Текст книги "Вельяминовы – Дорога на восток. Книга первая"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 93 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

Пролог
Африка, лето 1777 года

Две лошади, – рыжая и гнедая, паслись у ручья. Марья посмотрела на костер. Перевернув ветку, с насаженным на нее мясом, она улыбнулась: «Хватит уже плескаться, милый».

– Водичка! – восторженно сказал Майкл, шлепая по мокрым камням. "В небе водичка! – он показал на облако, что стояло над равниной. Издалека слышался ровный, размеренный грохот. "Господи, – подумала Марья, – я же на Урале видела водопад, но чтобы он такой огромный был – и представить себе не могла. Больше мили шириной и двести футов высотой, Питер говорил".

Она потянулась за деревянной миской. Быстро замешав тесто, женщина стала печь лепешки в наскоро сделанном очаге.

– Сейчас папа вернется, – Марья, подозвав мальчика к себе, подула на кусочек мяса. "Поедим, переночуем и дальше двинемся".

Она поморщилась. Заведя руку за воротник халата, женщина почесала шею. "На Урале тоже – Марья зевнула, – как слепень укусит, так долго еще болит. И опухает, как тут".

Майкл устроился в ее руках. Прожевав мясо, подняв синие глаза, мальчик озабоченно сказал: "Тепло".

– Так Африка, милый, – рассмеялась женщина. "В Индии – тоже тепло было". Она приложила ладонь ко лбу: "Вправду, горячий. Наверное, продуло, как мы ночью в речке купались, – Марья мгновенно покраснела.

– Папа! – Майкл вывернулся из ее рук. Ловко перейдя ручей, ребенок со всех ног бросился к Питеру. "Папа пришел!"

– Пришел и есть хочу, – он подхватил сына и, поцеловал его куда-то в каштановые кудри: "Сейчас все узнаете, и я вам что-то вкусное принес!"

– Мед, – ахнула Марья, принимая от него большой кусок соты. "Садись, – она захлопотала, – все готово уже". Питер сбросил старый, в пятнах халат. Подставив солнцу смуглые плечи, он облизнулся: "Там меня, конечно, – он махнул рукой в сторону водопада, – накормили, кашей какой-то, но я еще хочу, – он завернул мясо в лепешку. Марья, дав сыну флягу из сушеной тыквы, попросила: "Водички папе набери".

Майкл побежал к ручью. Питер, прожевав, сказал: "Называется все это – Моз-оа-Тунья. Если я того старика правильно понял – "Гремящий дым".

– Как же ты с ним объяснялся? – удивилась Марья.

Муж поднял изящные пальцы и повертел ими. "Вот так, как же еще?"

Майкл принес флягу и потянул его за руку: "Папа! Лошади полосатые!"

– Спасибо, сыночек, – Питер отпил. Он улыбнулся, глядя на маленький табунок, что пасся под огромным деревом с толстым стволом: "Ты же видел их уже. И этих, с длинными шеями, – жирафов, о которых Плиний еще писал – тоже видел".

– И львов, – тихо сказала Марья, глядя на восхищенное лицо мальчика. "И в реке, как мы через нее переправлялись – крокодилов, но эти и в Индии есть".

– Плоды их едят, мне старик показал, – Питер махнул рукой в сторону дерева. "Называется – мавуи. Листья тоже – из них суп варят. Так вот, он говорит – еще месяц пути, и будут горы, а за горами – большая вода.

– Может, озеро? – нахмурилась Марья. "Нет, – Питер протянул ей лепешку и велел: "Ешь", – озера тут на севере, он мне целую карту начертил, на земле".

Солнце стояло в зените. Марья, прибираясь, взглянула на сына, что спал, свернувшись, рядом с ручьем. Женщина опять зевнула: "Я бы тоже легла".

– Ну и ложись, – усмехнулся муж, сладко потянувшись, закинув за голову загорелые руки. "Выспитесь, как следует, а завтра на рассвете отправимся дальше. Как твоя голова? Поменьше болит?"

– Вроде да, – Марья скинула свой халат. Прикрывшись им, она устроилась рядом с ребенком. "Это что еще такое? – озабоченно спросил ее Питер, опустившись на колени, трогая опухоль на белой, нежной шее.

– Укусил кто-то, – отмахнулась женщина. "Ничего страшного, скоро пройдет". Она быстро заснула. Питер, порывшись в кармане халата, достав кожаный мешочек – высыпал на ладонь серые, скучные камни.

– На юге, – пробормотал он, – если верить старику, их, хоть лопатой греби. Правильно, я же говорил с голландцами в Кейпе, там тоже слухи ходят, что на севере есть страна, где алмазы чуть ли не под ногами лежат. Вот через нее мы и пойдем. Надо будет карту сделать. Хорошо, что я тетрадь успел прихватить с корабля.

Он присел рядом с женой и сыном. Взяв из мешка, притороченного к седлу, тетрадь и карандаш, мужчина стал медленно, аккуратно рисовать грубую карту.

Закончив, Питер посмотрел на небо, – солнце уже клонилось к закату. Он поиграл с проснувшимся мальчиком. Поставив легкую палатку из шкур, наклонившись над женой, нежно поцеловав ее, Питер велел: "Перебирайся туда, и спи дальше".

– Покормить вас надо, – едва слышно, не открывая глаз, ответила Марья.

– Сами поедим, – рассмеялся он, устроив жену внутри. "Ты отдыхай, хоть и на лошадях мы едем, а все равно – устаем".

Он шел, посадив Майкла себе на плечи. Остановившись перед тем самым, огромным деревом, он услышал сверху голос ребенка: "Большое!"

– Конечно, – Питер спустил его на землю. Оглянувшись, найдя камень, он велел: "Отойди-ка, сыночек".

Мужчина прицелился, из кроны дерева вспорхнули какие-то птицы, плод закачался и упал вниз. "И вправду, – сказал Питер, попробовав, – вкусно. На апельсин похоже, или грушу. Давай, Майкл – он усадил мальчика рядом, и они принялись за еду.

На обратном пути Питер остановился и посмотрел на играющий золотом туман, что стоял над водопадом. "Вот тут, – сказал он сыну, – красиво. Как в Индии, там, где мавзолей, только там – руки человеческие строили, а тут – Господь".

– Я буду строить, – Майкл вложил ладошку в его руку и вскинул на отца синие глаза. "Ногами, папа! – потребовал он.

– Устанешь, – хмыкнул Питер и тут же улыбнулся: "Ну, давай ногами".

Он уложил мальчика. Зевая, прижавшись к нежной спине жены, Питер взглянул на еще неяркие звезды. Он тихо сказал: "Я люблю тебя. Спишь? – он поцеловал отрастающие, мягкие, белокурые волосы. "Спи, милая".

Он шел через анфиладу пустых комнат в своем особняке на Ганновер-сквер. Где-то вдали слышались детские голоса. Питер, остановившись, склонив голову, улыбнулся: "Играют". Он нажал на ручку двери и застыл – два белокурых ребенка, сидя к нему спиной, рассматривали что-то.

– Покажите и мне, милые, – попросил Питер. Один из детей медленно повернулся, и мужчина едва сдержал крик – мертвое, синее лицо, с черными провалами вместо глаз чуть улыбалось. В грязных волосах шевелились черви. "Папа, – сказал мальчик – он был в старых, изодранных панталонах и курточке. "Мой папа!"

– Нет, мой! – услышал Питер капризный голос. Девочка поднялась. Держа за волосы отрубленную голову, повертев ее перед мальчиком, она добавила: "Видишь, это мой папа!"

Питер проснулся. Стерев пот со лба, перекрестившись, он прошептал: "Господи, и приснится же такое!"

Он оглянулся – Майкл спокойно сопел, жены рядом не было. Питер быстро оделся. Откинув полог палатки, он увидел темную фигуру на берегу ручья.

– Выспалась? – ласково спросил он, садясь рядом с Марьей.

Она подняла запавшие, лихорадочные глаза. Пробормотав что-то неразборчивое, поднявшись, женщина стала быстро ходить по берегу. Питер поймал ее за руку, и усадил рядом. "Не могу спать, – задыхаясь, сказала Марья. "Днем хочется, а ночью не могу".

– Тише, – он покачал ее и устроил у себя на плече. "Ты просто устала. Вон, лоб, какой горячий, – Питер зачерпнул воды из ручья и умыл ее. "Посиди, я тут, я рядом, ничего не бойся".

Она застучала зубами и уткнулась лицом ему в грудь. Питер посмотрел на восток – над бесконечной равниной вставал еще тусклый, еле заметный закат.

– Холодно, как холодно…, – Марья оглянулась и ахнула – на горизонте возвышалась огромная, уходящая вверх стена льда. Яркое небо было пронзительно голубым – так, что резало глаза. Она застучала зубами и услышала ласковый голос сзади: «Иди сюда».

Женщина, – некрасивая, смуглая, с умными, в тонких морщинках, темными глазами – распахнула меховую парку. Марья нырнула туда и почувствовала горьковатый, свежий запах. В рыжих косах женщины мелькала седина. Над пустой палубой корабля вились птицы. Марья, прищурившись, увидела вдалеке, на берегу, среди камней – несколько деревянных крестов.

Женщина погладила ее по голове. Покачав Марью, она шепнула: "Не плачь, девочка, не надо".

– Не хочу, – пожаловалась Марья, приникнув к ней. "Почему так? У меня ведь ребенок, и Питер…, Мы так недолго вместе были".

Женщина помолчала, поглядев в бесконечное пространство льда. Потом она вздохнула: "Да кто же знает, девочка?"

– Господь, – неуверенно ответила Марья.

Рыжая, тонкая бровь поднялась вверх. Женщина неожиданно весело улыбнулась: "Да, вы же все в отца вашего. В отцов, – она поправила себя и добавила: "Вот как получилось. Я не жалею, – она хмыкнула, – вы все присмотрены, муж – женщина коротко кивнула на кресты, – на моих руках умер, а я, – женщина рассмеялась, – сколько протяну, столько и протяну. Обидно только, что записки мои никто не найдет".

– Может, корабль какой-нибудь…, – Марья все смотрела в ее глаза. Женщина поцеловала ее в щеку и прижала к себе: "Да нет, милая, не стоит себя обманывать. И тебе тоже – она пристально посмотрела на Марью, – не надо. Согрелась? – спросила она.

– Да, – кивнула Марья. Женщина вздохнула: "Я пойду тогда. Писать. Свечи беречь надо, не так их много. А то скоро вечная ночь начнется, – она направилась к трапу. Марья, рванувшись за ней, крикнула: "Я с вами!"

– Не время, – покачала головой женщина. Марья, проводила взглядом рыжие косы: "И вправду, как тепло. Жарко даже. Господи, да кто же о них позаботится, о Майкле, о Питере…"

– Ты не волнуйся, – услышала она нежный голос. Запахло жасмином. Марья, увидев невысокую, стройную женщину, что очутилась рядом, спросила: "Ты?"

Зеленые глаза посмотрели на нее. Женщина, отерев пот со лба Марьи прохладной, умелой рукой, ответила: "И я тоже. Все будет хорошо, милая". Марья уронила голову на ее плечо и, тяжело задышала: "Господи, я же горю вся….".

В хижине было темно. Питер, оглянувшись, накрыл Майкла какой-то шкурой. Мальчик спал, вздрагивая во сне, что-то бормоча. Мужчина зло сказал себе: «А ну не смей! Тебе жену надо вылечить, у тебя сын на руках, – не смей плакать!»

Он вышел наружу. Прислушавшись к грохоту водопада, рассеянно потрепав по холке лошадь, Питер увидел старика. Тот шел, опираясь на какую-то палку, высокий, чернокожий, в одной набедренной повязке, перекинув через плечо мешок.

– Господи, – бессильно подумал Питер, – прошу тебя, сжалься над ней. Пусть старик что-нибудь придумает. Он же местный, он знает, как это лечить. Это ведь просто укус, ничего страшного. Укус и лихорадка, она обязательно оправится.

Питер заглянул внутрь и увидел белокурые волосы жены, – Мария лежала на спине, не двигаясь, с закрытыми глазами. Лицо ее, недавно мертвенно-бледное, опять стало пылающим, на щеках появились алые пятна.

Старик подошел к нему и скрипуче, коротко сказал что-то, указав рукой в сторону Майкла.

– Унести? – Питер показал на пальцах.

Старик кивнул. Присев, достав какие-то растения из мешка, он стал чертить палочкой на земле. "Отвар сделает, – понял Питер. "И окуривать ее будет, что ли? Господи, я и не слышал никогда о такой лихорадке. В Кейпе ее не знают, я бы запомнил".

Он осторожно поднял ребенка и услышал жалобный голос: "Мама!"

– Не надо, милый, – Питер покачал сына. "Мама болеет, но обязательно поправится. Пойдем, посидим вместе. Как раз вечер, жара спала".

Питер устроился у дерева. Положив мальчика себе на колени, гладя его по голове, он стал тихо напевать колыбельную.

– Мама, – смуглое личико Майкла исказилось. Он, прижавшись к отцу, горько заплакал. "Не надо, не надо, мой хороший, – уверенно сказал ему Питер, – сейчас маму полечат, и она оправится, обязательно".

Старик посмотрел на них. Вздохнув, опустив шкуру, что закрывала вход в хижину, он наклонился над очагом. Отвар чуть побулькивал в глиняном горшке. На шее женщины поблескивал золотой медальон, глаза были закрыты, грудь едва заметно поднималась – она дышала.

– Как быстро, – подумал старик, рассыпая по плоскому камню серый порошок. "В землях, что на закате, человек может болеть несколько лет, я видел. А у нас – быстро. Может, так и лучше, зачем нужно годами мучиться? Она уже не встанет, конечно, но вот это поможет, – он посмотрел на порошок, – хотя бы очнется ненадолго, чтобы попрощаться".

Он снял отвар с огня. Взяв деревянную ложку, разомкнув губы женщины, он влил ей в рот темную жидкость. Чиркнув кресалом, старик зажег порошок – белое пламя взметнулось вверх, – и быстро вышел из хижины.

Мужчина поднял на него синие, как небо глаза и спросил что-то, на незнакомом языке. Старик присел рядом и показал пальцами.

– Очнется, – обрадовался Питер. Он завел себе руку за шею. Старик, вздохнув, указал на вершины деревьев и стал подражать жужжанию насекомых.

– Комар, – Питер нахмурился. "Или муха. Как тут уследить, их же много. Надо ставить палатку на берегах рек, так безопаснее. Кисею бы найти, как в Индии, но, да где, же ее взять".

Майкл проснулся. Рассмотрев старика, – у него были короткие, почти седые волосы, мальчик весело сказал: "Дедушка!"

Африканец улыбнулся. Оглянувшись, собрав несколько камушков, он поманил к себе мальчика. Они играли во что-то, Майкл смеялся. Питер, поднявшись, пошел к обрыву. Хижина стояла на холме, над широкой, с зеленоватой водой, рекой, внизу гремел водопад. Питер вдруг подумал, ощущая на своем лице капельки холодного тумана: "Хорошо тут".

Он оглянулся – старик махал ему рукой от входа в хижину. Внутри пахло, – Питер принюхался, – серой и еще чем-то, металлическим. Марья лежала, открыв глаза. Он, обрадовано опустившись на колени, поцеловал ее в лоб: "Вот видишь, тебе лучше. Все хорошо, все хорошо, милая".

Нежные пальцы потрогали медальон. Она тихо, разомкнув сухие губы, попросила: "Маленькому отдай, Питер. Икону…, возьми. И расскажи ему…обо всех…, пожалуйста…, Так жалко…любимый…"

– Мама! – крикнул из-за его спины Майкл. "Мамочка!"

Ребенок прижался головой к ее груди. Марья чуть заметно улыбнулась: "Все, все, милый, не плачь, я тут". Питер, обняв их двоих, зло сказал: "Не позволю! Слышишь, никогда, никогда, не позволю!"

– Полежи, – едва слышно попросила женщина. "Еще…не время…". Питер устроился рядом, почувствовав ее тепло. Марья, облегченно закрыла глаза: "А вот теперь я пойду к ней, она меня ждет. Нечего бояться, с ними все будет хорошо. Та женщина придет, и присмотрит за ними, обязательно. И Федя меня ждет, и Салават, – я сейчас их увижу".

Питер лежал, обнимая жену, гладя по голове неслышно всхлипывающего сына – пока не заметил, что она уже не дышит.

– Мама! – недоуменно сказал Майкл, подняв каштановую голову. "Папа! – из глаз ребенка брызнули слезы. Питер, взяв его на руки, садясь, прижал к себе: "Ты ничего не бойся, сыночек. Я с тобой, и так будет всегда".

Ребенок плакал. Он все сидел, глядя на закат где-то над дальними горами, слыша бесконечный, безостановочный грохот водопада.

Он стоял, держа за ладошку Майкла, глядя на деревянный крест. "Мавзолей, – вспомнил Питер. "Да, – он оглянулся, – тут красиво, Марии тут хорошо будет лежать. Прямо у водопада, и старик обещал заботиться о могиле. Только ведь она одна тут, совсем одна, – Питер сглотнул и велел себе не плакать.

Майкл, молча, рассматривал могилу. Питер, вздохнув, прочел: "Мария Кроу. 1757–1777".

– Мамочка, – сказал ребенок – тихо, горестно.

– Нет у нас больше мамочки, – вздохнул Питер. Подняв сына на руки, он пошел к лошадям. "Спасибо, – сказал Питер старику, что стоял, опираясь на палку. Темные глаза блеснули. Старик, внезапно, подняв руку, погладил его по голове.

– Я справлюсь, – Питер отдал ему Майкла и сел в седло. "Надо справиться, – добавил он про себя. Он усадил Майкла впереди. Тронув лошадь, ведя в поводу другую, он медленно поехал на юг. Старик все махал им рукой – пока Питер, оглянувшись, уже не увидел ни хижины, ни креста на холме.

Ночью он лежал в палатке, тихо плача, кусая губы, прижимая к щеке икону, и вдруг услышал сонный голос сына. "Папочка, – Майкл подобрался поближе, – папа. Не плачь, – попросил ребенок, стирая слезы с лица Питера. "Не плачь, папа".

– Не буду, – он вздохнул, и нащупал золотой медальон на шее мальчика. "Иди сюда, милый, давай я тебе мамину песенку спою, о котике".

Он помнил эти русские слова. Майкл, слушая, рассмеялся: "Не так говоришь".

– Буду лучше, – пообещал Питер. Они заснули, – ребенок все держал его за руку, не отпуская, до самого утра.

Часть седьмая
Северная Америка, осень 1777
Бостон

Рыженькая девочка поерзала на стуле. Окунув перо в чернильницу, она приготовилась писать.

– Меня зовут Констанца, – стала размеренно диктовать миссис Франклин, одновременно пощелкивая железными спицами. "Мне четыре года…"

– Будет, – заметила Констанца, подперев щеку языком. "Я напишу: "Мне будет четыре года". А что вы вяжете, миссис Франклин?"

– Для солдат, – та улыбнулась. "Доктор Абрахамс завтра везет в Саратогу медикаменты для армейских врачей, я хочу с ним шарфы передать, зима скоро".

Констанца, на мгновение оторвалась от прописей, и взглянула на маленький сад за окном. Алые листья клена лежали на дорожке, кусты роз были аккуратно пострижены. В ярко-синем небе над Бикон-хиллом кружились чайки.

– Дядя Хаим говорил, – вспомнила Констанца, – что его отец посадил этот клен, когда он родился. Девочка потянулась за песком: "Надо придумать бумагу, которой можно промокать чернила. Так гораздо удобнее".

– Вот вырастешь, – миссис Франклин наклонилась над столом и одобрительно сказала: "Молодец!", – и придумаешь. Давай читать.

Констанца слезла со стула. Направившись к шкапу с книгами, она предупредила: "Библию не буду, там сказки".

Акушерка закатила серые глаза и рассмеялась: "Газету мне почитай".

Констанца развернула "Бостонскую газету" и бойко начала: "В битве при Железном Холме наши войска разгромили британские силы под командованием генерала Корнуоллиса. Как сообщает бригадный генерал Уильям Максвелл, капитан пехоты Дэниел Вулф, развернув американский флаг, первым повел в атаку массачусетский батальон, и занял стратегически важную позицию, которая позволила силам генерала Максвелла взять мост через реку Кристина".

– Ранили его, – сказала Констанца, подняв серьезные, темные глаза и покраснела. "Дядю Дэниела".

– Легко, – улыбнулась миссис Франклин. "Он и в строю уже, там, в Саратоге, вместе с Хаимом. Говорят, там решающее сражение этого года будет, с войсками генерала Бергойна".

– Филадельфию все равно британцы заняли, – Констанца сложила газету и поджала губы. "Теперь тете Эстер и дяде Хаиму не пожениться. Тут же нет синагоги, в Бостоне".

– И в Ньюпорте британцы, и в Нью-Йорке, – вздохнула миссис Франклин. "Разве что раввин сюда приедет, в Бостон. Эстер говорила – можно так".

– Поженятся, – уверенно сказала акушерка. "Войска на зимние квартиры встанут, и на Хануку, поженятся. Они уже и Меиру написали, на Карибы. Тот приехать не сможет, конечно, опасно это, пока война идет. Потом отпразднуют, все вместе. А прочитала ты отлично".

– Я знаю, – с достоинством ответила Констанца. Выглянув в открытое окно, – осень была теплой, – она обрадовано крикнула: "Тетя Эстер! Кто?"

– Мальчик, – устало улыбнулась та, стоя с саквояжем в руках, прислонившись к калитке. "Все хорошо прошло, миссис Франклин, как вы и говорили – десять фунтов почти".

– Сейчас на стол накроем, – акушерка открыла ей дверь, – а потом ложись и спи, в полночь тебя подняли, все же. Констанца, – она обернулась к девочке, – иди, вымой руки.

Эстер обвела глазами скромную переднюю, дома Горовицей. Присев на сундук, зардевшись, она стала перебирать в белых пальцах край простого, темного платья: "Миссис Франклин, мне неудобно очень…Вы не последите за Констанцей несколько дней? Доктор Абрахамс меня берет в тот обоз, что в Саратогу отправляется…"

Акушерка присела рядом и положила себе на плечо изящную, с уложенными на затылке черными косами, голову девушки. "Послежу, конечно, на вызовы ее возьму, если что – она поцеловала Эстер в щеку, – а ты езжай, жениха своего повидай. Соскучилась, ведь, с августа?"

Эстер кивнула: "Сейчас октябрь, праздники только закончились. Почти три месяца мы не виделись. Теперь, с войной этой – неизвестно, когда еще встретимся. Хаим говорил, в декабре они в тыл отходят, но ведь до этого – сколько еще сражений".

– И ни о чем не волнуйся, – твердо заключила миссис Франклин, поднимаясь. "Пошли, очаг-то горел, так что я и суп сварила, и курицу потушила. Хлеб еще вчерашний остался. Поешь, и ложись, а мы с Констанцей в гавани погуляем, чаек покормим".

Эстер неудержимо зевнула. Поднимаясь, взяв сухую руку старой женщины, она приложила ее к щеке: "Миссис Франклин…"

– Ничего, – та подтолкнула ее, – следующим годом у тебя принимать буду.

Эстер покраснела: "Теперь и раввину из Филадельфии не приехать – говорят, там из города британцы никого не выпускают, шпионов боятся".

– И очень правильно, пусть опасаются, – тонкие губы миссис Франклин растянулись в улыбке. Она, склонив голову, посмотревшись в зеркало, поправила холщовый чепец. Над входом в дом висел американский флаг, чуть колышась на легком ветру с моря.

– Красивый, – одобрительно сказала миссис Франклин. Женщины закрыли дверь, и пошли в столовую.

Эстер лежала на узкой кровати, рассматривая беленый потолок комнаты. "Бедная Мирьям. Она ведь тут жила. Больше года, как о ней ничего не слышно. Дэниел молчит, не говорит ничего, но видно – как он переживает. И Хаим тоже – себя винит".

Девушка перевернулась и обняла холщовую подушку. "Иосиф, – она вспомнила веселые, темные глаза брата и всхлипнула. "Господи, кадиш по нему читают, конечно, но все равно, все равно…, – Эстер тяжело вздохнула. "Как одиноко мне было, когда сюда приехали. Люди все хорошие, и в Чарльстоне, и в Филадельфии, и здесь, но все равно – одиноко. А потом…, – она внезапно улыбнулась.

Эстер выжала тряпку, наклонившись над деревянным ведром, и ласково сказала: «Молодец, ты все очень хорошо делаешь».

– Не понимаю, – ехидно отозвалась Констанца, что раскладывала по ящикам большого, открытого шкафа столовое серебро, – я не еврейка, в Бога не верю. Почему я должна убираться перед вашими праздниками?

Эстер вытерла руки о передник, и взглянула на ящик, что стоял посреди кухни: "Надеюсь, капитан Горовиц не рассердится, что мы пасхальную посуду из кладовой достали". Она вспомнила большие, серые глаза и его шепот: "Я вас люблю. Я вас найду".

– Тетя Эстер, – Констанца подергала ее за подол платья, – так почему?

– Потому, – девушка взялась за швабру и стала мыть вымощенный каменными плитами пол, – что ты вырастешь, выйдешь замуж, и тебе надо будет убирать в доме.

– Я никогда не выйду замуж, – Констанца вздернула острый подбородок. "Надо венчаться, а я не верю в Бога. Я буду ученым…"

– Все равно тебе придется убираться, – примирительно заметила Эстер, – в мастерской ученого должно быть чисто. Твоя мама – она была очень аккуратная.

– Это да, – Констанца почесала нос. "Это вы правы, тетя Эстер". Девушка наклонилась. Поцеловав рыжий затылок, она попросила: "Открой, пожалуйста, это, наверное, миссис Франклин".

Эстер проводила взглядом перекрещенную завязками передника спину: "Отсюда даже в Лондон письмо не отправишь – блокада. В Париж я написала, надеюсь, барк доплывет до Франции. Мисс Тео там дальше обо всем позаботится, она хорошая девушка, надежная, переправит почту в Англию. И все равно – пока война не закончится, нечего и думать, чтобы Констанцу через океан везти. Хватит и одного раза".

Эстер повернулась к двери и застыла, с тряпкой в руке. Он стоял на пороге, высокий, в темно-голубом мундире Континентальной Армии. В руках у него была охапка белых цветов.

– Капитан Горовиц к вам, тетя, – церемонно сказала сзади Констанца и, хихикнув, – исчезла.

– Веснянка, – ласково улыбаясь, сказал Хаим. "Для вас, мисс Эстер".

Она бросила тряпку. Вытерев руки о передник, приняв цветы, Эстер всхлипнула: "Я уж и не думала, капитан…"

– Хаим, – он все смотрел в огромные, черные глаза. "Меня пулей зацепило по дороге, но все хорошо, – он поднял ладонь, – не волнуйтесь. Я очень торопился, мисс Эстер, и вот, – он оглядел кухню, – успел.

– Вы простите, что мы у вас поселились…, – Эстер почувствовала, что краснеет. Она спрятала щеки в букете цветов и вдохнула нежный, прохладный запах. "К празднику торопились, капитан? – ее голос задрожал.

– Так и надо, – чтобы вы тут жили, – уверенно ответил Хаим. "А торопился, – он порылся в кармане мундира, – торопился я, потому что иначе я бы потом до лета не сделал то, что я хочу сделать".

– А что вы хотите сделать? – лукаво осведомилась Эстер, все еще прижимая к себе цветы.

– Вот это, – ответил Хаим, и, наклонившись, поцеловал ее. "Сейчас упаду, – подумала девушка. "Господи, как хорошо. Не верю, не верю, что так бывает".

– Дай-ка руку, – он, на, мгновение, отстранился, и достал из бархатного мешочка простое, серебряное кольцо. "Я деревнями пробирался, – смешливо заметил Хаим, – там с ювелирными лавками плохо. Это мне кузнец смастерил, из доллара".

– Самое прекрасное на свете, – Эстер почувствовала, как он надевает ей кольцо на палец. Привстав на цыпочки, обняв его, она шепнула: "Поцелуй меня еще".

– Я буду тебя целовать каждый день, Эстер, – до конца наших дней, – просто ответил Хаим. Они так и стояли, прижавшись, друг к другу, на прибранной кухне, рядом с ведром. В открытом окне шелестела зеленая ветка клена, на которой раскачивался, распевался жаворонок.