Текст книги "Переяславская рада. Том 2"

Автор книги: Натан Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 52 страниц)

Над его головой зафыркали кони. Молния снова озарила небо, и Чумак, подняв голову, увидал наказного гетмана и Гуляй-Дня.

– Копайте, копайте, казаки, – проговорил Золотаренко, наклоняясь в седле. – Скоро начнем.

– Золотаренко поехал дальше. Гуляй-День, задержавшись на миг, сказал Тимофею:

– Подгони хлопцев, времени мало осталось. Как дойдете до плавней, бросайте…

Чумак и ответить не успел. Гром ударил снова, и упали первые капли дождя.

Гуляй-День был уже далеко.

Хлынул дождь. Хлестал, как канатами, землю. Казаки прикрывали бочки с порохом, прятали фитили за пазухой. Звонко побежали тысячи ручьев. Щедро омытая дождем, густо пахла земля.

Тимофей Чумак свирепо втыкал лопату в землю. Воды во рву было уже по колено, но никто из казаков не переставал рыть. Каждый знал, для какого дела понадобится этот ров.

Когда же быстро выкопанный казаками на глубину чернеческого роста и шириной на размах рук ров уперся черной пастью в тонкие плавни, тогда только бросили казаки лопаты. В это время ночь наполнилась топотом тысяч ног, словно задвигалась сама земля. Тимофей Чумак, сжимая в руках саблю, шел уже в своем ряду. Где-то совсем близко, в темноте, послышался приглушенный голос наказного гетмана Золотаренка:

– Подкатывай пушки… Пушки подкатывай, чтоб тебя разорвало…

За ударом грома растаял голос наказного, и Тимофей ответа не услышал. А когда гром откатился и пропал в бездне зловещей ночи, тишину пронизал отчаянный крик, донесшийся из польского лагеря. И сразу ночь загудела на тысячи ладов: состязаясь с грозой, ударили по польским окопам пушки. Словно эхо этих пушечных залпов, раз за разом катил свои могучие удары гром, и, когда молнии рассекали завесу дождя, видно было, как в польском лагере с лихорадочной поспешностью суетились пушкари, строились для огневого боя рейтары. Слышны были крики и проклятия раненых.

…Коронный гетман Януш Радзивилл, окруженный своею свитой, стоял у шатра, накинув на голову капюшон плаща, обезумев от злобы. Он не замечал, как дождевые струи хлестали его лицо, пробираясь за воротник камзола, превращая пышное белоснежное жабо в мокрую, измятую тряпку. Из-под обвисших усов то и дело срывались яростные ругательства. Любого подвоха ожидал великий коронный гетман, но только не бешеного штурма в такую пору. Что ж, если господь бог отнял у схизматиков разум, тем лучше для него, гетмана. Хотя и жаль бросать в битву закованных в латы рейтаров и испытанный драгунский полк, стоящий в овражках в ожидании его приказа, но придется пожертвовать ими, чтобы сдержать атакующих. Когда взойдет солнце, оно ужаснется тому, что увидит своим золотым оком на поле брани. Некое подобие улыбки шевельнулось на губах Радзивилла. Пусть еще с полчаса погорячатся схизматы, а тогда он прикажет рейтарам и драгунам ударить на врагов.

Успокоила мысль – поручик Гербурт выбрался уже, вероятно, на Гродненский шлях. Если он доберется туда завтра поутру, и то хорошо. Минутную радость развеял взволнованный голос полковника Оссовского. Он стоял перед коронным гетманом, тяжело переводя дыхание, и кидал отрывистые слова:

– Московиты и казаки разгромили два ряда возов… Они бьются как дьяволы… Если не кинуть в бой рейтаров, схизматы ворвутся в лагерь…

Каштелян Дембовицкий нагнулся к Радзивиллу, который был ниже его ростом, и зашептал на ухо:

– Пан коронный, мыслю – нужно вместе с драгунами прорываться…

– Вы с ума сошли! – рявкнул Радзивилл. – Это, прошу пана, трусость и позор!

Каштелян осекся, но смерил Радзивилла недобрым взглядом, укоризненно покачав головой.

– Что скажете, региментари? – спросил Радзивилл, обводя глазами окаменевших в напряженном молчании воевод.

После недолгого молчания отозвался полковник Скрыньский:

– Нужно пробиваться на запад, ваша милость!

– И вы тоже! – недовольно воскликнул Радзивилл.

– Ваша милость, – горячо вступился каштелян Дембовицкий, – схизматы нас перережут, как куропаток, в этой западне. Пан полковник изволил сказать правду.

Радзивилл повернулся спиной к региментарям и гневно крикнул:

– Коня!

– Коня пану коронному! – завопил поручик Гурский.

Снова прокатился по небу раскат грома. Радзивилл, поддерживаемый стремянным драгуном и поручиком Гурским, сел в седло. Пригибаясь к луке, он стремглав по-, мчался вниз, к овражкам. За ним беспорядочным строем скакали региментари и свита.

…Генерал Адам Мельц, стоя навытяжку перед коронным гетманом, вслушивался в его путаную немецкую речь. Генерал понял одно – он должен повести в атаку своих рейтаров, рейтары должны смести с лица земли московитов. Ну что ж, сейчас коронный гетман убедится, что он не зря платит золотом генералу и его солдатам. Мельц медленно поднес закованную в железную рукавицу руку к мокрому шлему, Круто повернулся и коротким окриком, как зовут пса, прокаркал:

– Кобленц!

– Слушаю господина генерала!

Из темноты, наполненной шумом дождя, вынырнула долговязая фигура в плаще и высоком шлеме.

– Трубить тревогу!

– Слушаю господина генерала!

От этих коротких и суровых слов, от того, как этот Кобленц так же незаметно исчез в темноте, как и появился, от тяжелых шагов генерала Мельца по размокшей земле Радзивилл почувствовал спокойствие. Он победоносно взглянул на региментарей и не удержался, чтобы не сказать:

– Вот это войско, прошу вас, а не стадо шляхетских трусов!

Каштелян Дембовицкий отвернулся и пожал плечами. Злорадно подумал: «Погоди, гетман, что-то ты запоешь через час?» Между тем Радзивилл направился к лагерю драгун. Полковнику Богуславу Ружинскому гетман сказал, что он сам поведет драгун.

Тоскливо, не смолкая, трубили трубы. Радзивилл поднялся на пригорок, чтобы увидеть, как рейтары пойдут в бой. По двенадцать солдат в ряду, они железным клином двинулись к окопам, держа наготове мушкеты. Вспышка молнии озарила закованных в латы рейтаров и впереди них коренастого генерала Мельца, – нагнув голову в шлеме, точно пробивая ею невидимую стену, он ровным шагом шел впереди своего полка.

Радзивилл оскалил зубы и крикнул:

– Виват рейтарам!

– Гох! Гох! – прозвучало в ответ.

Но в этот миг от окопов донесся отчаянный вопль, и страшной силы взрыв сотряс землю. Радзивилл и региментари в тревоге кинулись к коням. Каждый понимал – это не гром. Пламя, забушевавшее над телегами, которые отгораживали лагерь от плавней, свидетельствовало, что казаки подожгли телеги с порохом.

– Вперед, драгуны! – бешено закричал Радзивилл.

Теперь уже нечего было раздумывать. Когда драгуны поравнялись с рейтарами Мельца, первые ряды рейтаров уже схватились с казаками и московитами.

Ливень утих. Заря занималась в небе, бледно розовея. Скача посреди своих драгун, Радзивилл увидал в казацких рядах двух всадников, над которыми реяли на ветру бунчуки. Он сразу понял – это Золотаренко и Трубецкой.

– Вперед, драгуны! – снова закричал Радзивилл и всадил шпоры в бока разгоряченного коня.

– Пан коронный, – прохрипел сбоку Гурский, – будем прорываться на Гродненский шлях…

Радзивилл только мотнул головой в ответ. Несколько десятков драгун сплошною стеной окружили его со всех сторон.

Между тем рейтары врезались в ряды казаков и стрельцов. Передние валились от пуль и ядер, но латники, поддержанные драгунами, упрямо лезли на казацкие ряды. Казаки затоптались на месте, их лава прогнулась и начала острым углом отходить к казацкому табору.

Князь Трубецкой тревожно оглянулся.

– Гузов! – позвал он конного стрельца, стоявшего за его спиной, – Одним духом в Московский полк! Передай полковнику Апраксину – идти на приступ.

Василий Гузов рванул поводья, и конь с места перешел в галоп.

Трубецкой спешился и прошел в шатер, где Иван Золотаренко разговаривал со шляхтичем; тот тяжело дышал.

– Вот Неуловимый, твоя милость, – указал Золотареико на шляхтича.

– Как коронный гетман Радзивилл себя чувствует? – с улыбкой спросил Трубецкой.

– Об одном думает – как бы живым выскочить из западни. Я еле до вас добрался. И то казаки бока намяли…

– От своих не повредит, – утешил Золотаренко. – Монах письмо передал?

– Да, – Малюга устало присел на пенек в углу шатра. – Веки сами слипаются… Три ночи не смыкал глаз… – виновато проговорил он. Достал из-за пазухи небольшую грамоту и, пошатываясь, поднялся, – Прошу тебя, пан наказной, вручи ее гетману. Важные вести. – Потер лоб кулаком, как бы желая что-то припомнить, сказал погодя: – Радзивилл задумал прорваться на Гродненский шлях… Мне приказал, если живым выберусь, отвезти письмо подканцлеру Радзеевскому… Стелется мне путь в свейское королевство. Приказывай, гетман…

– Вон как! – присвистнул Золотаренко и подмигнул Трубецкому. – Отдохни тут, – указал рукой на разостланные ковры, – а мы с воеводой к войску. Нужно Радзивилла как следует угостить.

В шатер просунул голову казак. Крикнул оторопело:

– Ляхи, твоя милость, в табор врезались! Немцы, драгуны!..

Малюга тоже хотел выбежать из шатра вслед за Трубецким и Золотаренком, но, сделав шаг, без сил повалился на ковер. Как будто мощная волна подняла его и швырнула на другую, а та, в свою очередь, на третью, и так забавлялись им гривастые волны, а он тщетно сопротивлялся, стараясь выбраться на сушу… Откуда-то, точно с далекого берега, гудело угрожающе эхо.

…Замолкли пушки, точно им заткнули жерла. Бледное солнце силилось прорезать лучами завесу седых туч. Тимофей Чумак, сжимая в руке мушкет, уже шестой раз подымался с размокшей, топкой земли и, стиснув посинелые губы, снова летел на железную стену рейтаров. Драгуны обходили казацкие ряды стороной, и их намерение – врезаться в тыл казакам – угадали Золотаренко и Трубецкой.

Гуляй-День, размахивая перначом, кричал низовикам:

– Держись, побратимы! Бейте панов-ляхов! За волю, на веру!

– Слава! – рвалось в ответ ему.

– Слава! – закричал Тимофей Чумак и, прицелившись в толстое, багровое лицо жолнера, выстрелил.

Жолнер упал навзничь, но другой, размахивая пикой, лез на Чумака. В этот миг врезался в рейтарские ряды стрелецкий Московский полк. Чумак только успел облегченно вздохнуть, как рядом с ним вырос, с аркебузой в руках, стрелец Василий Гузов. Казаки и стрельцы мигом разбились на четыре шеренги. Передние, дав выстрел, возвращались в задний ряд и на ходу заряжали мушкеты, а тем временем второй ряд стрелял в рейтаров; выстрелив, он занимал место четвертого ряда, а перед вражескими солдатами вырастал третий ряд.

Мушкетный огонь не стихал ни на минуту. Рейтары начали отходить. Драгун, пытавшихся ударить казакам в спину, перехватили корсунцы. Их повел на польские полки сам наказной Иван Золотаренко. Серый в яблоках жеребец распластался над полем. Корсупцы как на крыльях летели зa наказным гетманом и бешеным ударом рассекли надвое ряды противника.

Стремительный удар корсунцев вынудил драгун отказаться от своего намерения, и они поворотили назад. Но только этого и ждали корсунцы. С этой минуты они уже не отрывались от врагов и гнали их изо всех сил на плавни. Первые ряды драгун и не заметили, что от спасительных плавней их отделяет глубокий ров. Туда, ломая ноги и хребты, полетели кони, а через головы коней валились всадники.

Иван Золотаренко дернул поводья, и разгоряченный конь, перебирая в воздухе передними ногами, стал на дыбы. Он бешено закружился на месте, разбрасывая вокруг себя брызги грязи, но твердая рука наездника заставила его подчиниться. Тяжело переводя дыхание, Золотаренко снял шапку и вытер ее красным верхом лоб. Пот обильно струился по лицу, от промокшего кунтуша валил пар. Теперь Золотаренко был уверен – войску Радзивилла пришел конец. Смоленскому гарнизону нечего ожидать помощи от Радзивилла. Литовскому коронному гетману лишь бы самому спастись… Подъехал Трубецкой. Остановил своего коня рядом, поднес к глазу подзорную трубу.

– Бегут региментари… Ишь проклятые, уже плавни миновали… – с досадой сказал князь.

– Там их перехватят казаки.

В польском лагере затрубила труба, долго и тоскливо. Над разбитыми возами поднялось несколько белых знамен.

– Мира просят… – весело сказал Золотаренко, – Как думаешь, князь, дать отбой?

– Прикажи трубить отбой! – согласился князь.

Через несколько минут в казацком таборе победно затрубили трубы, довбыши ударили в котлы.

Наконец солнце раздвинуло громады туч и озарило поле битвы. Тревожная тишина длилась несколько мгновений, а затем поле наполнилось стонами и криками раненых, беспорядочным говором пленных.

Окруженные стрельцами и казаками, к Трубецкому и Золотаренку шли польские региментари. Впереди, опираясь на меч, прихрамывал генерал Мельц, за ним шагал, уставя глаза в землю, каштелян Дембовицкий.

Прискакали с поля битвы Гуляй-День, Михась Огнивко. Подъехав к Золотарепку, уже спешились полковники Сулима и Полуботок. Тесно сгрудились сотники и есаулы, со всех сторон собрались казаки и стрельцы.

Генерал Мельц протянул свой меч Золотарснку, но тот повел глазами на князя Трубецкого и властно сказал:

– Воеводе войска московского князю Алексею Трубецкому меч отдай, его стрельцы тебя побили, генерал.

Налитыми кровью глазами генерал Мельц глянул исподлобья на князя и, проквакав что-то, протянул меч Трубецкому.

Каштелян Дембовицкий дрожащими руками отстегивал саблю. Прочие региментари торопливо опускали на землю, под ноги коням Золотаренка и Трубецкого, сабли и пистоли.

…Взмыленный конь упал посреди леса. Что-то в брюхе у него треснуло, точно оборвалось, и Радзивилл, едва живой, выбрался из-под коня. Пошатываясь на занемевших ногах, коронный гетман литовский подошел к дереву и оперся о ствол плечом, прижавшись щекой к шершавой коре.

На миг он зажмурился так крепко, что искры замелькали в глазах. Гетманская свита, запыхавшись, слезала с коней. Больших усилий стоило драгунам вырваться из железного кольца осады. Но задерживаться здесь было опасно. Поручик Гурский осторожно прикоснулся к плечу коронного гетмана. Радзивилл поглядел на него мутными глазами и махнул рукой. Несколько мгновений он глядел туда, на юг, где под Борисовом остались лучшие его хоругви, драгуны и рейтары, пушки и латники. Кто он теперь, без своей прославленной армии? Он закрыл глаза рукой и застонал так, словно кто-то незримый вонзил нож ему в сердце.

…В двух милях от Борисова, посреди степи, потоптанной в яростной битве, вырос на следующее утро островерхий курган, и под ним легли рядом, плечом к плечу, побратавшись в славной баталии, русские, украинцы, белорусы. Покоился вечным сном, прижавшись окровавленным лицом к широкой груди стрельца Василия Гузова, Тимофей Чумак; по другую сторону, касаясь рукой его плеча, лежал, выпрямившись, Олесь Самусь.

Казаки и стрельцы, проходя мимо кургана, снимали шапки, низко склоняли головы. Уже когда войско обогнуло курган, прозвучал одинокий выстрел казацкой пушки, рождая долгий и печальный отклик в широкой степи.

Войско прощалось с погибшими товарищами.

11

Нe довелось Нечипору Галайде и Семену Лазневу вернуться в казацкие ряды. Больше года отлеживались в Белых Репках, у родителей Галайды. Мария не отходила от своего мужа и его побратима. Чего только не делали, чтобы казакам смерть одолеть! И поп дважды молебен служил, и знахарей с шептухами звали, и целый месяц из дня в день давали раненым пить настой катран-зелья, который варили до рассвета в медном котелке, окропленном святою водой…

Плакала в головах у сына мать, не раз узловатым пальцем смахивал жгучую слезу отец, только Мария точно ока мелела. Сердце в груди сжалось. Вот так бы сама и кинулась с голыми руками на палачей жолнеров и отомстила бы за надругательство над ее Нечипором и его побратимом…

Долго никого не узнавал Нечипор. Казалось, муки, причиненные ему палачами, отняли память. А когда однажды утром, точно прозрев, прошептал: «Мария!» – слезы сами ручьями потекли из Марииных глаз.

– Жить будешь, любимый! – одними губами прошептала опа.

– Жить буду, – радостно ответил Нечипор и слабым голосом спросил: – А Семен?

– Вот он, рядом с тобой, – указала рукой Мария, и Нечипор не в силах был и головой шевельнуть.

А Семен Лазнев в глубоком беспамятстве все еще воевал, бился саблей с окаянною шляхтой, колол своею пикой басурманов, во весь голос звал братьев донцов – скорее седлать коней и скакать на помощь братьям украинцам. Вспоминал донской казак мать и сестру. Звал отца. Прижимаясь запекшимися от лихорадки губами к глиняной кружке, жадно глотал воду, повторяя:

– Чистая, наша, из славного Дона!..

Мария гладила ладонью шелковые кудри казака, младшая сестра ее Надийка, после смерти матери поселившаяся у Марии, помогала ей ходить за ранеными. Порой она не в силах была глядеть на их муки и, отворотясь, утирала слезы, а Лазнев не слыхал ни слов Марии, ни плача Надийки.

Прикосновения теплой руки Марии были Семену лаской ветра, веявшего с донских необъятных просторов, и он кричал:

– Нечипор! Где ты, Нечипор? – Казалось донцу, что паны-ляхи окружили со всех сторон его побратима и не может Лазнев пробиться к нему на помогу…

Как только сознание возвратилось к Галайде, он начал поправляться. Тогда постепенно и припомнилось все, как и почему очутился в Белых Репках. Всплыло в памяти лицо гетмана. А может, это не он был тогда в шатре? Может, все это в горячке почудилось? Но когда услыхал от Марии, что привезли их домой гетманские казаки-чигиринцы, дали Марии денег и передали есаулу Артему Каленику гетманское повелепие – обиды казакам не чинить, присматривать, чтобы за ними всяческое бережение и уход были, – вот тогда и поверил Нечипор, что действительно видел гетмана.

Однажды ночью полегчало и Семену Лазневу. Раскрыв глаза, увидал возле себя Нечипора Галайду. Теплая радость родилась в измученном сердце донца. Слезы на минуту затуманили взор, но он пересилил и эту слабость и всматривался в лицо Нечипора, который спал, положив руки под затылок. Сквозь узкие окна светил месяц. Серебристое сияние лилось в хату. Пахло свежею травой, и где-то за стеной, должно быть в сенях, пробовал голос петух и вскоре запел громко и весело, точно приветствуя Семена Лазнева. Донец улыбнулся сам себе и заснул спокойно, широко раскинув руки.

Одолев смерть, казаки начали набираться силы. Уже и выходить стали из хаты. Семен хромал и неумелою рукой опирался на костыль, выстроганный ему Нечипоровым отцом. У Нечипора от слабости дрожали руки и ноги. Но, присев на скамеечке в саду и любуясь кручеными панычами, прихотливо вьющимися вдоль тына, и Нечипор и Семен почувствовали невыразимое счастье. Мария и Надийка не отходили от них. Наведывался есаул Каленик. Сидел, расставив ноги, на табуретке, услужливо принесенной из хаты отцом Нечипора, курил трубку, угощал казаков турецким табаком из вышитого бархатного кисета, косил сальные глаза на Надийку и жаловался, что вот хотелось бы ему сейчас быть на коне и рубать шляхту, а он должен сидеть в маетке полковника Глуха и стеречь его.

Лазнев спросил:

– А от кого? Ведь ни ляхов, ни татар…

Каленик, разгладив усы, посмотрел испытующе на Лазнева, сказал многозначительно!

– Своевольники и лиходеи, на чужое добро лакомые, не только среди татар и ляхов найдутся…

У Нечипора кожа напряглась на скулах. Уже знал кое-что от отца – как хозяйничает в Белых Репках Каленик, как собирает чинш и оберегает владения пана полковника Глуха… Подумалось невольно: «Дай срок!..»

Вспомнил Нечипор, как когда-то в панском палаце встретился с полковником Громыкой. Горько подумал: да разве хотел он тогда такой встречи? Разве не сам полковник виноват? Кабы не его вина, не подарил бы Нечипору жизнь гетман Хмель.

Есаул об этом приключении Галайды был хорошо наслышан от Васька Приступы. Может, потому так заискивал перед ним. Угодливо расспрашивал, не прислать ли меда доброго, – это для здоровья лучше всяких лекарств. Но Нечипор только благодарил. Все же есаул прислал меда в бочонке. Прислал еще гусака и индюшку.

Мать Нечипора хвалила есаула:

– А добрый пан есаул Каленик. Видишь, сынок, как тебя уважил…

– Не свое прислал, – возразила Мария. – Индюк Гаврила Кубчана, забрал у них Каленик за недоимку. Мед с пасеки Иванца Вороны…

– А ты все знаешь! Разума у тебя – хоть панам одалживай…

– И одолжу, – отозвалась Мария. – И вам, мама, пора на панов…

– Что пора? Что? – закричала старуха. – Ты и сестру свою Надийку подговариваешь. Из-за тебя она и на есаула глядеть не хочет. А может, он и сватов прислал бы…

– Ожидай, ожидай, пришлет! Когда-то уже Громыка прислал сватов – корову забрали. Или уже забыла? – спросил с горькой улыбкой старый Галайда, поглаживая седые усы.

Старуха безнадежно махнула рукой, вышла из хаты, хлопнув дверью. Остановилась на крыльце и, глядя затуманенными глазами в даль, расстилавшуюся за тыном, горько подумала: «А ведь правду говорит старый. Да что с той правды? Паны и будут панами. Одно хорошо, что хоть шляхтичей польских прогнали, уже Киселю не пановать тут…» Но, вспомнив, что чинш платить все равно нужно, еще больше опечалилась.

– Господи, кто ж поможет? Когда уже заживем как люди?

Ясное синее небо, казалось, приветливо улыбалось старой Галайдихе, но не смехом отражалась его прозрачная лазурь в ее старых, прошитых красными прожилками глазах, а печалью и горем.

В глубине сердца понимала, – зря на Марию рассердилась. Правду говорила Мария. Не пришлет сватов есаул, а просто хочет обесславить Надийку. Разве не знает все село, как издевается над молодицами да дивчатами есаул Каленик! Мужья в казаках, а он тут пасется… И правда, и индюк и мед не его, не из его кошеля и не из запасов полковника Глуха. У людей забрал, а им прислал.

И когда Нечипор приказал отнести назад есаулу мед, индюшку и гусака, старая Галайдиха не стала спорить. Но тогда уже заговорил отец:

– Лучше с этим харцызякой не связываться. Ты уедешь, Нечипор, а нам оставаться… Подумай об этом.

Однако Нечипор настоял на своем. Надийка и Мария отнесли подарки на панский двор. Хорошо, есаула не было, отдали его холую Приступе.

– Велели казаки Галайда и Лазнев благодарить есаула, а подарков не треба, – одним духом выпалила Надийка остолбеневшему Приступе.

Такого еще не случалось видеть Ваську Приступе. Он долго моргал глазами, никак не мог сообразить, что такое сталось во дворе у Галайды, или, может, с ума спятили казаки… Когда есаул вернулся из Умани, Приступа побежал к нему. Захлебываясь, рассказал о диковинном происшествии с подарками. Есаул выслушал молча, скрипнул зубами, выругался, отвел душу.

– Ничего, наше еще будет сверху, – утешил себя и Приступу. – Своевольству положат конец. Увидишь, еще отстегаем мы тебя, Нечипор, на конюшне! – пригрозил есаул и приказал подавать ужин.

Встретив спустя несколько дней Галайду и Лазнева, пряча недобрый блеск глаз под бровями, укорял:

– Обидели меня, казаки. Мне от имени самого гетмана велено всякие припасы вам давать, жаловать вас всем, чего захотите, а вы вон как поступили, не по-казацки…

– Не пo-казацки последнего индюка у людей забирать да мед выцеживать, – сказал Нечипор.

– На то не моя воля, – уклончиво ответил Каленик.

– Воля не твоя, руки твои, – сказал Лазнев. – И к Надийке не приставай. Не советую.

– Не слыхал я, чтобы тебя войтом выбирали, – язвительно сказал есаул, – не тебе здесь порядки устанавливать. Забыл, с кем разговариваешь?

Лазнев презрительным взглядом смерил мешковатую, нескладную фигуру есаула в долгополом, видать с чужого плеча, кунтуше и сказал:

– Смотри, есаул, мое дело – предупредить тебя.

– Угрожаешь?! – завопил Каленик. – Да за такие слова я тебя мигом в холодную и в Чигирин отправлю!..

– Гляди, как бы тебе самому за твои штуки не пришлось с городовым чигиринским атаманом встретиться, – пообещал Нечипор Галайда.

Есаул подумал – с этими разбойниками лучше жить в мире. Оскалил редкие зубы в ласковой улыбке.

– Почто нам, казаки, ссориться! Пойдем-ка лучше ко мне, выпьем горелки, музыкантов позовем, попляшем, погуляем по случаю вашей поправки…

– Благодарим, пан есаул, неохота нам гулять, когда война близко, да и не для гулянок силы набираемся.

Ушли Нечипор и Семен, оставив есаула одного посреди улицы.

Сплюнул им вслед, погрозил кулаком и направился на панский двор.

– Распустил посполитых гетман Хмель, – жаловался есаул Приступе.

Васько Приступа утешал:

– Вы, пан есаул, не принимайте близко к сердцу дерзость черни. Уедут харцызяки – свое возьмем. Надийка ваша будет, А с этим Нечипором лучше не связываться. Я своими глазами видел, как он пана Громыку зарубил. Своевольство и дерзость посполитых как ветром развеет. Пошарим еще по подворьям. Известно мне – прячут они, ворюги, прошлогодний хлеб, а осып платить не хотят.

У есаула от этих слов покойнее на душе стало. Приказал, чтобы на мельницах сразу же, еще до помола, брали осып зерном. Приступе такое приказание пришлось по душе: можно будет и к себе в сусек отсыпать лишнего, не только мукой… Что ни говори, с паном Калеником не пропадешь. А подвернется случай, шепнет Приступа несколько слов на ухо самому пану Осипу Глуху насчет есаула Каленика… Наверно, придется тогда хозяйничать здесь, в Белых Репках, не Каленику, а ему, Приступе, как некогда при покойном Громыке… А пока нужно думать о другом – как с есаулом жить в согласии, душа в душу.

Уже когда изрядно выпили с есаулом и калганной, и чистой, как слеза святого апостола Петра, горелки, Приступа, подергивая острую бородку, выпучив глаза, изливал душу есаулу:

– То, что гетман Хмельницкий за чернь горой стоит, мыслю – брехня. У него самого в Субботове, Млееве и других местах земли немало, мельницы такие, каких в нашем краю до сей поры не было, одного золота червонного в бочках закопал под Млеевом пудов тысяч с двадцать… У польского короля таких сокровищ нет. Где ж ему, гетману, за чернь стоять?

Каленик щурился на разговорившегося Приступу. Дернул себя за длинный ус, хлопнул по столу, подпрыгнули тарелки.

– Будешь в ответе за дерзостные слова, оскорбительные для особы гетмана!

Приступа отшатнулся. Замахал руками.

– Без злого умысла сие! Вот те крест!

– А вот городовой атаман Лаврин Капуста разберет, какой ты умысел имел…

– Пан есаул, да ты в уме ли?.. – Приступа затрясся даже, ухватился рукой за край стола. – Не погуби, пан есаул!

А есаул, насладившись страхом Приступы, зевнул и заговорил о другом:

– Чернь теперь не та стала. Как с Москвой воссоединились, точно кто ее деньгами подарил. От русской черни непокорного духа набирается… – Каленик перегнулся через стол, оглянулся, точно боялся, что кто-нибудь может подслушать, заговорил на ухо Приступе доверительно: – От заможных людей московских дознался – тамошняя чернь несколько раз даже на самого царя, помазанника божьего, подлую руку подымала… бояр великородных жизни решила, жгла маетки и даже над пастырями церкви пашей святой ругалась. Вот оно как, Приступа… Так что, как только войне конец будет, эту чернь нашу крепко взнуздают. Говоришь, у Хмеля золото, мельницы, земля… Кто ж того не знает? Ему, известно, с нами одна дорога, а не с чернью…

Васько Приступа даже губы распустил. Слушал затаив дыхание.

…На скамейке сидели отец Нечипора, сам Нечипор, Семен; напротив них примостились Хома Швачка да Тимко Перестрыбнипень. Старик Галайда рассказывал:

– В прошлом году, как приезжал сюда полковник Глух, так и не узнали его. Ну, чисто пан родовитый. Приступа возле него увивался, остался, как и при Громыко, не в убытке… Гости не переводились. Все музыка под окнами играла, да охотой тешились. Сам полковник впереди всех на коне гарцует, а казаки на поводках гончих держат, трубят в рога…

Помолчал, пососал люльку, откашлялся и сказал поучительно:

– Вон как!

Тимко Перестрыбнипень почесал в затылке.

– Оно известно, новоиспеченному пану хочется покозырять, а у нас от того шкура трещит…

– Кабы не привезли в Умань из московских земель муки в прошлом году, попухли бы с голоду, – сказал, помолчав, старик Галайда. – Свою муку есаул и Приступа повывозили аж под Чернигов, там продавали по тройной цене…

– Скорей бы уж панов-ляхов побили, – пробасил Перестрыбнипень.

– Скоро только блох ловят, – заметил угрюмый Швачка.

Лазнев и Нечннор молчали.

Ночью, когда звезды зажглись на синей завесе неба, Семен Лазнев бережно взял в свои руки узкую нежную руку Надийки.

– Сердце свое кладу к твоим ногам, Надежда. С этой поры ты для меня единая надежда на всю жизнь.

Зарумянилась Надийка. Хоть подсказывало сердце, что должен сказать ей Семен жаркие, счастливые слова, но таких не ждала. Чуть вздрагивала ее рука в ладонях Семена. На теплых губах шевелилось слово, но выговорить его не осмелилась. Они стояли над рекой, под раскидистым явором, и прислушивались к задумчивому плеску легкой волны, которую низовой ветер гнал в камышах.

– Надежда! – горячо проговорил Семен Лазнев, и не понять было Надийке, зовет ли это ее казак или просто выговорил то заветное слово, которым нарекли люди свои лучшие упования. – Надежда, – повторил Семен, – на всю жизнь для меня надежда. Искал над Доном тебя и не нашел, а вот через несчастье, какое случилось со мной, добыл свою долю.

У Семена в груди точно птица легкокрылая. Вот-вот вырвется и полетит ввысь. Как высказать девушке свою любовь? Как сказать, что именно ее мечтал встретить, назвать женой на всю жизнь? Понимал – в эти минуты совершается самое важное для него. И хотя не услышал еще ответа, но тепло руки Надийки переливалось в его руку, проникало к самому сердцу, горячей волной наполняло все существо.

– Моя? – спросил он дрогнувшим голосом.

Девушка подняла на него глаза, заснявшие ярче звезд, и твердо ответила:

– Твоя.

И глубине темного неба вспыхнула зарница, словно желанный ответ Надийки озарил Семену путь среди суровой темноты ночи.

…Бил крылами в сухой траве перепел. Розовея, занималась заря. И когда Семен и Надийка подошла к хате, нм навстречу со скамьи поднялись Мария и Нечипор.

Семен, не выпуская руки Надийки, сказал им взволнованно:

– Благословите нас!

– Я не поп, – отозвался со смехом Нечипор. Обнял, широко раскинув руки, Надийку и побратима, и голос его зазвенел: – Рад за вас обоих.

Надийка вырвалась, кинулась к сестре, прижалась к ее груди. Мария гладила ее по голове, приговаривала:

– Вот и встретила ты свое счастье, сестра.

А Семен Лазнев мечтал вслух:

– Кончим войну – заберу я у вас свою Надежду и поедем к нам на Дон. Вот обрадуется моя старушка! Уже сколько времени хлопочет, чтобы я женился. Хорошая она у меня. Вот увидишь, Надийка, полюбишь ее, как мать родную.

Сестры ушли в хату, а Семен и Нечипор все еще сидели на лавочке, встречая восход солнца, и вели тихую нескончаемую беседу. А в мыслях у каждого одно было: когда уж этой войне придет конец? Неужто снова паны-ляхи саранчой поползут на Украину! Нечипор, подумав, посоветовал другу:

– Возьми нареченную свою, брат, и поезжай к себе на Дон. Довольно повоевал с нами, щедро полил своею кровью землю нашу.