучал кулаком по ближайшему «танку». По виду и звуку – миллиметров пять-восемь стали.

– Винтовка не возьмет, а пулемет на винтики разберет за пару очередей, – вынес я вердикт.

– Румынам усраться хватит, – заявил Бережной.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Из-за ближайшей машины вышел старший лейтенант. Высокий, худой, в комбинезоне поверх формы, с танкистским шлемом в руке. Лицо обветренное, скулы острые, на правой руке – след давней мазутной татуировки, бывает у механиков.

– Юдин, – представился он Кулику и Бережному. – Командир взвода.

– Бережной. – Старшина пожал ему руку.

– Кулик.

– Сколько у вас?

– Двадцать пять.

– Распределим. Кому какая машина – я скажу, – Юдин обвёл рукой свой парк. – Машин у меня четыре. Та, что справа, – настоящая. Т-двадцать шесть. Подлатанный, но танк. Остальные три – НИ.

– НИ?

– На Испуг.

Бережной коротко улыбнулся, часть бойцов и мы с Калюжным посмеялись, оценив ёмкость названия. Танк не настоящий, но страх способен внушить вполне реальный.

– Пушка только на одном из них, и то макет. Деревянная, обшитая железом. Стрелять не будет. Пулемёты на всех трёх – настоящие, ДТ. Сорок патронов в диске. Одна машина пойдёт с танком, по центру. Две другие – по флангам, для устрашения. Ваша задача – идти за машинами, не отрываться, прикрывать огнём пехоты, если кто попробует подбить.

– Принял, – кивнул Кулик.

– Машины пойдут в десяти метрах впереди. Не ближе. Они шумят, – он немного помолчал. – И ещё. Когда увидите, что одна из машин остановилась и не движется – не подбегайте. Внутри, скорее всего, всё нормально, просто двигатель греется, или мотор глохнет. Машина постоит и поедет дальше.

Потрясающе.

– А если не поедет?

– Тогда экипаж выйдет, и мы её бросим. Но это не ваша забота.

– Слушаюсь.

– Завтра подъём в четыре. Атака в шесть, пока солнце низкое и прохладно. Это всё.

Командиры попрощались, Юдин развернулся и пошёл к своему трактору. Кулик повернулся к нам:

– Слышали? Вопросы?

Сашка поднял руку.

– Товарищ старшина, а что, прямо вот эти – и в атаку?

– Конечно! Заодно поле вспашут. Понял, Малявин?

Фамилия у Сашки Малявин, запомнил.

– Еще вопросы? – продолжил Кулик.

Не было.

– Тогда сидим в тени до вечера. Ужин здесь же, у танкистов. Обратно по темноте.

Мы расселись под навесом, прямо на земле. Бережной с Юдиным отошли в сторону, что-то обсуждали – тихо, не разобрать. Я попробовал прислониться спиной к гусенице и с шипением отшатнулся – горячая.

Калюжный сел рядом.

– Васько.

– Что.

– Це ж блеф, считай. Танк один. А три – пугалки.

– Ага.

– А на ком пугалки сработают?

– Зависит от того, кто их увидит.

– Румын?

– Если не очень обстрелянный – сработает. На минуту. На две.

– А потом?

– А потом он подойдёт ближе и поймёт, что это трактор.

– И начнёт стрелять.

– В борт. С пятидесяти метров такая пластинка пробивается из противотанкового ружья насквозь.

Калюжный поморщился, посмотрев на «НИ»:

– Так это ж нихрена не танк.

– Нихрена не танк.

Мы помолчали.

– А зачем тогда?

– А че еще остается? – спросил я, разведя руками. – Либо вообще без ничего идти, либо вот так. Хотя бы от винтовок прикроет, немного времени даст – уже хлеб. Называется – «психологическое оружие». Днем – так себе, кстати. Лучше ночью пускать – тарахтит, лязгает, а видно только силуэт.

– Силуэт похож, – кивнул на «НИ» с муляжом ствола Калюжный.

– Если сверху еще матюгальник какой присобачить, – продолжил я мечтать. – Вообще огонь получится.

– Сирену корабельную, – подсказало Петр. – Уси пересрутся. Може командиру сказать? – кивнул на Кулика и Юдина.

– Сейчас как будто грамотно спланировано, – заметил я. – Раннее утро, солнышко в глаза противнику. Но планы-то под нормальные танки придуманы, а не на подделки. Слушай, – повернулся к Калюжному. – Ты ж мичман, считай – командир. Авторитет есть. Попробуешь?

– А и попробую, – решил Петро, поднялся на ноги и пошел к командирам.

Я сидел и смотрел, как он отдает честь, потом что-то говорит, затем слушает ответ (короткий, и это – плохо), дальше опять говорит – энергичнее, что-то показывая руками – а потом отдает честь и с недовольной рожей возвращается ко мне.

– Не работает авторитет морской на суше, – вздохнул он, сев рядом.

– Работаем с тем, что есть, – пожал я плечами.

* * *

Назад мы шли в темноте, по той же дороге. Жара спала, степь дышала остатками дневного тепла, с земли поднимался запах подсыхающей глины и полыни. В небе – звёзды плотным куполом. Где-то далеко на западе по-прежнему гудело.

Бережной шёл впереди. Я – чуть позади, рядом с Калюжным. Гарик – ещё дальше. Доволен – успел починить какому-то танкисту сапог и получить за это мешочек махорки. Не знаю, как другие, а я в надежность псевдотанков не верил, поэтому пытался подготовить тех, кто в бою будет рядом со мной.

– Наш – который с пулеметом, без пушки. По правому флангу пойдем. Вплотную к трактору нельзя, держимся метрах в десяти за ним. Если встает или глохнет – ложимся и смотрим по ситуации.

– А если её подобьют? – спросил Сашка. – Из противотанкового или ещё с чего?

– Если подобьют – значит, румыны нашли удачную позицию. В лоб на нее не бежим – пытаемся обойти или подползти. Лучше всего забросить им гранату. По парам лучше всего – первый постреливает и отвлекает, другой – обходит.

– Добре! – кивнул Калюжный. – Ежели шо – ты отвлекаешь, а я обхожу.

Не успевший попасть ко мне или Петро пару Сашка взгрустнул.

– Не, ты же целый мичман, тебе суетиться нельзя, – улыбнулся я. – Поэтому обхожу я.

Посмеялись.

* * *

Утром, в половине пятого, мы стояли на исходной. Чёрное-чёрное предрассветное небо над нами начинало синеть с востока, но звёзды ещё держались. Земля была холодная – август-то август, но степь к утру выстывает. Бойцы сидели на корточках по своим местам. Курили, не разжигая – просто держали самокрутки в зубах, потому что курить было нельзя, светиться нельзя, мы прятались.

Машины Юдина стояли в ста метрах впереди, за бугром. С нашей позиции их было не видно, но слышно – они уже работали на холостых оборотах, и звук от четырёх дизельных двигателей был такой, что я не понимал, как этого не слышит противник.

Я стоял рядом с Калюжным. За нами – Гарик и Сашка. Дальше, в той же ячейке, Загоруйко. Я на него косился иногда, незаметно. Загоруйко стоял ровно. Винтовка в руках. Лицо неподвижное. Я не мог понять, что у него в голове, но руки у него снова чуть тряслись – как тогда, во время первого боя. Постараюсь сделать так, чтобы моя жизнь от Загоруйко не зависела.

– В шесть пойдём, – напоминал Кулик, шагая вдоль нас. – Минут через пятнадцать. Сразу за машинами. Не отрываемся, не отстаём.

– Так точно, товарищ лейтенант!.

– Загоруйко. Понял?

– Так точно, товарищ лейтенант.

– Малявин?

– Так точно, товарищ лейтенант!

Кулик прошёл дальше.

– Васько, – тихо сказал Калюжный.

– М?

– Давай о заклад биться, – предложил он. – Румын пересрется на две минуты, – протянул руку.

– А на чо? – спросил я.

– А хоть на кашу.

– На половину каши?

– Боисся? – усмехнулся Калюжный.

– Тебе же лучше делаю, – усмехнулся я в ответ. – Нахер мне голодный напарник?

Посмеялись.

– Две минуты, половина каши, – повторил Петро.

Я пожал руку:

– Меньше, чем две.

Сашка разбил.

Двигатели у Юдина взревели. Не на холостых – на полных. Четыре дизеля одновременно. Звук был такой, что у меня заложило уши, а земля под ногами загудела.

Машины пошли.

Я шёл за правым НИ, как и было условлено, в десяти метрах. Калюжный – слева от меня, в трёх метрах. Гарик и Сашка – на полшага позади. Загоруйко – где-то правее. Машина передо мной была громадная. Снизу-сверху она была не больше обычного танка по размеру, но я смотрел на неё с непривычного ракурса, и казалось, что это огромная серая туша, ползущая по степи в облаке пыли. Пыль стояла плотная – август, сухо, гусеницы перемалывали степную глину в пудру. От пыли слезились глаза, она набивалась в рот и норовила просочиться в легкие. Пришлось повязать на нос и рот тряпку – от пыли помогло, но дышать стало еще тяжелее.

НИ шла со скоростью километров десять в час – для трактора быстро, для пехотинца быстрее, чем нормальный шаг. Приходилось шагать широко, время от времени сокращая разрыв перебежками.

Метров через триста я услышал первые выстрелы. В голове все это время машинально отсчитывал секунды. Восемьдесят три с момента выхода на «ноль» – половина каши Калужного достанется мне, нужно только выжить и поубивать побольше румынов.

Выстрелы – тонкие, далёкие. Пара пуль попала в цель и с обиженным звоном разбилась о сталь. Машина не остановилась. Водитель не сбавлял хода. Просто шёл вперёд, через выстрелы. Пулемёт на крыше его машины ударил – короткой очередью, потом ещё одной. Куда он бил – я не видел, видел только дульный сполох.

– Ниже! – крикнул Кулик откуда-то слева. – Низко идти!

Я согнул колени, пошёл полусогнутым. Тяжело, но безопаснее. Калюжный сделал то же самое. Гарик и Сашка – тоже. Метров через сто пятьдесят я услышал, как кто-то слева вскрикнул. Не громко – короткий выдох с буквой «у». Я повернул голову – один из четвёртого взвода, не наш. Он сел на колени, потом мягко лёг лицом в пыль. Он остановился, но мы – нет.

Машина впереди меня дёрнулась.

Не остановилась – именно дёрнулась. В листе брони, прикрывающем движок, появилась дыра. Огня не было, трактор прошел еще метра три и встал. Действуя по инструкции, мы залегли и стали ждать – вдруг оживет?

Над машиной поднялся дым – тонкий, серый. Двигатель, не пожар. Я надеялся, что не пожар. Из-под брони – открылся люк. Водитель вылез – в шлеме, чёрный весь, с пятном крови над виском. Я понял – его задело внутри. Не сильно, но задело. Он соскочил с машины, упал на четвереньки, вскочил, побежал назад, в нашу сторону. Из-под брони стали вылезать остальные двое, его экипаж. Все живые.

– Кончилась техника, – оценил ситуацию Кулик. – Придется идти по-старинке. Давайте, по двое, аккуратно, вперед. Сидорин, Калюжный – первые.

Не любит меня взводный. Может к старшине ревнует? Из писарей меня Бережной турнул, но я же вижу – любит меня всей свой старшинской душой.

Отогнав ненужные мысли, я пошел. Калюжный – в трёх шагах сзади, прикрывая. Пробежали десять метров, упали. Калюжный – в это время на колене с винтовкой, прикрывал. Я снова поднялся, пробежал ещё десять. Лёг. Прикрывал. Калюжный пробежал. Лёг. И так дальше – короткими рывками, по очереди. Гарик с Сашкой шли так же, чуть левее.

Где-то справа я услышал звук другого двигателя – НИ номер три, та, что шла по центру. Она была ещё на ходу. Хорошо.

Метров за двадцать до румынских окопов мы залегли.

Из окопов били. Не сильно – человек пять, может шесть, на нашем участке. Я видел дульные вспышки, попытался прикинуть позиции. Один – прямо, двое – левее, может быть один – правее.

– Гранату, – сказал я Калюжному и достал свою. – Я брошу прямо. Ты – левее. Гарик с Сашкой – правее. Считаем до трёх. Бросаем одновременно. После взрыва – вперёд.

– Зрозумив.

Я повернулся к Гарику, показал жестом – три гранаты, одновременно. Он понял. Кивнул Сашке.

Я выдернул чеку. Калюжный – тоже. Гарик – я слышал щелчок.

– Раз. Два. Три.

Бросили.

Три взрыва – почти одновременно. Звук еще не стих, а я уже бежал.

Те, кого не задели гранаты, выскочили и побежали. Не все – двое подняли руки, ещё один хотел стрельнуть в меня в упор, но я выстрелил первым, краем глаза увидел, как поднявших руки румын скосила пулеметная очередь в «НИ», и на этом все внезапно кончилось. Окопы – наши.

Калюжный был рядом, тяжело дышал, чёрный от пыли. Гарик – чуть подальше, склонился над мертвым румыном. Сашка стоял в стороне, винтовка в руках, на лице – серое, с разводами от пыли и пота.

– Целы?

– Целы, – сказал Калюжный.

– Гарик?

Сашка молчал.

– Ты чо? – спросил я его.

Он кивнул на трупы пытавшихся сдаться.

– Рабочий момент, Сань. Мы не злодеи, просто в бою всякое бывает, – хлопнул я его по плечу. – Давай, соберись, окопы – это только первая часть операции, нам еще работать и работать.

Встряхнувшись, Сашка кивнул и поднял винтовку.

– Не расслабляться! – разнесся над окопами голос Кулика. – Высотка впереди – двести метров!

За нами раздался лязг, я обернулся – второй «НИ» порвал гусеницу. В воздухе раздался свист, и я заорал:

– ЛОЖИСЬ!!!

Первая мина легла где-то далеко позади нас – я слушал уже лежа. Бросив быстрый взгляд туда-сюда – взвод залег – я переждал второй, тоже далекий, удар. Почти сразу пришли третий и четвертый – близко, скорректировали, на нас полетели клочки земли. Если так лежать дальше – будет плохо.

– Гранату дай! – прокричал я лежащему рядом Сашке.

– Зачем? – спросил он.

– Быстро! – рявкнул я, взял гранату и рывком добрался до Загоруйко. – Гранату дай!

– Куды? – крикнул сзади Калюжный.

Бледный боец, стараясь поглубже вжаться в стенку окопа, дрожащими руками выполнил просьбу.

– Один схожу! – крикнул я Петру.

Дождавшись удара – почти в окоп, суки! – я на полусогнутых побежал по ходу сообщения к заранее присмотренным зарослям высокой полыни и небольшой складке. Почти мертвая зона, если только румыны не догадались поставить там засаду. Я бы на их месте поставил, поэтому последние метры преодолевал тихонько.

Прижавшись к стенке хода, я посмотрел налево – чисто, холм идет вниз, всё как на ладони. Значит справа. Зажмурившись, я вдохнул и выбежал из окопа, направив винтовку в полынь. Засада была – двое молодых пацанов, они лежали между камней, испугавшись собственного миномета. Два выстрела, перезарядка, снять патроны. О, граната! Берем.

За спиной ложились разрывы, а я тихонько полз вверх по зарослям полыни, надеясь, что меня сейчас не берет на прицел какой-нибудь глазастый румын.

Враги поставили миномет грамотно – в ложбинке за гребнем. Расчет оттуда позицию не видит, поэтому из-за ложбинки выглядывал корректировщик. Смотрит на позицию, не на меня. Я взял гранату, выдернул чеку и по высокой дуге забросил в ложбинку. Следом – вторая, а третья, трофейная – сильно левее, на стрелковые позиции. Чисто пошуметь.

К моменту, когда первая граната сработала, я уже быстро отползал, почти скатываясь с холма. Сердце колотилось как в последний раз, порезанные о сухую траву и камни руки начали трястись – меня накрывал отходняк, и пришлось до крови прокусить губу, чтобы взять себя в руки. Миномет молчал, зато слева начали работать пулемет и винтовки.

– В атаку!!! Впере-е-ед!!! – орали взводные и Бережной.

Выглянув из травы, я понял, что смысла возвращаться в окоп нет – взвод пошел в атаку под прикрытием левофлангового «НИ» и единственного настоящего Т-26.

* * *

Высотку триста двенадцать мы взяли к обеду. Левофланговый «НИ» дошёл до самого верха, постреливая из пулемёта до исчерпания боезапаса. Т-26 дошёл и работал до вечера, пока его не подбили из крупного калибра.

Подбили его уже на закате, когда румыны стянули артиллерию и попытались отбить высотку. Не отбили – мы окопались, у нас были трофейные пулемёты с лентами, один миномет, и это позволило продержаться до темноты, когда подошло подкрепление.

Я стрелял в этот день много. Сколько именно – не считал. К вечеру плечо отдавалось ноющей болью, и палец на спусковом крючке стёрся до волдыря. Хорошо поработал, и даже не помню, с чьих тел подбирал патроны и в какой момент сменил мосинку на трофейную винтовку – родные патроны кончились.

Тогда же, вечером, я узнал, что в нашем взводе погибло трое, а Гарик рассказал, что видел, как Бережной и Кулик объясняли Юдину, что больше средь бела дня под прикрытием тракторов бойцов в бой бросать не собираются – такие дела лучше проворачивать ночью.

Мы с Калюжным сидели на бруствере захваченного румынского окопа, спиной к стенке, лицом к закату. Закат был по-южному красным. Огромное солнце медленно, без суеты, опускалось за горизонт.

Калюжный курил, я смотрел на закат. На степь, которая пахла пылью, полынью и порохом. Высотка триста двенадцать. К завтрашнему дню её, может, снова возьмут румыны. А может, и не возьмут. К следующей неделе – всё равно возьмут. Я знал, чем кончится оборона Одессы. Я знал, что мы отсюда уйдём через два месяца, и эта высотка останется румынам без боя.

Но сегодня она была наша.