Текст книги "Морпех. Трилогия (СИ)"
Автор книги: Павел Смолин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 38 страниц)
Глава 11
Унтер упал на спину и не встал. Я передёрнул затвор и поймал в перекрестье следующего – того, кто махал рукой, поднимая залёгших. Попал. Третий штурм Севастополя начался для меня вот так буднично, с двух выстрелов по тем, без кого цепь идет хуже. Привычная работа, и омрачает ее даже не знание будущего, а знание количества оставшихся у роты патронов.
Фашисты пошли по всему фронту разом. После недели артиллерийского ада, перепахавшего наши позиции в лунный пейзаж, немцам казалось – и небезосновательно – что держать позиции здесь некому. Но мы держали. Из перемолотых щелей, из заваленных окопов поднимались серые, шатающиеся от голода и контузий люди и встречали наступающие цепи огнём. Ничего героического здесь не было – одна голая злость на тех, из‑за кого пришлось неделю лежать в щели и из‑за кого пришлось голодать многие месяцы.
– По местам! – не забывал я выкрикивать команды. – Подпускать! Бить наверняка – патронов мало!
Давно подвозов не было, и ротный строго‑настрого запретил командирам и Бережному рассказывать бойцам настоящие цифры. Не цинками считать приходится, пачками.
Первым в моем отделении умер тот контуженный, которого зацепило взрывной волной, убившей Владимира. Немного отлежавшись ночью, утром он встал в строй – не было возможности его в тылы отлежаться нормально отвезти, каждый ствол на счету. Боец занял позицию как все, но команды слышал плохо и с опозданием. Когда немцы пошли на штурм, а для его прикрытия ударили минометы, боец замешкался и получил осколок в висок, умерев раньше, чем поняв отчего. Я даже имени его запомнить не успел – пришел позавчера, контузию получил вчера, а сегодня уже убило.
Цепи накатывали волнами – откатятся, перегруппируются, пойдут снова. У врага были силы, железо, у них было небо – над нами весь день висела «рама», корректировщик, и стоило где‑то скопиться нашим, как туда тут же прилетало. У нас были камень, праведная злоба и тающий боезапас. Размен не в нашу пользу, и я это знал лучше всех – я же помнил, чем кончится. Но помнить и сдаться – разные вещи. Сдаться я не собирался. И никто рядом не собирался.
– Гонтаренко, длинными придержи лощину! – крикнул я.
ZB в руках Гонтаренко отозвался сразу – длинной, расчётливой очередью прошёлся по лощине, где скапливались враги для броска. Хороший пулемётчик. Лучший из всех, кого я знаю. Уже и Прохорова нет, с которым мы этот ZB добыли ещё под Одессой, а пулемет есть. Прошел с нами через все – эвакуацию, зиму, голод, и теперь продолжает стоять с нами на крайнем рубеже. Гонтаренко, даром что флотский, к нему прикипел похлеще, чем к жене. Шутил, что после войны заберёт домой и поставит в красный угол.
– Командир! – орал он мне между очередями, скалясь. – А правда, что в раю кормят⁈
– Правда! – орал я. – Только за карточками в очереди стоять долго!
– Тогда подождём! Тут пока веселее!
И в этот момент в его позицию попало. Я не видел чем – миномётной миной, снарядом, не знаю. Видел только, как там, где секунду назад были Гонтаренко со своим пулемётом, встал куст огня и земли, а когда он опал, не было ни Гонтаренко, ни ZB. Ничего не было. Воронка и разбросанное железо, в котором уже не опознать ни человека, ни оружие. Их разнесло вместе, пулемётчика и пулемёт, в одно мгновение, насовсем, и только второй номер‑Колька, ошеломленно трясущий головой на дне щели, напоминал о том, что расчет в третьем отделении все‑таки был.
Я смотрел на это место полсекунды – больше не позволяли прущие на нас враги – и поймал себя на том, что в голове страшно и пусто щелкнуло: замолчал. Гонтаренко замолчал. Я привык к его непрекращающемуся трёпу, по которому, как по пульсу, измерял общий уровень морали личного состава: пока Гонтаренко шутит – держимся.
Колька что‑то кричал, я кричал в ответ – «хвата винтовку и работай» – и решил не выяснять, кого мне будет не хватать больше: пулеметчика или его инструмента.
– Хасанов! – заорал я. – Держи лощину чем есть! Пулемёта нет!
– Понял! – откликнулся Хасанов, и третье отделение переключилось на винтовки и гранаты, латая дыру, которую оставил молчащий теперь ZB.
Лощину держали уже не свинцовым ливнем, а прицельным огнём поодиночке, с пугающей скоростью сжигая оставшиеся патроны. Немцы это почувствовали и усилили давление прямо по центру – там, где раньше не давала стена железа.
К полудню стало ясно, что одним огнём не удержим. Их было слишком много, наших слишком мало, а патронов ещё меньше. Цепь дошла до броска, и над нейтралкой поднялось то, чего я ждал и не любил больше всего:
– Nahkampf!!!
Немцы выпрямились, ускорились, пошли в штыки. Мы поднялись навстречу, потому что остановить их пулями было невозможо.
– Гранаты!!! – скомандовал я. – До конца! Россыпью! Все! И в штыки!
Полетели последние гранаты. Меньше десятка на всю роту – слёзы. Вдоль бруствера грохнуло, выкосило и отбросило передних, и мы с фашистами сошлись.
Перед сшибкой я успел сжечь остатки диска ППШ, врезал запрыгнувшему в щель немцу прикладом, встретил другого ножом Гарика и подхватил «Мосинку» со штыком – ей удобнее.
Первый налетел сверху, с бруствера, я принял его на штык снизу, в подреберье, провернул и сбросил с лезвия пинком – выдёргивать некогда, штык вязнет. Развернулся на хруст за спиной. Второй замахивался прикладом, широко, как дровосек. Дал ему довести замах вхолостую – шагнул внутрь, под руку, и достал гарькиным ножом под челюсть. Тёплое плеснуло на запястье. Перешагнул, не глядя.
Дальше время порвалось на куски. Приклад в чьё‑то лицо – кость подалась мягко. Уход с линии, кто‑то промахнулся штыком и провалился вперёд – подсёк его ногой, добил каблуком в шею. Кто‑то повис на спине – я спиной же впечатал его в стенку окопа, раз, другой, пока не разжал руки. Подобрал чужой карабин, ударил прикладом наотмашь. В ушах – свой собственный хрип и мат на двух языках вперемешку, и больше ничего, ни команд, ни выстрелов прицельных, только полуметровая дистанция, на которой живёшь, пока двигаешься быстрее соседа. Я двигался быстрее.
Где‑то слева, в первом отделении, дрался Дёмин.
Я увидел его на долю секунды когда добивал подвернувшего ногу и пытающегося спрятаться на дне щели немца. Дёмин был спокоен, как всегда – бил методично, без суеты, так, как привык делать всё еще когда только начинал работать на своем заводе. Рядом с ним держался Гурьев, сибиряк, здоровенный, охотничьи спокойный даже в этой каше. Мужики работали спина к спине, и вокруг них успело образоваться кольцо из убитых врагов.
Сбоку, из слепой зоны Демина, вышел фашист и всадил сержанту штык под ребра. Я был далеко, был очень‑очень занят парой врагов, поэтому ничем не мог помочь и даже не смог нормально досмотреть до конца – успел увидеть только как Гурьев развернулся, снес прикладом немца, добил его штыком и продолжил встречать сыплющихся через бруствер врагов.
В этот раз мы выстояли. Не потому, что были сильнее, а потому что отступать было некуда и незачем. Оставив за собой засыпанную серыми телами нейтралку, немцы откатились зализывать раны и копить силы для следующего удара. Я знал, что они не остановятся – будут приходить раз за разом, страшно умываться кровью, но и нам платить придется.
Я сидел на дне окопа, выжатый, в грязи, нагаре, чужой и своей крови, с Гариковым ножом в руке, убрать который не нашел сил. Сидел и считал. Контуженного – нет. Гонтаренко – нет, и пулемёта нет. Дёмина – нет. И ещё пятерых из роты нет – доложили уже. За один день. День, когда у нас были гранаты и патроны. Завтра…
– Командир, – подсел тяжело дышащий, красующийся рассеченной бровью Гурьев. – Дёмина жалко. Хороший мужик был.
– Земля пухом, – тихо отозвался я.
– Я отомстил, командир, – Гурьев показал разбитые костяшки. – В кашу.
– Видел, – кивнул я.
Помолчали, боец протянул мне трубку Дёмина:
– Возьми, командир. Тебе солиднее будет.
Я взял – не для солидности, а потому что так – правильно. Аккуратно убрав трубку, решил:
– Ты вот что. Пацанов найди, Кольку с Федькой. Передай, чтобы вместе держались. Рядом с тобой и Хасановым.
В стороне, над уничтоженным пулеметным гнездом, плакал Калюжный, который сегодня потерял еще одну нить, связывавшую его с флотом.
– Херово без пулемета будет, – раздался с другой стороны голос Реваза. – Осиротело третье.
– Прорвемся, – бодро ответил ему голос Гурьева. – Федька, давай за мной – приказ командира.
Где‑то стонали раненые. Зубкова и ее санитары уже ползали по позиции, разбирая, кого ещё можно вытащить. Бледный, со следами крови под носом, Колька молча слушал Гурьева и равнодушно смотрел на Федьку. Гудит голова поди. Хасанов молча обходил третье отделение, считал своих, поправлял оружие у живых. Бой закончился, и жизнь стремительно возвращала свое – так, как умела: подбирая, перевязывая и бережно собирая остатки патронов.
Я поднялся – моя усталость не повод класть на должностные обязанности. Прошёл по линии, поговорил с каждым отделением, посчитал патроны – совсем мало, и больше взять негде. Дальше нашел Федьку с Колькой и передвинул их чуть правее – дырки от погибших нужно латать живыми.
Когда стало темнеть, я понял, что мы пережили первый день третьего штурма. Первый из многих, и уже настолько тяжело, что пальцы никак не хотят отпускать рукоять ножа. Я достал блокнот. Записал убитых. Вырвал лист, перенес имена туда – получился рапорт. Получится ли отправить? Жизнь покажет.
Где‑то за хребтом немцы уже готовились к завтрашнему дню, а мы просто доживали ночь, чтобы утром вновь цепляться за перемолотые снарядами камни до последней капли крови. Вражеской, конечно – по своей мерить нельзя.
Я лёг прямо на дно окопа, подложив под голову руку и закрыл глаза. В ушах стоял звон, перед глазами – ободранный, обгоревший куст на месте бывшего пулеметного гнезда. Уснул мгновенно.
Глава 12
Девять дней агонии Севастополя слились в один бесконечный. Немцы приходили каждое утро, умывались кровью, откатывались, но лишь затем, чтобы прийти снова. С каждым днем нас становилось меньше. Усталость и голод копились, и единственной возможностью продержаться следующий день стали ночные вылазки на «нейтралку» за патронами. Немцы не слепые, и старались нам мешать – вылазки стоили роте шестерых.
Каждый день кольцо сжималось. Мы пятились – не бежали, а именно пятились, отчаянно цепляясь за каждую складку, за каждый камень и взимая за каждый метр огромную цену. Но – пятились. Пятились потому, что держать было нечем и некем.
К исходу девятого дня от моего взвода осталась горстка. В других взводах ситуация не лучше. Легендарная Чапаевская дивизия стояла до конца. Стояла там, где стоять было почти невозможно. Стояла насмерть. Я знал, что так будет. Знал с самого начала, но это конечно же не помогало – знать, что город падет и наблюдать это из первых рядов без возможности что‑то изменить – разные уровни тяжести, и вторая давит несоизмеримо сильнее.
В какой‑то момент наш участок просто кончился. Не было драматичного прорыва, не было последнего рубежа с трепещущим на ветру посеченным знаменем – просто однажды утром выяснилось, что соседей слева больше нет: там, где вчера стояла другая рота, теперь поселились немцы. Справа – то же самое. Серая река обтекала нас с обоих флангов. Еще час, и нас возьмут в кольцо, чтобы добить или отправить «освобождаться трудом». Освобождаться от бренной телесной оболочки.
Я слушал, как смолкает стрельба – слева, справа, дальше за спиной, и эта тишина была хуже той четырехдневной бомбардировки. Эта тишина отзывалась лицами бойцов и знакомыми до мельчайшей щелочки позициями, которые больше не наши. Линия давно развалилась на гаснущие очаги безнадежной обороны. Осада Севастополя заканчивалась.
– Отходим! Наза‑а‑ад!!! – донеслось слева‑сзади.
– Отходим!!! Наза‑а‑ад!!! – сипло, добивая сорванные днями команд связки, подхватил я.
Пригнувшись, пропустил над собой метивший в глаз немецкий штык, контрударом попал в сердце, со скрипом штыка о ребра высвободил винтовку с оставшимся в ней патроном прострелил горло снесшему Федьку с ног немцу. Прыгну вперед, за шкирку вздернул пацана на ноги, поджопником поторопил пробежавшего мимо Кольку и бросился вдоль скалы к спасительной щели, доверив Хасанову замыкать – на полусогнутых убегая с нами, он успевал огрызаться назад из трофейного «маузера».
– Суки‑и‑и!!! – орал Калюжный, подбегая к щели с другой стороны.
Я перепрыгнул через труп Кириченко – командир первого взвода лежал лицом на бруствере, белые волосы под фуражкой заляпаны кровью. Дальше перепрыгнул через пару бойцов и увидел стоящего у входа в катакомбы Бережного – взъерошенный, худой, пошатывающийся от усталости старшина обосновался в укрепленном мешками «домике» рядом со входом. Перед ним – ППШ, и, полагаю, не пустой.
– Отходим!!! Все вни‑и‑из!!! – орал старшина.
Справа, привалившись к мешкам спиной, сидел худющий, серый от усталости, покрытый коркой крови, нагара и грязи ротный. Капитан – чуть больше месяца назад повысился. А теперь…
– Сидорин… – прохрипел он, подняв на меня взгляд.
Рука капитана прижимала к животу насквозь пропитанную кровью тряпку. У меня уже не было сил грустить и удивляться – всё, кончилась Чапаевская, снизу доверху.
– Я, – тяжело дыша, отозвался я, поджопником загнав Федьку в пещеру, у Кольке и Калюжному. – Пошел! – кивнул на пещеру Хасанову.
– Сидорин, выведи ребят, – медленно, тихо приказал капитан.
– Выведи! – подхватил старшина. – Хоть кого‑то выведи!
– Пошли, – позвал я Бережного. – Нечего держать уже.
– Я капитана не брошу! – ухмыльнулся тот. – Давай, пошел, контуженный!
Моргнув, я козырнул и забежал в пещеру. Почти сразу за спиной раздалась пара коротких очередей. Глаза привыкли к тусклому свету окопной свечки, и я быстро сосчитал всех, кто остался.
– О, и ты здесь, Семен Игнатьич, – нашел в себе силы подколоть политрука.
– Севастополь закончился, а личный состав, к счастью, нет, – ответил Мальцев неожиданно тихим, подавленным голосом.
Я моргнул.
– Идем, – велел я мужикам.
На карту этого сегмента катакомб мне смотреть не нужно – и так помню, куда нам. По пути я стирал метки – свои без сожалений, оставленные еще рукой Прохорова – с легкой горечью. Автомат Бережного снаружи принялся огрызаться чаще. Когда мы прошли с сотню метров, до нас донесся приглушенный поворотами и пещерами взрыв снаружи, и автомат замолчал.
Два фонаря на все двенадцать человек. Патроны – только те, что в винтовках и остатки в карманах. У Реваза на плече пулемет ДП. Треть диска патронов. Моральное состояние такое, что кроме тяжелого дыхания, тихих матов и слез иных звуков нет.
Я, Калюжный, Колька с Федькой, Хасанов, Гурьев, Реваз, политрук, Зотов и трое уцелевших бойцов роты. Двое – перевязаны и слабы, но не бросать же? Шли медленно. Раненые стонали, и звук в каменных кишках разносился жутко, отражался, множился, будто стонал сам камень.
Немцы, конечно, не захотели отпустить нас с миром. Сзади, в темноте, звучала надоевшая до боли немецкая речь, метались отсветы фонарей. Разок бахнуло – старшина не даром крепко‑накрепко запрещал соваться в свою пещеру, где кроме нескольких комплектов ХБ ничего не осталось.
– Гасите свет! – скомандовал я. – Один фонарь оставить, второй в карман. Догоняют – огрызаемся, бьём с колена, поодиночке, на вспышку. Патронов на донышке, поэтому аккуратно. И прячьтесь за поворотами, в лоб не лезьте.
– Толку‑то с этого? – спросил боец из роты. – Зачем вообще сюда полезли? Как крысы в лабиринте помрем теперь.
Раздался звук удара, следом – голос Реваза:
– Отставить, дорогой! Кто «помрет»? Никто не помрет! Шевели ногами!
Опьяненные взятием города, потерявшие за время осады тысячи друзей и знакомых, жаждущие мести и от этого неосторожные немцы разделились на группы и перли наугад, неплохо демаскируя себя фонарями и не стесняясь идти в полный рост. Нам пришлось переждать свистяще‑гремящее эхо длинной очереди из правого прохода штольни. Нам было нужно прямо, поэтому мы огрызнулись пятком одиночных на вспышки и фонари. Раздались крики боли и ругань на немецком, из прохода полетела еще одна длинная очередь, и сразу по ее завершению, под прикрытием одиночных выстрелов в сторону залегших немцев, мы перебежали «перекресток» и пошли дальше, время от времени повторяя такие перестрелки.
В одной из них достали Зотова – очередь хлестнула из‑за поворота, слепая, наугад, и нашла грудь Зотова. Веером. Зотова отбросило, он охнул и затих.
– Некогда! – одернул я бросившегося к нему политрука. – Дальше!!!
Уходили запутанными ходами, лазами, через обвал ползли на животе под нависшей плитой. Двое раненых, которых мы последние полчаса едва ли не несли, замолчали по дороге – я даже не сразу понял, что несём уже мёртвых. Оставили.
На привале, в каменном мешке, когда мы смогли оторваться от погони (временно, но и то хлеб), Колька подал голос – сел, привалился к стене, и в темноте его не видать, только голос:
– Командир. А давай к Инкерману. Там наши, там штольни большие. Целая армия засела, говорят. Сила. Чего нам по дырам мышами?
– Точно, – подхватил боец. – К своим. Вместе оно сподручнее.
Я зажмурился. Инкерман. Настоящий подземный город. Тысячи людей, которых немцы будут морить голодом, выкуривать дымом и травить газом. Твари.
– Нет, – ответил я. – К Инкерману не пойдём.
– Почему? – Колька аж привстал в темноте. – Там же наши, командир. Бросим?
– Туда не пробиться. Между нами и Инкерманом немцы – и сверху, и снизу. Поляжем по дороге.
– А если дойдём?
– А если дойдём, там будет еще хуже.
– Откуда ты знаешь, что хуже?
И вот тут я не ответил сразу. Потому что ответить было нечем – тем, что есть, не скажешь. Постоял в темноте, послушал, как капает вода с потолка.
– Коль, ты же не дурачок. Подумай – Инкерман это тупик. Со всех сторон окружен. И Инкерман – это большая проблема для немцев. Ты че думаешь, они туда вот так, дуриком, с автоматом наперевес сунутся? – указал за спину. – Хер там – они выходы и щели закупорят и начнут закачивать дым и газ ядовитый. Хочешь?
– Тем более! – подскочил с камешка Колька. – Их спасать надо!
– Спасением Инкермана займется командование и другие части, – влез политрук. – Василий Кузьмич, куда мы идем?
– К балкам. Там проходик есть, – ответил я. – Предположительно – незамеченный, потому что далеко, неудобно и кусты со всех сторон. Дальше – в горы будем пробираться. Дальше – к своим.
Через какое‑то время, когда мы уже двинулись дальше, далеко за спиной, сквозь толщу камня, прокатился гул. Глубокий, утробный, не похожий ни на обстрел, ни на бомбу – будто застонала сама земля и осела. Все замерли.
– Это чего? – шёпотом спросил Федька.
– Камень, – сказал я. – Обвал где‑то. Идём.
Соврал. Мальцев в узком месте поравнялся со мной, тронул за рукав, спросил одними губами, чтоб другие не слышали:
– Мы слышали, так сказать, решение проблемы Инкермана?
– Может быть, – ответил я.
– Ты потому и не пустил.
– Потому что задачей является только то, что можно решить, – скривился я. – Герои вокруг, Семен Игнатьевич, им за Родину помереть слаще меда. Рано и бесполезно сейчас.
Он посмотрел на меня в свете фонаря – долго, понимающе, как умел только он – и больше не спрашивал.
Реваза задело у самого выхода. В воздухе уже появилась свежая нотка, пламя окопной свечки в руках Гурьева заколебалось. И тут, в последней слепой стычке, по нам ударили из бокового хода. Мы отбились, проскочили, но Реваз с криком рухнул на землю.
Подхватили, оттащили подальше от опасного прохода. Я обернулся.
– Колено. Отбегался, – с поразительным спокойствием сообщил Реваз.
Я посветил. Отбегался.
– Дотащим, – ответил я. – Перевяжем, будешь как козел горный скакать.
– Другие поскачут, – грустно улыбнулся он. – Куда в горах с такой гирей? Ну‑ка отпусти! – оттолкнул помогавших ему идти, заодно отобрав у Гурьева свой ДП. – Здесь сяду, – сел, пристроившись за камнем. – Удобно, горловина. У меня треть диска. Как раз проститься, – издал тихий смешок. – Не сберег я Гочу, командир. Так хоть вас сберегу. И за Гочу. Иди, не обижай.
Реваз был прав – раненого в колено через горы не вынести, а один ствол в горловине купит остальным выход. Всё правильно. И всё во мне орало против. Но за спиной семеро живых, и мне нужно их выводить.
– Прощай, Реваз, – сказал я.
– Почаще пой, командир, – выдал напутствие Реваз, разворачивая пулемет в темноту. – Не умеешь, а пой. За меня.
Мы пошли. Я гнал группу на серое пятно света впереди. А сзади, в оставленной тьме, Реваз запел. По‑грузински, тягуче, как пел над Гочей, как пел в новогоднюю ночь. Слов мы и тогда не понимали, не поняли и теперь. И сквозь песню – ровно, по разу – бил его пулемёт. Пел и стрелял. Стрелял и пел.
Я не оборачивался. Нельзя. Вёл людей и слушал спиной, как грузин из‑под Телави отдаёт нам последнюю треть диска и последнюю свою песню. Колька зажал зубы. Калюжный шёл каменный.
Песня оборвалась раньше выстрелов. Потом смолкли и выстрелы. Тишина за спиной была хуже всякого грохота.
К балкам мы вышли в сумерках – дальним ходом, старой контрабандистской штольней, о которой немцы не знали и знать не могли. Выползли наверх грязные, обгорелые, ослепшие от двух фонарей, отвыкшие от неба.
Я пересчитал. Восемь.
Я, Калюжный, Колька, Хасанов, Федька, Гурьев, Мальцев. И один ротный боец – Степан, тихий, которого я и не знал толком, а вот дошёл. Над нами стояло небо, которому без разницы кто и что там, внизу, оккупировал или удержал. Впереди, в сумерках темнели горы.
– Ну что, флотский, – сказал я Калюжному, потому что молчать дальше было нельзя, иначе сели бы и не встали. – К морю‑то вышли.
– Вышли, – эхом отозвался он. – Васько, теперь петь учиться придется.
– Музыкальное образование есть у кого? – окинул я взглядом бойцов.
Колька угрюмо кивнул:
– Фортепиано.
– Хера себе! – удивился я.
Удивился и народ.
– Ноты брать командира научи, – велел Кольке Калюжный.
– Научу, – буркнул пацан.
Восемь рыл. Голодные, без пулемётов, без гранат, без жратвы, почти без патронов. Мосинку с оптикой я сберег, у Калюжного – «Токарев» с приколхоженным трофеем. Нож Гарика при мне, трубка Демина – тоже. Чапаевская дивизия разбита, физически уничтожена почти целиком, но мы, ее остатки, еще много‑много раз дадим просраться немцам.
– Пошли, – поднялся я. – Темнеет. Уйдём подальше, пока ночь прикрывает.
И мы пошли в горы. Восемь голодранцев в чужом тылу, в начале июля сорок второго. Севастополь остался за спиной.
