Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц)

Пули шли через ветви над нами, и мы вжимали головы в плечи. Одна срезала веточку прямо у Серова над головой – он не остановился. Огурцов на спине Прохорова шипел сквозь зубы каждый шаг – нога трясется.

Метров через сто над лесом поднялась осветительная ракета. Белый свет, висит на парашюте, медленно опускается. Освещает всё. Мы упали в кусты, прижались к земле. Лейтенанта я толкнул вниз перед собой, прижал. Ракета горела минуту. Потом погасла. Через десять секунд – вторая, затем – третья и четвертая. Мы бежали в перерывах между ракетами – метров по пятьдесят. Огурцов от очередного падения за бревно вырубился и больше не стонал. Прохорову стало легче – хотя бы дед над душой не бухтит.

* * *

Они отстали километра через два. Я слышал, как стрельба становится тише, потом – редкая, потом – совсем кончилась. Решили далеко в темный лес не ходить, и правильно решили – вдруг мы их в засаду ведем?

Огурцова на руках мы тащили ещё километра три, до очередного сухого русла. Там Серов остановил группу:

– Перекур.

Мы упали в траву. Прохоров аккуратно положил Огурцова на спину, тот дышал тяжело, лицо мокрое от пота. Журавлёв проверил его ногу – в темноте, на ощупь:

– Перелом, товарищ лейтенант. Закрытый.

– И то хлеб, – порадовался командир. – Носилки.

От конвоирования живого трофея меня никто не освобождал, поэтому носилки из ремней связали Прохоров и Журавлев. Положив на них деда, мы пошли дальше, чтобы часам к трем ночи добраться до наших позиций. Часовой, молодой и нервный пацан, чуть не среагировал, но Серов вовремя назвал пароль.

Огурцова сдали санитарам сразу – пришли двое с настоящими носилками, унесли в санчасть. Лейтенанта – в штаб батальона, под конвоем. Серов пошёл с ними, доложить, и для этого одолжил мой блокнот.

Прохоров, Журавлёв и я остались у штабной землянки.

– Ну ниче так сходили, – поделился я выводом.

– Удачно, – кивнул Прохоров.

– Дед подвел, – заметил Журавлев.

– Дай Бог здоровья, – пожелал я.

Мужики достали кисеты, предложили мне. Я отказался, они скрутили самокрутки и закурили. Усталость – тяжелая, замешенная на остатках адреналина и беге по лесу – накрывала с головой, и я едва дождался возвращения Серова с моим блокнотом. Попрощавшись с мужиками, пошел к себе.

Светало. Неподалеку от нашей землянки горел костерок. Рядом сидел Равиль, насадивший на палочку кусок сала и сующий его в огонь. Поднял голову, увидел меня, кивнул.

Я кивнул в ответ и полез в землянку, на ходу остановив начавшего было подниматься с нар Калюжного:

– Потом, Петь.

– Отдыхай, Васько, – не обиделся он.

Закрыв глаза, я услышал далекий, знакомый рокот с той стороны, откуда мы сегодня вернулись. Наша арта отрабатывает по квадрату со скоплением. Хорошо сходили.

Глава 11

К двадцатому сентября нас перебросили западнее Дальника, ближе к селу Татарка – тому самому, где штаб. Гонтаренко за две недели прижился в отделении хорошо. Я его поначалу опасался – флотский, мог гонор начать показывать, но Калюжный знал, кого брать: Гонтаренко оказался тихим, рукастым, в окопе работал спокойно.

Колька подрос. Не буквально, так-то все тот же тощий пацан в великоватой гимнастерке, но в окопе уже не дёргался. После сентябрьских стычек он перестал стрелять впустую, начал целиться. Потенциал учителя-Сашки на данный момент выработан до конца, и наш малолетний «старик» от этого немного приуныл.

Утром двадцатого сентября я сидел у землянки и чистил ZB. Осень уже чувствовалась в воздухе и на земле – ночи стали холодными, роса высыхала только к обеду, и приходилось жечь костры почаще, чтобы просушить отсыревшие вещи.

Калюжный подсел рядом:

– Васько.

– М?

– Тишину чуешь?

– Чую, – кивнул я.

И впрямь затишье какое-то. Уже трое суток. Ни обстрелов с их стороны, ни наших маневров – сидим, углубляем окопы, чистим снарягу.

– Шо думаешь? – спросил Калюжный.

– Думаю, румыны стягивают силы и копят снаряды для наступления. В основном – не здесь, но и нам достанется.

Калюжный замолчал, потом сплюнул в сторону:

– Не люблю такую тишину.

– Тоже не люблю, – согласился я.

В этот момент из хода сообщения вышел посыльный и подошёл к нам:

– Сидорин. К ротному. С блокнотом.

– Есть. Спасибо.

– Удачи, бойцы, – махнул рукой посыльный и ушел.

Я быстренько собрал винтовку, проверил блокнот во внутреннем кармане – на месте – поднялся на ноги, одернул гимнастерку, подтянул ремень:

– Ну че, как? – спросил Калюжного.

– Образцово-показательный, – оценил он. – Шо-то большое готовят.

– Большое, – кивнул я и пошел к ротному.

Тревожно, но интересно.

* * *

В землянке было людно – Кравченко сидел за столом перед картой. Вокруг – взводные Кулик, Цуркан и Кириченко. Ну и Бережной – без старшины армия не работает.

– Товарищ лейтенант, ефрейтор Сидорин по вашему приказанию явился.

– Вольно. Садись, – пригласил меня старлей.

Я сел на ящик рядом с Бережным и Куликом. Полагаю, личный воинский авторитет накопился и начал на меня работать – других-то ефрейторов и сержантов не позвали.

– Итак, ставлю задачу, – начал Кравченко. – Нашему и соседнему батальону приказано связать боем румынские части на нашем участке и тем самым не дать им перебросить силы на восточный фланг.

То, чего я ждал, конечно же случится – пойдет большой накат, и нам придется отступать. Что может сделать один человек меньше чем за месяц? Пошуметь немного да поубивать чуть больше врагов, чем сделал бы оригинальный Сидорин. Мелочь на фоне самой войны, но может из-за этого выжило больше бойцов, чем должно было? Даже одна жизнь – это уже много.

– Силы наши невелики, – продолжил старлей. – Но нужно создать у врага впечатление, будто нас больше. Желательно – вдвое-втрое. Какие будут предложения, товарищи? – обвел нас взглядом и остановился на мне как на младшем по званию. – Сидорин?

Предложения у меня есть – я переведен сюда оттуда, где колоссальных размеров линия фронта и хроническая нехватка живой силы. Приходилось пару раз имитировать активное наступление, чтобы мужики неподалеку смогли провести настоящее.

– Одну атаку проводить бессмысленно, товарищ лейтенант, – начал я излагать. – Если одной пойти – враг быстро поймет, что дальнейших волн не последует и спокойно перебросит силы. Нужно имитировать атаки в нескольких местах. Малыми силами, растянуто по времени. Утром – здесь, через час – там и так далее. Каждая атака – громкая, на полчасика, взводом-другим. Предлагаю задействовать дым, трещотки, ракетницы. Снарядов у нас мало, но немного артподготовки изобразить нужно.

– Трещотки? – поднял бровь Бережной.

– Народный деревянный инструмент, товарищ старшина. Трещит похоже на пулемет.

Цуркан кивнул:

– У наших в Бессарабии такие были. И в Молдове. На свадьбах гремели целую неделю.

– Где их взять?

– В Татарке. У местных.

– Что за война такая? – вдруг вздохнул и потер лицо старшина. – Со всех сторон давят, снарядов – с гулькин нос, заместо пулеметов – трещотки свадебные, вместо пополнения мужики с полей и курсанты, и даже те – единичные.

– Товарища политрука спросить надо, – посоветовал я.

– И контуженный этот еще! – продолжил грустить вслух Бережной. – Хоть в разведку, хоть в окоп, хоть с тракторами в наступление – везде молодец, а не положено красноармейцу необученному быть молодцом!

В этот раз ответил Кравченко:

– Отставить пораженческие настроения! Задача поставлена, задача должна быть выполнена!

– Так точно, товарищ лейтенант, – уныло козырнул Бережной.

Кравченко принялся водить пальцем по карте. Наш участок, румынские позиции, лесок справа (тот самый, откуда мы языка привели, а потом по тому участку отработала арта. Всех не поубивала, конечно, рассеянные румыны в лесочке по секретам сидят, но большой атаки у них уже не получится).

– Что думаете, товарищ лейтенант? – спросил Кравченко Кулика.

– Предлагаю использовать трещотки, дым и часть артиллерии, но атаку провести полноценную, силами роты – румыны подумают, что отбили нас, а мы попробуем снова.

Кравченко посмотрел на Кириченко.

– Полагаю, что отбив первую атаку, румыны уже через час начнут силы перебрасывать – атака-то получится жиденькая. Считаю правильным последовать плану ефрейтора.

Старлей кивнул и перевел взгляд на Цуркана.

– Лучше громко, но часто, чем отважно, но один раз, – коротко ответил тот.

Взгляд на Бережного.

– Контуженный, – развел он руками. – И сам хитрожопый, и предложения хитрожопые. Поддерживаю предложения ефрейтора, товарищ лейтенант.

Считай – единогласно. Кулик пожал плечами – тоже не против, просто обозначил личную позицию.

– Решено, – записал Кравченко. – Теперь перейдем к деталям. Сидорин?

– Первое – ложные позиции. Окопчики на километр в стороны от настоящей передовой. Без людей в них – но видимые. Брустверы. Может быть, шинели на палках для общего вида. Если они посмотрят в бинокль – увидят, что мы расширили линию.

– Шинели на палках? – переспросил Кулик скептически.

– Не свои. Старые, рваные. Любые тёмные тряпки. С расстояния не отличишь. Дальше… – я рассказал об остальном, Кравченко и взводные аккуратно записали.

Старшина не записывал, а карандашом ставил галочки напротив нужных записей в огромной тетрадке с описанием закромов Родины.

– Откуда? – коротко, но ёмко спросил меня старлей.

– Не могу знать, товарищ лейтенант, – пожал я плечами. – Придумал.

Частично и придумал – тогда еще.

* * *

Добыть трещотки было поручено мне и Кулику – по сути поручено именно им, потому что он вызвался добровольно. Вид у Татарки привычный: подавленная атмосфера, от которой даже дети по улицам бегали как-то безрадостно, отсутствие мужиков призывного возраста, тревожно шепчущиеся между собой бабушки и женщины и редкий, робкий собачий лай. Эвакуация идет, поэтому в домах и дворах царит суета: народ грузит добро на телеги.

– … Вот такенного выловил! – показывал мне Кулик на ходу размеры леща.

Я уважительно поцокал языком и рассказал сам:

– На закидушку как-то сома подцепил. Темно уже, не видно – думал, корягу зацепил. Дернул, а он как у-ух в глубину!

– А ты?

– А я стою, в воде по пояс, леска пальцы режет, ноги по дну едут – тащит сом.

– Ну!

– Чую – леска не выдержит. Я – вперед, сом слабину почуял – рванул. Оборвалась.

– Тьфу! – сплюнул от разочарования Кулик.

– Согласен, трщ лейтенант.

Мы постучали в первую же беленую хату с соломенной крышей. На крыльцо вышла старушка в черном платке и с тростью. Глаза такие, что я сразу понял – не станет уходить. Некуда и не к кому.

– Здравствуй, мать, – поздоровался с ней взводный. – Есть у тебя трещотки?

Бабушка непонимающе посмотрела на нас.

– Свадебные, деревянные такие. Трещат, – уточнил я.

– Тю, кака свадьба? – громко ответила она. – Дед-то тем годом помер!

– Царствие небесное, – перекрестился я.

Кулик пожевал губами, бабушка перекрестилась со мной.

– Нам для другой свадьбы, – попытался я снова. – Молодые гуляют, трещоток душа просит.

– А, трещотки-то! – поняла бабушка. – В сарае вон, беритя, мне-то уже помирать скоро, – и она ушла в хату, бережно закрыв за собой дверь.

Кулик со смешанными чувствами на лице сошел с крыльца и направился к сараю. Я пошел следом. Сарай оказался полным старого барахла – тулупы, лопаты, дырявые сапоги, грабли и стертые веники. В углу, на полке – четыре деревянных трещотки с потертыми рукоятями. Забрав, мы пошли дальше, к концу «рейда» собрав одиннадцать штук.

– Пойдет, – оценил я.

* * *

Ночь прошла в работе. Цуркан с четвёртым взводом копал ложные окопы – не глубокие, по полметра, но видимые. Мы с третьим – готовили дымы: тряпки с маслом и сырые, обмотанные паклей поленья. Хасанов с Гонтаренко приводили трещотки в боевую готовность – некоторые от старости прохудились. Получалось.

Кравченко вернулся от комбата около полуночи. Сообщил радостную новость – артиллерия даст двенадцать снарядов на три точки. Утром.

И то хлеб.

В шесть ровно у Цуркана началось.

Я этого не видел – сидел на нашей передовой, ждал нашу очередь. Но слышал: дробные выстрелы, крики «Ура!», характерный треск деревянных трещоток, ракетница в небо. Через двадцать минут – такие же крики, но отступления, и тишина.

Через полчаса – до нас доползли двое из четвёртого взвода. Грязные, мокрые, в копоти, но живые и довольные.

– Ох забегали! – поделился с нами первый.

– Пересрались, поверили! – добавил второй.

К семи мы с Куликом пошли. В имитации приняло участие двадцать человек из третьего взвода плюс эти двое из четвёртого, переползшие – добровольцы, понравилось. Двадцать два – но издалека, со всеми трещотками, дымами, и криками – сойдёт за сорок.

Я повёл свое отделение на правый край. У Гонтаренко и Владимира в руках была трещотка, у Кольки – отчаянно коптящий «факел». На вооруженного ракетницей Сашку он смотрел с завистью. У меня и Хасанова по три гранаты. Калюжный замыкает.

– По моей команде, – сказал я. – Поджигаем дым, стреляем, шумим. Трещотка – постоянно. Ракета – две штуки, в небо. Через двадцать минут – отход с криками. Понятно?

– Понятно.

– На рывок – десять шагов. Ляжем, стреляем, потом ещё десять. До второй линии полыни – и стоп. Не лезем дальше.

– Понятно.

– Колька – дым вперед, Сашка – прикрываешь товарища ракетой. Свадебный оркестр – трещит, Хасанов и Калюжный – стреляют. Я – командую и тоже стреляю. Поехали.

Колька хорошенько раскрутил палку и бросил далеко вперед, в полынь. Сашка выстрелил из ракетницы – белая ракета взмыла небо, пацан сразу же перезарядил. Гонтаренко затрещал трещоткой – звук получился громкий, частый, действительно похож на пулемёт издалека. Хасанов и Калюжный начали стрелять – не в кого-то конкретно, а просто по румынским позициям, чтоб создать видимость огня.

И мы пошли.

Десять шагов – залегли. Полынь впереди занялась хорошо, и нас прикрыла стена огня и дыма. Сашка пальнул второй ракетой. Снова стрельба. Гонтаренко с трещоткой не отстаёт. Шум вполне убедительный.

Румыны работали винтовками и пулеметами. Может и зацепить кого случайно, за счет плотности. Ещё десять шагов. Залегли. Я бросил гранату – не для урона, для звука. Взрыв в полыни в пятидесяти метрах от румын. Они засуетились – наверное, думают, что мы уже близко.

И тут – залп нашей артиллерии. С нашей стороны, метров за километр позади. Четыре снаряда легли по румынским секретам. Послышался крик. Затем – ещё четыре. И ещё. Двенадцать снарядов за минуту – не много. Но в сочетании с нашим шумом, дымом и трещотками – это работало, на вражеских позициях стало очень оживленно. Отправив румынам пару гранат – на этот раз кого-то даже зацепил, судя по крикам, и подождав, пока Хасанов сделает то же самое, я скомандовал отход.

С бодрым, наполненным адреналином «Ура!» мы рванули к своим позициям. Потерь – нет, повезло. Владимир пытался отдышаться, чумазые пацаны белозубо улыбались, сходившие во вторую «атаку» мужики из четвертого душевно попрощались и пошли к себе.

Я присел на дно окопа и на всякий случай припомнил план.

В шесть утра – первая «атака» четвёртого взвода. Тридцать человек. Шум, дым, выстрелы, трещотки. Отход через двадцать минут с криками и ракетами. Было. В семь – вторая, наша, была.

В восемь – третья, в стороне от четвёртого взвода, но с другого направления. На наших участках в этот момент – тишина, мы «отдыхаем» после атаки. Это работа батальона, ему не дотянуться. В девять – второй, дальше с другого направления.

В девять – четвёртая, опять от нас, но широким фронтом, с трещотками по всей линии. Уже понятно: у румын путаница. К восьми стало слышно, как у соседней роты тоже зашевелились. Дым, трещотки, выстрелы. В головах врага мы сейчас (надеюсь) наступаем с трех направлений. В девять снова была наша очередь. Сложнее – румыны были на шухере, артиллерия кончилась, но сыграла свою роль темнота и желание врагов поберечь патроны до настоящего наступления, которого не будет.

К десяти – тишина. Дым медленно рассеивался. Трещотки молчали. Мы сидели в окопах и ждали. В одиннадцать – наша последняя имитация, и сразу спать, чтобы повторить на следующий день.

* * *

Через пару дней пришли хорошие новости. Связной из штаба батальона, русоволосый парень лет двадцати двух, забежал в нашу землянку, чтобы покурить со своим земляком-Куликом.

– Морпехи под Григорьевкой высадились.

– Где?

– Григорьевка. Восточный сектор. Десант. Корабли с моря, штурмовая бригада, две дивизии румынские разбили. Слыхали?

– Не слыхали.

– А наши их в три кольца. Преследуют.

– Молодцы мужики.

Связной убежал. Кулик повернулся ко мне.

– Десант, – улыбнулся он. – Понял теперь?

– Понял.

– Вот ради чего мы тут поле мерили.

– Ага.

К вечеру слух разошелся по батальону. Морпехи десантировались. Большая операция. Две румынские дивизии разбиты. Кто-то уже добавил, что пятнадцать тысяч пленных, кто-то – что тридцать. Цифры росли с каждым повтором, но факт оставался. Десант был. И он удался. Отчасти – потому что мы здесь выполнили свою маленькую часть.

Победа воодушевила бойцов – на фоне тревожных новостей с других фронтов и общей усталости она была очень нам нужна.

Вечером Кравченко вызвал меня в землянку.

Он сидел один. Перед ним – бумаги, чернильница и подаренная ручка.

– Сидорин.

– Я.

– Твои предложения оказались на удивление результативными.

– Все работали, товарищ лейтенант. И планировали – тоже вместе.

Он усмехнулся:

– Товарищ политрук бы оценил. И я – ценю. Представляю тебя к младшему сержанту. Через три дня подпишут.

– Служу Советскому Союзу, – козырнул я.

– Хорошо служишь. Свободен.

Отделение ждало своего командира в землянки. В руках – котелки, а них…

– Это че, тушенка? – офигел я.

– Праздник, – пояснил Калюжный.

– Бережной расщедрился, – добавил Владимир.

– Командир, я на тебя взял! – протянул мне котелок Сашка.

Вкус победы.

Глава 12

К концу сентября по ночам стало подмораживать уже как следует. Степь к утру покрывалась серой корочкой, руки мерзли, и спасали только выданные старшиной тулупы. Так-то в нем жарко, но если не застегивать – ниче, терпимо. В одну такую ночь я повел группу за передовую – ничего такого, просто посмотреть, есть ли у румын выдвинутые к нашему участку секреты. После Григорьевки враг затих, и это было одновременно логично и подозрительно.

С собой взял Хасанова – тихий – и Калюжного, потому что Петро умеет работать автономно в очерченной приказом и реальностью рамке. Вышли в час ночи. Луна то скрывалась за тучами, то появлялась, и степь под ней то светлела, то снова темнела. Мы пересекли свою передовую, прошли по ходу сообщения до выдвинутого окопа, оттуда уже – в полынь.

Двести метров ползком. Триста. Полынь стылая, пахнет ею и землей. Я прислушивался каждые десять метров – тихо. Только где-то очень далеко на западе лаяла собака. Метров за четыреста от наших я остановился, поднял руку. Хасанов и Калюжный легли.

Слева, метрах в тридцати, я увидел силуэт. Не движение – именно силуэт, темный, лежащий на полыни. Человек. Или несколько. Я выждал. Полминуты. Минуту. Не двигаются.

Я подполз ближе. Метров двадцать. Потом десять. Потом – пять.

Это были трое. Лежали в полыни в ряд, лицом вниз. У одного – откинутая в сторону рука с маузером в кулаке, второй вытянулся прямо, у третьего ноги поджаты. Все мёртвые – я по позам и по запаху понял, не подходя совсем близко. Лежали часа два-три, кровь уже подсохла. Румыны. У одного – кобура, у второго планшет. У третьего – тоже планшет, в кожаном чехле.

Я махнул рукой Хасанову. Тот подполз. Калюжный тоже подтянулся.

– Наши сняли, – тихо сказал я. – Часа два-три назад.

– Откуда знаешь? – тихо спросил Гонтаренко.

– Кровь подсохла. Не недавно.

– А.

– Соседи, скорее всего. Разведка соседнего батальона.

– Похоже.

Мы лежали и смотрели. Я обернулся, посмотрел назад – наших постов отсюда не видно, темно. А румынские посты должны быть метрах в трёхстах впереди. Эти трое, видимо, шли в нашу сторону – и наши их сняли. Тихо.

– Снимем что есть, – сказал я.

Хасанов кивнул и пополз к первому. Я – ко второму, с планшетом. Петро – к третьему. У второго планшет был тонкий, кожаный, потёртый. Я аккуратно его расстегнул. Внутри – бумаги. На ощупь несколько листов, конверт, что-то твёрдое. Закрыл, забрал планшет под мышку.

У него же в кобуре – пистолет. Не «вальтер», не «парабеллум» – что-то небольшое, с длинным стволом. Не разобрал в темноте. Снял. Не для себя – в роту, в общую кучу. Часов на нём не было. Уже сняли, видимо.

Хасанов с Гонтаренко тоже работали. Через пять минут все трое лежали раздетыми до нижней рубашки – всё, что было в карманах, в подсумках, на ремнях, мы сняли. Документы – в одну стопку, оружие – в другую, мелкие вещи – в третью.

Сложили в наш мешок. Назад. Не разведрейд, а какое-то мародерство.

К нашим позициям мы вернулись к четырём утра. Часовой – молодой – чуть не дрогнул, но я успел крикнуть пароль. Перевалили через бруствер и направились в землянку. Мужики проснулись от нашей возни, я зажёг керосиновую лампу, разложил трофеи на ящике.

Хасанов с Гонтаренко сели рядом.

– Так, – сказал я. – Считаем.

Документы – семь штук. Три удостоверения, три планшетки с бумагами, одна тетрадь. Оружие – один маузер, один пистолет неустановленный (мой), один штык. Часы у одного из них всё-таки нашлись, в кармане шинели – старые, латунные, видимо поэтому зажравшиеся разведчики-соседи и не взяли.

Бумаги я разложил по очереди.

Первое удостоверение – румынское. Стандартное. Имя: что-то на «-эску». Звание: подпоручник. Часть: 13-я пехотная дивизия.

Второе удостоверение – не румынское. Я смотрел на него несколько секунд и не понимал. Текст не на латинице, не на кириллице полностью – буквы похожие на наши, но с украинскими вкраплениями. «i» с точкой, «є», ещё что-то.

Украинское.

– Петь! – сказал я громче, чем стоило.

Калюжный завозился, поднял голову.

– А?

– Глянь.

Он встал, накинул шинель, подошёл к ящику. Взял удостоверение, посмотрел.

– Та й шо.

– Что это?

– Удостоверение какое-то. По-украински.

– Имя видишь?

– Матвиенко, – он наклонил к лампе. – Остап. Из сотни. «Сотні» – роты у них.

– У кого?

– У них. – Калюжный показал на удостоверение. – Тут, погляди. Эмблема не румынская.

Я посмотрел. На углу удостоверения – маленький значок: что-то вроде трезубца, ниже надпись «ОУН». Понимаю. Суки.

– Бандеровцы, – без нужды добавил Калюжный. – С румынами половина пришла. Я слыхал ещё в Севастополе, перед тем как нас сюда перевели. Буковинский курень их называют. С Черновиц, оттуда.

– Буковинский курень.

– Та. У них там своё кадровое подразделение. Идут с румынами как проводники, переводчики, связные. По-русски говорят, по-украински, по-немецки, по-румынски – все.

– В первый раз вижу.

Вижу – впервые, но знал.

– А мы тут до них не доходили. Они в тылах сидят, не на передовой. Этот – видать, на разведку выскочил. Смотри – тут, во вкладыше, имя командира есть – Гордиенко Микола Петрович. 1908 года рождения. Уроженец Черновиц. Командир сотни «Буковинського куреня».

Тридцать три года. Старше меня. Старше Сидорина, и сильно.

Хасанов молча положил на ящик еще одни листок. Точнее – листовку.

Я развернул. На украинском, печатная, с заголовком крупно. Под заголовком – текст на двух языках, столбцами: украинский и немецкий.

– Шо там? – спросил Калюжный. – Ну-ка, – взял листовку. – «До у українських братів…».

Текст был стандартный – свобода, борьба с большевизмом, евреями и москалями и стабильная кормежка как основа пропаганды. Подпись внизу – «Провід ОУН». Печать.

– Мало дають, – решил не переходить на другую сторону Калюжный.

– Предатель – всегда предатель, и отношение к нему как к скоту, – кивнул я. – Пока полезен – терпят, а когда перестает… – развел руками.

– Суки! – оценил Сашка. – Родину за паек немецкий продают!

– Давить гнид, – солидно добавил Владимир.

Дальше мы посмотрели тетрадку. Тетрадь была толстая, потрёпанная, в коричневом переплёте. Я открыл. Записи карандашом, неровно – очевидно, в полевых условиях. Тоже украинский, но рукописный. Имена. Список имён – человек на тридцать. Адреса. Какие-то пометки рядом. Я не разобрал детали.

– Так, раз список имен, значит надо отдать тетрадь особисту, – вздохнул я.

Не хочу с ним знакомиться.

– Ты командир, тебе и честь, – ухмыльнулся Калюжный.

– Отнесу, – решил я. – Но утром – один хрен командиры спят.

И правильно делают.

* * *

Плотно обдумав за ночь Петрово «ты командир, тебе и честь», с утра я направился не к особисту, а к ротному. Может сам отнесет, а я на позиции спокойно посижу?

Семь утра, Кравченко уже на рабочем месте. Часовой как всегда проверил мои документы и спросил:

– Зачем к ротному?

– Список с мертвого предателя сняли ночью, – ответил я. – Полагаю – с другими предателями.

– Понял, – пропустил меня часовой.

Старлей сидел за столом – как обычно, разгребал бумаги и пил чай.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить, – козырнул я в ответ на вопросительный взгляд.

– Докладывай, – разрешил он.

– Ночью до «нейтралки» сходили, по приказу товарища взводного. Искали секреты, нашли один – мертвый, соседи поработали. В ходе обыска было обнаружено, что один из мертвецов – украинец-предатель. В его планшете нашли тетрадку со списком имен. Полагаю – тоже предателей.

– Показывай, – махнул рукой ротный.

Я положил на стол планшет. Кравченко открыл. Перебрал бумаги. Дошёл до удостоверения мертвого ОУНовца. Замер.

– ОУН.

– Так точно.

– Где они тут?

– Калюжный сказал – «Буковинский курень». С Черновиц. Сидят в тылах у румын, переводчики и связные.

– Угу.

Он залез в удостоверение, нашел рукописный вкладыш, полистал свою тетрадь, чему-то кивнул, закрыл и посмотрел на меня:

– Сидорин. Никому больше не говори. Понял?

– Понял.

– Я сегодня же отправлю в дивизию. К Рудько.

– Это наш особист?

– Да. Капитан ГБ. Сведения потенциально полезные. О наличии предателей на нашем участке мы подозревали, но подтверждений не было.

Кравченко взял со стола портсигар, взял папиросу, закурил.

– В августе мы взяли пленных. Один из них как-то слишком хорошо говорил по-русски. Я тогда подумал – может, и не румын вовсе, а кто-то из них. Передал Рудько. Что Рудько с ним сделал – не знаю, дальше не интересовался. Все?

– Все, товарищ лейтенант.

– Свободен. Если Рудько захочет с тобой сам поговорить, найдет. Не теряйся, а то знаем мы тебя.

– Так точно!

* * *

Капитан Рудько появился у нашей землянки на следующий день, к вечеру. Я в это время сидел снаружи, чистил трофейный пистолет. Тот самый, что снял с убитого ОУНовца – оказался маленьким «парабеллумом», 7.65, аккуратный. Я его разобрал, протирал маслом. Хрен Бережному сдам, пусть у меня будет.

Шаги по ходу сообщения – не тяжёлые, ровные. Я поднял голову. Подошёл человек в форме без знаков различия – синие петлицы голубоватого оттенка, выглажены. Сапоги чищены до блеска. Лицо – худое, гладко выбритое, серые глаза без выражения. Лет тридцать пять.

– Сидорин?

– Так точно.

– Капитан Рудько. Пять минут.

– Так точно, товарищ капитан.

Я отложил пистолет, встал. Рудько кивнул в сторону:

– Отойдём.

Мы отошли за нашу землянку. Никого. Рудько сел на бревно, не глядя на меня. Я остался стоять, потому что приказа садиться не было.

– Сидорин. Документы вчера принёс ты?

– Так точно.

– Расскажи коротко: где, когда, как нашёл?

Я рассказал. Не отступая от того, что было: ночная разведка, наткнулись на убитых, сняли всё, что было, принесли. Рудько слушал, не перебивая. Когда я кончил, он молчал ещё секунд десять.

– Сидорин. Этот – Гордиенко Микола – тебе раньше где-то встречался?

– Никак нет.

– В разговорах с кем-либо упоминался?

– Никак нет.

– А название «Буковинский курень»?

– От Калюжного впервые услышал.

– Кто такой Калюжный?

– Так точно. Мичман флотский, в моём отделении.

– Что он рассказывал?

Я повторил, что Калюжный сказал: ОУН, Буковинский курень, переводчики и связные, идут с румынами.

– И всё?

– Всё.

Рудько помолчал. Потом достал из кармана небольшую тетрадку и начал записывать:.

– Сидорин. Что я сейчас скажу – запомни. И передай Калюжному, если найдёшь нужным. Имя Гордиенко – забудь. То есть – помни внутри, но в разговорах не упоминай. Если услышишь, что кто-то называет имя – доложи мне. Через ротного. Понял?

– Понял.

– Если увидишь на каком-нибудь документе или плакате – тоже доложи.

– Слушаюсь.

– Этот человек, – Рудько закрыл тетрадь, посмотрел на меня прямо. – Очень интересный персонаж. Командир сотни в курене – это уровень нашего комбата. И он лично писал инструкции. Видимо, грамотный, образованный.

– Угу.

– А ты, Сидорин, я слышал, тоже грамотный. Читаешь.

– Так не зря Родина ликбезы столько лет проводила и строила лучшую в мире систему образования, товарищ капитан, – ответил я. – Ни одного неграмотного во взводе.

Посмотрев на меня и помолчав, Рудько спросил:

– Детдомовский?

– Так точно, товарищ капитан.

– Что читал в детдоме?

Докопался, блин.

– Да что попадалось, товарищ капитан. Классика, конечно. Про Чапаева, про Революцию…

– Хорошее чтение, – Рудько еле заметно улыбнулся. – Чапаев тебе как, нравится?

– Нравится.

– А Дзержинский?

– Очень, товарищ капитан.

Я отвечал коротко, без иронии. Понимая, что Рудько меня прощупывает. Не сильно, осторожно – но прощупывает. Любой ответ может быть отчётом для какого-нибудь будущего разговора.

– Хорошо, Сидорин. – Рудько встал. – Спасибо за работу.

– Служу Советскому Союзу.

– Будут вопросы – вызову через ротного.

– Так точно, товарищ капитан.

Он пошёл по ходу сообщения. Не торопясь, ровно. Шаги затихли. Постояв еще минуту, я опустился на бревно и выдохнул. В этот раз пронесло, и не факт, что будут другие «разы», но все равно тревожно. Занятный факт – быть смелым на войне мне гораздо легче, чем быть смелым в разговоре с как бы своим спецслужбистом.

* * *

Я вернулся к землянке. Калюжный сидел там и лузгал семечки из мешочка.

– Ну?

– Особист приходил.

– А.

Он не спрашивал больше. Я сел рядом.

– Петь.

– М?

– Бандеровцев увидим ещё.

– Угу. Не сомневайся.

– Чего раньше не говорил про них?

– Та я ж не знал, шо они тут. У меня под Очаковом таких не было, и в Севастополе не слыхал.

– А вообще откуда знал?

– В Севастополе казак один с Кубани служил, рассказывал про их. Он по украинским газетам читал, в Польше до войны такие издавались. Знал, шо организация. Что они с немцами связались – не знал, пока не услышал в августе тут.

– А чего мне раньше не сказал?

– А чего тебе говорить? Тебя оно касалось до этой ночи?

– Не касалось.

– Ну вот.

Логично.

– Петь.

– М?

– А если они тут, с румынами – значит, могут уже в Одессу через нас идти?

– Могут. Не одни они, конечно. С немцами тоже придут. Тут стой – оборона держится, что может, столько и держится. А потом, если уйдём – они в город войдут.

– И в Одессе будут.

– И в Одессе. Долго будут.

Я смотрел на закат за линией наших позиций. Закат был розовый, с прожилками тёмно-синего – осень. Уже не такой, как в августе.