Текст книги "Вельяминовы – Дорога на восток. Книга первая"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 93 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

Ньюпорт

Констанца наклонилась и подняла с зеленой травы рыжий дубовый лист. «Ну что ж, – вздохнула миссис Франклин, глядя на то, как Эстер и доктор Абрахамс идут к небольшой, белокаменной синагоге, – сейчас, помолятся они, а мы за воротами подождем. Надо руки помыть, Эстер сказала, там тазик стоит».

Девочка, – в темном, шерстяном платье, в короткой накидке, накрутила на палец кончик рыжей косы. Она посмотрела в сторону свежей могилы. Рядом были два серых камня. Констанца, помявшись, спросила: "Можно мне еще раз туда, тетя Эстер говорила – надо камень положить".

– Конечно, – акушерка погладила ее по голове. "И за меня тоже положи, милая".

Констанца шла к надгробиям, сжимая в кармане холодные камушки. "Правильно, – она остановилась и, задрав голову, посмотрела на легкие, белые облака в голубом, прозрачном небе, – листья тоже падают. А потом опять появляются. Как люди. Камни – это память. Маму в Мейденхеде похоронили, тетя Эстер мне говорила, а папу? – она взглянула на прямую спину в сером сюртуке. Русые, короткие волосы ерошил ветер с моря. Он стоял, склонив голову. Констанца, осторожно опустив камни на холмик, взяла его за руку.

Мужчина вздрогнул и услышал детский голос: "Дядя Дэниел…, Вам тяжело, да?"

– Да, милая, – Дэниел взглянул в темные, большие глаза. Она похлопала ресницами и решительно велела: "Нагнитесь. Я вас поцелую. Когда мне плохо, и я плачу – тетя Эстер меня всегда целует, и мне сразу легче. Дядя Иосиф тоже целовал, но он умер, – девочка поглядела на могилы: "И папа с мамой – тоже умерли. И дядя Хаим".

Дэниел помолчал. Подхватив ее на руки, он почувствовал, как прикасаются к его щеке прохладные губы. "Легче? – серьезно спросила Констанца, отстранившись.

– Да, – он попробовал улыбнуться. "Спасибо тебе, милая. Больше никто не умрет, обещаю".

– Это невозможно, – Констанца почесалась и покраснела: "Платье новое. Все люди умирают, дядя Дэниел".

Мужчина, обернувшись, посмотрел на могилы. Вздохнув, устроив ее удобнее, он согласился: "Да. Но вот мы закончим воевать, и тогда станут умирать меньше, Констанца".

– Бергойн капитулирует, – девочка погрызла ноготь: "В "Бостонской газете" так пишут, я ее каждый день читаю. Дядя Дэниел, – она вдруг улыбнулась, – а вы шарф будет носить зимой?"

– Буду, – Дэниел поставил ее на землю. Констанца, протянув ему ладошку, попросила: "Носите. Там и я вязала, немножко. Но у меня плохо получается, – девочка вздохнула, – математика легче".

– Очень хорошо получилось, спасибо тебе, – Дэниел погладил ее по голове. Они пошли к каменным воротам. Констанца подхватила подол платья. Переступая через лужи, – ночью шел дождь, – она подумала: "Люди, как листья. Они тоже – потом становятся землей, и из нее вырастают новые деревья. Природа, – вспомнила она слово и обрадовалась: "Именно так. Не Бог, а природа".

– Дядя Дэниел, а вы верите в Бога? – девочка вскинула рыжую голову.

– Верю, милая, – он чуть усмехнулся. Констанца увидела морщинки в углах красивых, сине-зеленых глаз.

– Ну да, – мрачно отозвалась девочка. Глубоко вздохнув, высвободившись, она пошла к оловянному тазу, что стоял на скамье у входа на кладбище.

Эстер лежала, глядя в беленый потолок комнаты постоялого двора, комкая в пальцах тонкое, шерстяное одеяло. Она прислушалась к дыханию спящей Констанцы: «Дэниел с доктором Абрахамсом сразу в Саратогу уехали. На той неделе уже и сражение будет, говорят. Только бы с Дэниелом все хорошо было».

Она приподнялась на локте. Подсунув под спину подушку, поправив свечу, что стояла на табурете, Эстер взяла конверт с документами. "Раввин сказал – с ктубой все в порядке, – девушка вздохнула. "Свидетельство о смерти, – она стала перебирать нежными пальцами бумаги, – и вдруг замерла. "Обрезание надо будет делать, – Эстер почувствовала, что улыбается. "Бедный мальчик, сирота будет. Или девочка. Но я мальчика хочу, тоже Хаима, – она подперла щеку рукой. Отложив конверт, Эстер закрыла глаза: "Жить дальше. А ведь как-то придется".

Она вытянулась на спине, и вздрогнула.

– Нет! – одними губами сказала Эстер. "Нет, не надо, я прошу, не надо!" В свете свечи кровь была ярко-алой, блестящей. Эстер, закусив губу, поднявшись с кровати, сжала ноги. "Пожалуйста! – она закуталась в шаль и, неслышно открыв дверь, пошла по узкому коридору в холодную, крохотную умывальную.

Через щель в ставнях светила белая, яркая луна. "А вот тут – кровь черная, – непонятно зачем, подумала Эстер, подняв испачканную рубашку, посмотрев на свои ноги. Она сжалась в комочек, и, опустившись на деревянный, щелястый пол, тихо заплакала.

– Не надо, – раздался голос с порога. Миссис Франклин, – высокая, в ночной рубашке и холщовом чепце, стояла над ней со свечой в руках. "Тряпок тебе принесла, – сказала акушерка, гладя Эстер по непокрытой голове. "Не надо, милая".

– Почему так? – всхлипнула девушка. "Я так хотела, так хотела…, Миссис Франклин, почему?"

– Да кто же знает? – старая женщина поставила свечу на пол: "Не плачь, милая, будут у тебя еще дети. Пойду, – она вздохнула, – постель перестелю твою".

– Миссис Франклин, – Эстер все сидела, сжимая тряпки, – а у вас были дети?

Серые глаза блеснули. "Нет, – ответила акушерка и закрыла за собой дверь.

Эстер опустила голову в колени, и, прошептав: "Нет", – уткнулась лицом в ладони.

Интерлюдия
Брно, осень 1777 года

В чистые, в мелких переплетах окна мастерской вливался золотой свет заката. «Итак, – Федор отступил от доски и отряхнул руки, – вот вам задание, как раз хватит на дорогу до Гейдельберга». Он положил руку на стопку книг у края кафедры: «Боссю: „Nouvelles Experiences sur la resistance des fluids“, тут пять экземпляров, для каждого».

– Прочитать? – робко спросил кто-то из студентов.

Федор хохотнул: "Не только. Вопросы я записал, – он кивнул на доску, – и в каждую книгу вложен листок. Десять задач, у каждого разные, – он усмехнулся. Пригладив рыжие волосы, мужчина добавил: "Профессор Шульц, по вашему возвращению в Гейдельберг, проверит".

– Лучше бы в шахте, – услышал он чей-то голос. Федор рассмеялся: "Мы с вами целое лето по шахтам ползали. Пора и теорией заняться. Сопротивление жидкостей, господа – это физика, а она нам – жизненно необходима, иначе как вы будете закладывать, и эксплуатировать шахту? В наше время мало одной кирки, надо знать, – Федор стал загибать пальцы, – механику, гидравлику, химию, ту же самую физику. В общем, – закончил он, – читаем и решаем в дороге, дилижанс у вас удобный".

– А вы, герр Теодор, в Париж едете, – вздохнул кто-то из студентов, собирая книги. "Теперь и не увидимся больше".

– Это отчего же? – он распахнул окно. "Знаете, как говорят – в шахте встретимся. Бегите, складывайтесь, вам уже и выезжать скоро".

Дверь закрылась. Он, с наслаждением скинув сюртук, засучив рукава рубашки, жадно посмотрел на деревянный ящик, что стоял рядом с микроскопом.

– Окись, – пробормотал Федор. "Ах ты, окись из Рудных гор, вот сейчас я с тобой и повожусь. Все равно мне только на той неделе отправляться, пока книги в Париж пошлю, пока то, пока се…"

Он надел холщовый фартук и повертел в руках лежащее поверх его тетрадей письмо:

– Дорогой месье Теодор! – читал он. "Имею честь предложить вам должность преподавателя инженерного дела в Школе Дорог и Мостов. Как вы знаете, у нас пока нет отдельного учебного заведения для горных инженеров, поэтому мы были бы рады, если бы вы вели и этот курс тоже. Ваш учитель, профессор Шульц, высоко о вас отзывается, и я читал сборник ваших статей, изданный в прошлом году в Гейдельберге. С нетерпением ждем вас в Париже, занятия начинаются в октябре. С искренним уважением, директор Школы Жан-Родольф Перроне".

Федор свернул листок. Засунув его в конверт, он ехидно сказал себе под нос: "А в Санкт-Петербурге есть такое учебное заведение. Горное Училище называется. Впрочем, что это я? – он усмехнулся и потянул к себе тетрадь. "До Горного Училища ты не доберешься, Федор Петрович, сразу в крепость отправишься. Вспомни, что Александр Васильевич тебе писал".

Он вздохнул. Открыв ящик, Федор посмотрел на ровные ряды минералов. Она лежала третьей справа – коричневато-черная, блестящая. "Пехбленде, – пробормотал Федор, – обманная смола. Йоахимшталь, Богемия – было написано на ярлычке, его четким, крупным почерком.

– Никакая ты не смола, – он присел. Открыв тетрадь, достав окись, Федор взял лупу. "Блеск полуметаллический, жирный – записывал он одной рукой. "Излом раковистый. Сейчас посмотрим, как ты себя ведешь в кислотах. И вообще, – он отложил образец и потер короткую, ухоженную бороду, – тут есть металл, я больше чем уверен". Он потянулся за колбой с соляной кислотой.

Федор шел по вечерним, уже затихающим улицам. Подняв голову, он посмотрел на изящный силуэт церкви апостолов Петра и Павла: «Зайду к вечерне. Уже привык – в Гейдельберге к лютеранам ходил, тут – к католикам. Да какая разница. Ах, Степан, Степан, ну где же ты, больше двух лет прошло, а не слышно ничего. Уж не погиб ли, как Марья, храни Господь душу ее?»

Федор прошел по небольшой площади. Оглянувшись на широко распахнутые двери какого-то трактира, он улыбнулся: "Тут и поужинаю. Пива выпью, в конце концов. Летняя практика закончилась, можно отпраздновать".

Над порталом, – Федор вскинул глаза, – было написано бронзовыми буквами: "Venite ad me omnes qui laboratis et onerati estis". "Как раз обо мне", – хмыкнул мужчина, перекрестившись. "Придите ко Мне, все труженики и обремененные". Он потянулся, почувствовав, как ноет усталая спина, и преклонил колена перед распятием.

У алтаря двое священников – один повыше, другой пониже, тихо о чем-то разговаривали. Федор посмотрел на голову Иисуса в терновом венце и вздохнул: "Дай ты мне брата найти, Господи. Один ведь он у меня на свете, никого больше нет".

– Сын, – раздался сзади нежный голосок. Федор обернулся – маленькая, лет двух девочка, в аккуратном сером платьице, с черными косичками, стояла, глядя на него, склонив голову. На шее, рядом с крестиком, блестел золотой медальон. "Сын, – повторила девочка по-немецки. Протянув ручку, быстро ощупав лицо Федора, она добавила: "Найдешь".

– Анна! – высокий, красивый священник, с рыжими, коротко стрижеными волосами, взял девочку за ладошку. Он поклонился: "Простите, пожалуйста, это моя воспитанница, сирота. Бедное дитя, она слепая, и, к сожалению, слаба разумом".

Федор заметил глаза девочки – странные, серо-белые, невидящие. "Ничего, – он улыбнулся, – ничего страшного, святой отец, я понимаю".

– Я его где-то встречал, – понял Федор, глядя в прозрачные, бледно-зеленые, как стекло, глаза мужчины. "И этот медальон…, На Зимней Канавке. Я тогда Степана увидел, на мгновение".

– Спать, – требовательно сказала девочка. Федор, поднимаясь, заметил: "Я вас помню, святой отец, мы с вами в Санкт-Петербурге виделись. Недолго, правда. Вы тогда этот медальон обронили, – он указал на ребенка.

– Конечно, – обрадовался аббат и протянул руку: "Я еще тогда подумал – мы с вами похожи чем-то. Пьетро Корвино, к вашим услугам".

– Воронцов-Вельяминов, Федор Петрович, – Пьетро почувствовал прикосновение его сильных, жестких, в мозолях пальцев: "Императрица же говорила – они пропали. Брат его, моряк – из Ливорно, а этот из-под ареста сбежал. Какая удача. Нельзя его отпускать, ни в коем случае".

– Что вы скажете, – весело предложил аббат, – если я сейчас отведу Анну в монастырь, ее там приютили, а мы с вами поужинаем, месье Теодор? Все-таки редко люди так сталкиваются.

– С удовольствием и я приглашаю, – Федор поднял ладонь. "Нет, святой отец, никаких возражений. Тут на площади трактир, "Золотой Олень", вроде неплохой – я вас там буду ждать". Он прикоснулся к голове девочки, – та чуть вздрогнула, – и ласково сказал: "Спокойной ночи, Анна".

Она уходила, держась за прохладную, сухую, так знакомую ей руку и все оглядывалась на Федора – мутно-серыми, спокойными глазами.

-Áve María, grátia pléna, Dóminus técum. Benedícta tu in muliéribus, et benedíctus frúctus véntris túi, Iésus, – девочка услышала шепот и послушно ответила «Амен».

Запахло воском, какими-то благовониями, зашуршала ткань: "Спокойной ночи, Анна".

Она подождала, пока закроется дверь. Нащупав на шее крестик, сняв его, девочка положила ручку на медальон. "Здравствуй, папа" – спокойно прошептала Ханеле.

Он говорил на незнакомом языке – высокий, красивый, с золотисто-рыжими волосами. Ханеле видела город – крепостные стены, узкие, мощеные улицы, лавки с коврами, торговцев в развевающихся одеждах. Она слышала стук копыт лошадей и его голос – веселый, днем, когда он ловко, одной рукой укладывал камни. Ханеле нравился день – сияло солнце, отец смеялся, и она видела его улыбку. Вечером он становился серьезным – в большой комнате, наполненной людьми, висел терпкий, сизый дым. Отец внимательно читал странные, причудливые буквы, спорил с кем-то – и все равно, хотя бы изредка, улыбался.

Ночи Ханеле не любила. Ночью отец сидел у очага, глядя в пламя, и звал ее. Она протягивала руку, чтобы стереть слезы с его лица, но между ними висела мутная пелена. "Папа, – сказала тихо девочка. "Не плачь, папа. Я тебя найду, я же вижу, где ты. С мамой все хорошо. Она там, с праведниками, под сенью Господа".

Она увидела, как отец прошептал что-то. Опустив веки на невидящие глаза, тяжело вздохнув, девочка задремала. Пламя очага поднялось вверх, стало пожаром. Ханеле услышала крики, ржание коней. Девочка вздрогнула, свернувшись в клубочек. Отец говорил это каждый вечер. Она, сквозь сон, шевеля губами, повторила: "Шма Исраэль…". Ей сразу стало спокойно. Ханеле, повозившись, посопев, почувствовала рядом теплую руку.

– Мамочка, – подумала девочка, и, натянув на голову одеяло, заснула – крепко, без снов.

Пьетро оглянулся на ограду монастыря и облегченно стер пот со лба. "Скорей бы довезти ее до Парижа, отдать де Саду и пусть на него нисходит гнев Господень, – усмехнулся священник. «Каждый день что-то новое, и ведь не заткнешь ее, я же пытался».

Он потер едва заметный шрам на виске. В тот день девка сказала свое первое слово. "Отдай, – она подняла мутные, белесые глаза и ловко потянулась за медальоном, что лежал на столе в кабинете Пьетро. "Мое".

– А если не отдам? – рассмеялся он. Поднявшись, священник повертел цепочку на пальце перед ее носом. Он поскользнулся, не удержал равновесие, и упал головой на решетку перед камином. Когда он очнулся, девка сидела рядом и спокойно улыбаясь – играла с медальоном. "Забирай, – зло сказал Пьетро. "Забирай, ради всего святого. Три пожара в миссии было за это время. Отец Франсуа, на ровном месте – в Мойку свалился и утонул. Молния нам в крышу ударила. Забирай, пожалуйста".

Он свернул на площадь: "Правильно Катарина решила – ее из России увезти. Слыхано ли – я ее привел, чтобы Катарина на нее посмотрела, а тут наследник цесаревич, Павел Петрович, заходит. Эта дрянь ему и говорит: "Шарф". Что за шарф, откуда шарф – еще пойми. Сегодня, этому Воронцову-Вельяминову, тоже что-то болтала. А он у меня в руках. Сейчас я ему сделаю предложение, от которого он не сможет отказаться. И кое-чем его подкреплю, разумеется".

Аббат вышел к трактиру. Заметив огромного, рыжего мужчину, что, блаженно развалившись на деревянной скамье – пил пиво, он подумал: "Отец такой был, я же помню. Тоже огромный. А Изабелла пропала, была в Ливорно, и нет ее. Должно быть, сбежала с кем-то, нашла себе богатенького любовника. Ну и черт с ней".

Федор помахал ему рукой. Пьетро, улыбнувшись, присел напротив. На церковных часах пробило девять, и Федор сказал: "Я седло косули нам велел принести. Еще там, по мелочи, колбаски всякие. А запьем двумя бутылками бургундского вина. Как? – он склонил голову. Пьетро ответил, принимая от трактирщика вино: "Отлично".

Федор взялся за нож, и стал резать румяное, еще горячее мясо: "Мы сейчас все лето со студентами на шахтах провели. Когда из-под земли вылезали – поохотились там вволю. Я же горный инженер, – пояснил он и услышал вкрадчивый, тихий голос священника: "Я знаю".

Федор недоуменно поднял глаза – тонкие губы Корвино чуть улыбались. Он отставил бокал и сказал, по-русски: "Я ведь долго в Санкт-Петербурге прожил, Федор Петрович, о вас знаю. Подождите, – он остановил Федора движением руки, – дайте мне договорить".

Федор угрюмо слушал. Потом, усмехнувшись, она откинулся на спинку скамьи: "Значит, я оказываю ордену маленькие услуги, а вы за это – ходатайствуете за меня перед ее Императорским Величеством, так?"

– Так, – Пьетро прожевал косулю: "Отменный повар в этом трактире. Вы, Федор Петрович, – он усмехнулся, – не волнуйтесь, императрица Екатерина благоволит к нашему ордену, и прислушивается к советам наших священников.

– Не откажется, – подумал Пьетро, глядя на красивое, хмурое лицо. "Россию он любит, правда, непонятно за что. Есть там такие сумасшедшие. И хочет туда вернуться, разумеется". Священник налил себе вина: "Я бы мог, кстати, разузнать, что случилось с вашим братом. В Италии у нас отличные связи".

– Вас же отовсюду выгнали, – ядовито заметил Федор и вздохнул: "И о Степе знает. Он при дворе болтался, конечно. Что там у нас мистер Джон говорил – Ладгейт Хилл, в Лондоне? Туда я и наведаюсь, первым делом, как в Париже окажусь. Долг отдам, поговорим с ним. Ему этот аббат будет интересен, наверняка".

Пьетро покрутил длинными пальцами: "Федор Петрович, вы же умный человек. Мы вернемся в Европу, рано или поздно. Пока что, – священник обвел рукой площадь, – у нас есть Россия, Польша, Новый Свет, Китай, Индия. В общем, работы много".

Федор почесал в бороде и Пьетро сказал себе: "Ты молодец. Не надо его отдавать Катарине – пропал и пропал. Ордену он будет полезней на свободе, чем в крепости или ссылке. Нам он нужен".

– Мне что, – наконец, смешливо, спросил Федор, – подписать что-то надо?

– Да что вы! – изумился Пьетро. "Мы с вами беседовали, как друзья, не более. Я ведь не случайно попал в Брно, Федор Петрович. Тут есть такой человек, Якоб Франк, крещеный еврей…"

– Я слышал, – Федор открыл вторую бутылку вина. "Он в тюрьме сидел. Потом его наш, – он помолчал и поправился, – русский генерал Бибиков оттуда выпустил. А что вам какой-то крещеный еврей, святой отец, их тысячи, как бы ни десятки тысяч".

– Такой, – аббат потрогал золотой, скромный крестик на хорошо скроенной сутане, – один. Мне надо, чтобы вы с ним познакомились, Федор Петрович. Это несложно, я вас представлю. Мой орден, – Пьетро погладил чисто выбритый подбородок, – очень интересуется тем, что там на самом деле происходит – в замке у Франка и его, – Пьетро поискал слово, – общины. Мне, как вы сами понимаете, – он развел руками, – туда не попасть…

– Они же христиане, – удивился Федор. "Что там у них необычного?"

– Все, – сказал Пьетро. Опустив ресницы, он дрогнул пальцами. "Все, Федор Петрович".

В церкви было людно. Монахиня строго сказала: «Держись за мою руку, Анна. Вот сюда вставай, рядом со мной».

– Холодно, – девочка поежилась. "Холодно, сестра". "Кто-то смотрит, – поняла Ханеле. "Не хочу, не хочу, не надо!"

– Подойди к ней, – шепнул мужчина, что стоял через проход, – в отлично скроенном, темном сюртуке, светловолосый, с чуть заметной сединой на висках. "Подойди, Ева".

Девушка, – высокая, тонкая, в скромном, коричневом платье, подняла на отца большие, цвета дыма глаза. Покачав уложенными на затылке, каштановыми косами, едва разомкнув красивые губы, она шепнула: "Хорошо. Но зачем?"

– Подойди и постарайся узнать, кто она такая, – Александр Горовиц проводил взглядом дочь. Сцепив длинные, сухие пальцы, он потрещал костяшками. "Невозможно, – подумал Горовиц. "Их всех сожгли. Девчонку забрал Радзивилл, как я с ним и договаривался – в обмен на рукописи этого дровосека. Она недавно сдохла, от чахотки, в Санкт-Петербурге. Графиня Селинская, – мужчина издевательски улыбнулся. "Невозможно. Но я, же чувствую, слышу – я не могу ошибаться".

– Какое прелестное дитя, – Ева присела рядом с монахиней. "Как ее зовут, сестра?"

Девочка закрыла мутно-серые глаза и отвернулась. "Анна, – вздохнула старая женщина. "Она слепа, и слаба разумом. Да сжалятся над ней Иисус и Матерь Божья".

– Аминь, – Ева перекрестилась. Погладив черные косы, девушка спросила: "Она живет тут, в вашем монастыре?"

– Временно, – монахиня поднялась с колен и Ева тоже встала. "Она воспитанница святого отца Пьетро Корвино. Аббат везет ее в Париж, там есть пансион для таких несчастных". Ева порылась в бархатном мешочке, что висел на ее тонком, белом запястье: "Примите пожертвование, сестра, вы ведь тоже заботитесь о сиротах".

– Благотворящий бедному дает взаймы Господу – монахиня благословила Еву. Ханеле услышала ласковый, тихий мужской голос: "У тебя очень красивый медальон, дитя мое. Можно посмотреть?"

– Нет! – закричала Ханеле, задрожав, подняв невидящие глаза к своду собора. "Нет, нет, уйди, уйди от меня! Нет!"

Она испугалась, – ей казалось, что этот голос сейчас заберется внутрь нее, туда, где были папа и мамочка, туда, где ей было тепло и спокойно, и после этого не останется уже ничего – только пепел, и смерть. Только одиночество.

– Простите, – пробормотала монахиня. Подхватив судорожно бьющуюся девочку, она вышла на ступени церкви.

Ева вернулась к отцу. Александр, выслушав ее, улыбнулся: "Отлично, милая. Ты у меня умница. Завтра я представлю тебя аббату Корвино"

Девушка недоуменно посмотрела на отца. Тот ласково погладил ее по белоснежной щеке: "Он наш хороший друг, мой и Якоба. Мне нужен этот медальон, милая".

Ева только дрогнула длинными, темными ресницами: "Этот тот, о котором ты рассказывал?"

Александр повел ее к выходу. Опустив пальцы в чашу со святой водой, он подумал: "Если там хотя бы половина – это уже огромная удача. А если целый…, Но откуда его могла взять эта Анна? Или аббат Пьетро его где-то нашел? Вот Ева все и узнает, и привезет мне то, что лежит в медальоне. Очень хорошо".

Он раздул тонкие, красиво вырезанные ноздри. Блеснув серыми глазами, Горовиц ответил: "Да, милая. Ты же помнишь, – он взял дочь под локоть и вывел на залитую солнцем площадь, – ты – воплощение Господа, избранный сосуд, чистый агнец. Господь послал нам это знание, а вскоре и все придут к ограде истинной веры, – он вздохнул. Перебирая пальцы Евы, Горовиц добавил: "Когда увидят мощь гнева Всевышнего, милая".

– Я покормлю голубей, – Ева улыбнулась. Выйдя на булыжники площади, она стала разбрасывать зерно. Птицы курлыкали, взлетали на ее плечи. Александр, полюбовался золотыми лучами в ее волосах: "Никто не устоит. Она поедет с аббатом в Париж, и привезет мне медальон. Не надо никого убивать, хоть это и разрешено, разрешено все. Но если мы избавимся от аббата и этой девчонки – начнут задавать вопросы. Незачем рисковать".

Он подошел к дочери, и попросил: "Дай и мне". Александр насыпал зерна на ладонь. Белая голубка, вспорхнув крыльями, присела на его руку.

– На той неделе служение, – сказал он ласково, захлопнув дверь кареты, поцеловав дочь в лоб. "Твое стадо избранных соскучилось по тебе, милая, не лишай их счастья прикоснуться к присутствию Божьему, ко второй Деве Марии, – Горовиц перекрестил дочь и велел кучеру: "Трогай!"

Окна большой, просторной комнаты выходили на излучину реки. Замок стоял на холме, вокруг простирались темно-рыжие, осенние луга. На горизонте, в сумраке, виднелись шпили и черепичные крыши Брно.

Александр отложил перо и прислушался к перекличке солдат во дворе. "Все хорошо, – подумал он, наливая себе вина. "Я получу то, чего нет больше ни у кого в мире. Откуда же его взяли? Тот старик, в Измире, умер, а Судаков, – он усмехнулся и выпил, – Судаков, как я слышал, поклялся таким не заниматься. Послушный человек, ничего не скажешь. Оно и хорошо, вряд ли есть кто-то сильнее него. Даже я, и то…, – Александр посмотрел на рукопись. Захлопнув тетрадь, взяв свечу, он поднялся.

Ева молилась, стоя на коленях перед распятием. Он наклонился. Вдохнув запах свежести и чистоты, Горовиц шепнул: "Пойдем, милая".

Она кивнула. Перекрестившись, поднявшись, Ева взяла его за руку. "Чистая моя, – ласково подумал Александр, медленно, нежно раздевая дочь.

– До сих пор смотрит так, как будто три годика ей. Я же тогда сказал: "Девочка моя, мама ушла к Богу, ты должна заменить мне маму. Как она тогда на коленки встала – как ангел Божий. Ручки сложила и говорит: "Я не умею, папочка, я еще маленькая". А я погладил ее по голове и ответил: "Я тебя научу, Евочка, просто слушайся меня".

Ева почувствовала прикосновение его губ. Задрожав, она сказала: "Папа…"

– Любовь моя, – Горовиц отступил и, на мгновение закрыл глаза. Он глубоко вдохнул, и сказал ей на ухо: "Ты же помнишь, милая – можно делать все, Мессия придет тогда, когда мы спустимся в самые темные, самые низкие глубины. Только так мы приблизим его появление, девочка моя, голубица Господня…"

Ева ощутила его руку. Застонав, обняв отца, она попросила: "Еще!"

В свете канделябров, что окружали большую, под балдахином кровать, ее тело казалось совсем белым – как только, что выпавший снег. "Агнец мой, – шепнул Александр, целуя маленькую, девичью грудь. "Сокровище мое…"

– Папа! – простонала она. Прижав к себе отца, раздвинув ноги, плача, Ева крикнула: "Я люблю тебя, папа!"

– Неплохо, – одобрительно сказал Федор, когда они поднимались по дороге к замку. "Вы этого Франка содержите, что ли, святой отец? – он кивнул на высокие крепостные стены.

Аббат придержал лошадь: "В этом нет нужды. У нашего друга Якоба много последователей. Он встречается с особами королевской крови, сюда целые паломничества устраивают. Деньги к нему текут рекой, сами понимаете, – Корвино улыбнулся, – всем хочется, наконец, добиться того, чтобы евреи крестились, и прекратили быть, – аббат пощелкал пальцами, – таким неудобством".

Федор хмыкнул: "Кроме Европы – есть еще Святая Земля, не забывайте. Там тоже много евреев. Оттоманский султан вряд ли позволит им переходить в христианство".

– Это потом, – отмахнулся Пьетро. "Более того, оттоманский султан сейчас занят распрями с вашей бывшей родиной, ему не до евреев, – он увидел холод, блеснувший в глазах его спутника, и спохватился: "Простите".

Они в молчании переехали через опущенный надо рвом мост. Федор, ожидая пока им, откроют ворота, заметил: "Вы вот что, святой отец. Я на вас работаю, но это не означает, что вы можете распускать язык. Понятно? – он повернулся к аббату. Пьетро подумал: "Такой и убить может, ненароком. Ну и взгляд – словно лед".

– Простите еще раз, – он развел руками. "Вырвалось".

– Вырвалось, – пробурчал Федор. Спешившись, бросив слуге поводья, он отряхнул рабочую куртку: "Показывайте, где тут подъемник надо устраивать. Зачем он им, – мужчина поднял голову и посмотрел на круглую башню посреди замкового двора, – припасы, наверняка, в кладовых, что внизу. Что они поднимать собираются?"

– Наш друг Якоб, – Пьетро пригладил короткие, рыжие волосы, – считает, что так будет более эффектно. Паломники собираются во дворе, и он спускается к ним, как будто бы с небес.

– И охота им тратить деньги на такую ерунду, – ехидно заметил Федор, когда они поднимались по широкой, отделанной мрамором лестнице. Он окинул взглядом венецианские зеркала на стенах: "Золота тут не жалеют. И что орден так беспокоится – выкрест, как выкрест, мало ли их на свете".

Пьетро остановился перед высокой, резной дверью: "Я понимаю, Теодор. Вы ученый, материалист. Скептик, в конце концов. Но вы ведь тоже верите в Бога".

– В Бога, а не в мистическую чушь, – Федор прислонился к подоконнику и засунул руки в карманы. "Все эти ваши стигматы, блаженные, так называемые ведьмы, – он поморщился, – все это можно объяснить, Пьетро. Если ваш Франк хочет играть Мессию для евреев – то он не первый, был уже такой, Шабтай Цви. Помните, чем все закончилось".

– Не закончилось, Теодор, – коротко отозвался аббат и нажал на бронзовую ручку двери.

В уходящем под потолок зале пахло благовониями – сильно, навязчиво. Смуглый, низкорослый, с крючковатым носом, мужчина поднялся из большого кресла. Прихрамывая, он подошел ближе к ним: "Святой отец! Добро пожаловать в нашу скромную обитель! А это тот инженер, о котором вы мне написали?"

– Герр Теодор – Федор подал руку и едва не поморщился – влажные, липкие пальцы Франка обежали его ладонь и коснулись запястья. Он вздернул голову и внимательно посмотрел в лицо Федору – глаза у него были маленькие, темные, прикрытые опухшими веками.

– Очень рады, – медленно, ласково сказал Франк. "Очень вам рады, герр Теодор. Пойдемте, – он показал на соседнюю комнату, – обед уже накрыт".

Высокий, красивый мужчина лет пятидесяти, светловолосый, с чуть поседевшими висками, стоял у окна. Он обернулся и Федор понял: "Так вот кто тут главный. Ну и глаза, не хотел бы иметь его своим врагом".

– Герр Александр Горовиц, – сказал Франк, устраиваясь за столом. "Мой секретарь, биограф, врач, ну и вообще… – он широко повел рукой. "Когда я сидел в тюрьме, герр Александр вел мое верное стадо, стадо избранных"

Ладонь Горовица была сухой и сильной. "Герр Теодор, – он склонил голову, – вы не немец. Я слышу, – тонкие губы улыбнулись.

– Скорее, месье Теодор, – вмешался аббат. "Месье Теодор Корнель, он преподает в Париже, здесь был со своими студентами. Мы с ним давние друзья".

– Ах, вот как, – только и сказал Горовиц. "Ну что ж, прошу к столу. Сегодня кабан с яблоками, речные устрицы и прекрасная озерная форель. И вино, разумеется".

– Вино тут рекой льется, – Федор незаметно взглянул на Пьетро и тот дернул бровью. "Ну да, – подумал Федор, принимаясь за мясо, – незачем всем и каждому объявлять, что я из России. Корнель. Пусть будет Корнель. Врет аббат, конечно, насчет ходатайства перед ее Величеством, но с этим – я сам справлюсь. А заплатил он неплохо, у ордена, как видно, деньги водятся. Посмотрим, что мне мистер Джон скажет, – он взглянул на Горовица. Тот отложил серебряную вилку, и сладко улыбнулся: "Разумеется, мы вас поселим в замке, месье Теодор. Сколько времени займут работы?"

– За два дня можно управиться, – рассмеялся про себя Федор. Открывая устрицы, он спокойно ответил: "Неделю, месье Александр, надо делать все на совесть, и несколько раз опробовать механизм"

– Да, да! Мы хотим, чтобы все было, как надо, – Франк принял от Горовица бокал вина. Его лицо покраснело, и он, пощелкал пальцами: "Александр, я хочу, чтобы наши гости послушали меня. Записывай, – Франк опустил веки и, монотонно раскачиваясь, начал говорить:

– Видение, которое посетило меня в Салониках. Услышал я голос, что говорил: "Веди Яакова, мудреца, в покои, и сделай так, чтобы все двери были открыты перед ним". В первом же зале я получил розу, что была ключом от всех дверей…