Текст книги "Переяславская рада. Том 2"

Автор книги: Натан Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц)

13

И очень рано этой весной прокатил свои оглушительные залпы первый гром в Диком Поле, покропило с неба теплыми дождями на прошлогодний курай, на сухой ковыль. Косматые тучи кинули тень на степное море, а гром катился дальше, на восток и на запад, и, прежде чем этого можно было ожидать, грянул над королевским дворцом Яна-Казимира в далекой Варшаве. Его преподобие архиепископ Гнезненский увидел в этом хорошую примету, посланную самим небом.

– Вот так и наши пушки, ваша ясновельможность, – сказал он Яну-Казимиру, – вскоре загремят под стенами Москвы, а схизмат Хмель будет целовать ваши сапоги, покрытые пылью победной баталии, вымаливая себе милость…

Ян-Казимир довольно улыбался. Надувал щеки. Трогал коротко подстриженные усы. Слова архиепископа проливали целительный елей на душу короля, утомленного настойчивостью канцлера Лещинского и всяческими страхами, о которых неизменно сообщал правитель государственной канцелярии Ремигнап Пясецкий.

В действительности было отчего беспокоиться. Сенатор Млоцкий, которого король посылал в Москву отговорить бояр от мысли идти на защиту Хмельницкого войной против Речи Посполитои, прибыл назад, не достигнув цели. Письмо архиепископа Гнезненского патриарху Никону осталось без ответа. Бояре и сам царь Алексей твердо стояли на своем.

Маршалок Тикоцинский, ссылаясь на сообщения верных людей, доставленные гонцами с Украины и из соседних с Московским царством земель, докладывал, что стрелецкое войско уже перешло рубеж Украины, а значительная часть его двигалась на запад.

Поражение, которое Хмельницкий нанес коронному войску под Батогом, оставило глубокие и незаживающие раны на теле Речи Посполитой. Так говаривал не раз канцлер Лещинский, и это принужден был повторить себе король Ян-Казимир, несмотря на утешительные слова архиепископа.

Гром, прокатившийся над королевским дворцом в Варшаве, вещал грозу. Король Яп-Казимир стоял у окна в своем кабинете и тоскливо глядел на ровно подстриженные газоны. Вокруг мраморной беседки весело били фонтаны. Самый большой из них, из розового мрамора, окруженный статуями нимф, взявшихся за руки в хороводе, был подарен королю ханом Ислам-Гиреем. В Крым, кстати, выехало королевское посольство. Теперь можно было надеяться, что Ислам-Гирей не послушается уговоров схизмата Хмеля. Москва вместе с Украиной – зрелище для Ислам-Гирея нежелательное. Но разве только для Ислам-Гирея? Будет ли рад такому союзу султан Мохаммед IV, его возлюбленный брат, как сегодня утром писал ему король в своей грамоте?

Венецианский посол граф Кфарца уверял короля, что дож Венеции все сделает, лишь бы дать возможность королю покончить с московитами.

Шведский посол Мейер не далее как вчера на тронной аудиенции сказал:

– Королева Христина поручила мне уведомить ваше величество, что шведское королевство с большим сочувствием относится к вашей домашней войне.

Эти слова много значили. Даже хмурый Лещинский от удовольствия зажмурился. Выходило, что шведское королевство считает предстоящие события в Речи Посполитой личным делом короля и не намерено вмешиваться.

У Яна-Казимира слегка отлегло от сердца. Обедая вместе с королевой Марией-Луизой в ее покоях, он был на удивление любезен и учтив, не в пример своему вчерашнему мрачному настроению. Даже согласился принять участие в маскараде, который устраивала Мария-Луиза. Два бокала вина, присланного из Парижа от королевы-матери Анны, совсем развеяли печаль и тревожные мысли.

Чтобы сделать приятное королеве, Ян-Казимир сказал:

– Когда мы будем короноваться на престол царей московских, пани, пригласим из Парижа королеву Анну. Ей будет любопытно поглядеть на толстых бояр в длинных шубах и с нечесаными бородами.

Мария-Луиза, довольная, захлопала в ладоши.

– Государь, вы мне подали хорошую мысль. На маскараде я наряжу нескольких панов в боярские одежды, запряжем их в повозку, а на повозке будет сидеть ваш пес Марс.

– Мы еще не порвали совсем с Москвой, будут чужеземные послы, это может показаться неуместным…

Король возражал нерешительно.

Но Мария-Луиза, как и подобает настоящей француженке, не успокаивалась:

– Государь, ведь вы сами говорили, что война неизбежна? А знаете, что я еще придумала, государь? Привяжем нашему карлику Курцио на голову казацкий чуб, дадим в руки вместо булавы метелку, напишем на табличке, которую повесим на груди: «Хмельницкий», – и он все время будет сидеть в ногах у вашего величества, сметать метелкой пыль с ваших туфель и лизать их, Как собака…

Было много способов оскорблять московитов и Хмельницкого, выдумки королевы поправились королю и доставили ему некоторое удовольствие. Но вскоре снова зашевелились тревожные, недобрые предчувствия. Досада брала из-за немца, который составил ему лживый гороскоп. Будь жив Оссолинский, король наговорил бы ему много неприятного.

Всеми своими бедствиями Речь Посполитая и ее король были обязаны чигиринскому сотнику Хмельницкому! От того, что на маскараде он будет изображен карликом, лижущим туфли короля, вреда ему не станет. Своевольный и зловредный хлоп неслыханно возвысился! Будь возможность примириться с ним, король – он должен был это признать – не колебался бы ни минуты. Но проклятый схизматик ведет себя, как шляхтич, изображает из себя вельможную особу.

С весной надвигались грозные события, отвратить которые уже никто – ни король, ни канцлер, ни великородная шляхта – не мог. Был уже подписан указ о посполитом рушении, о новой подушной подати с каждого дыма, о наборе рекрутов в пехоту. Саксонский курфюрст Фридрих дал позволение нанимать в Саксонии ландскнехтов. Двести пятьдесят тысяч талеров прислал папа Иннокентий X. Император Фердинанд III обещал свою помощь.

На юге выступил в поход коронный гетман Станислав Потоцкий. Литовский гетман Януш Радзивилл держал под своей булавой восемьдесят тысяч отборного войска.

В соборе святого Витта папский нунций Иоганн Торрес прочел воскресную проповедь. Говорил о великом испытании, выпавшем по воле неба для людей католической веры, и о неизменной силе папского благословения, снимающего самые тяжкие грехи с каждого католика, который мечом своим принесет смерть еретику.

На проповеди присутствовал весь двор во главе с королем и королевой, много сенаторов, иноземные послы.

В тот же вечер состоялся маскарад. Перед королевским дворцом были устроены огненные забавы. В замке гремели пушечные выстрелы. Королевские кравчие на золотом блюде длиною в семь пядей внесли в банкетный зал лебедя, сделанного из сахара, в золоченом клюве которого трепетали две розы – голубая и белая, то есть король Ян-Казимир и королева Мария-Луиза. Шляхта кричала: «Виват!» Карлик Курцио обливался потом, обмахивая булавой-метелкой туфли короля и то и дело вылизывая их тонкую кожу своим похожим на грязную тряпку языком.

…В Чигирине гетман Богдан Хмельницкий получил сообщение, привезенное гонцами, о том, что хоругви коронного гетмана Станислава Потоцкого сожгли Шаргород, вырезали жен и детей, а всю молодежь угнали на запад в полон.

Полк Ивана Богуна сражался у Винницы и Литина. Пылали подожженные польскими жолнерами села. От Меджибожа, вдоль всего шляха, проходившего по Черному лесу, торчали колья, на которых мучились посполитые, а рядом, по приказу коронного гетмана, пылали смоляные бочки.

Смрад горелого тела, вопли терзаемых долетели до гетманской канцелярии в Чигирине. Гонец, привезший грамоту от полковника Богуна, обессиленный долгой и тяжкой дорогой, спал на крыльце, приткнувшись потным лбом к столбу.

Гетман крикнул генерального есаула Лисовца. Сказал тихо:

– От моего имени немедля извести Осипа Глуха – всем полком с пушкой идти на помощь Богуну.

Есаул кинулся к дверям, придерживая саблю.

– Стой, дьявол! – Внешнее спокойствие на миг изменило ему. Но овладел собой: – Созвать генеральную раду старшин. Ивану Золотаренку быть тут немедля,

14

…В Москве, в кремлевских приказах, было людно. В другие годы торчали бы здесь об эту пору одни просители, а на папертях соборов юродивые собирали бы медяки. Теперь не то.

Великородные бояре, и все столышки, и думные дьяки, и подьячие с постельного крыльца прямо в палаты идут и идут. У коновязи лошадей, как на большой ярмарке.

В Стрелецком приказе Артамон Матвеев с воеводами грызётся:

– Почто торгуетесь, как гостинодворцы? Ратных людей должно быть столько, сколько государь повелел. Животы распухли от кваса и хлеба, бороды обовшивели. Честь матери-земли русской вам не дорога.

Воеводы кряхтели, чесали в затылке: мол, будет по цареву повелению. Выходили из приказа с багровыми лицами, точно в бане побывали.

В приказах Пушкарском, Оружейном и Бронном гудит народ, как в ульях пчелы. Гости московские и купцы-иноземцы носом учуяли: деньгами пахнет. Кто посметливее, тот сразу нашел способ, как мошну набить. Железо потребно было в великом количестве.

Ближний боярин Морозов не хуже предприимчивого торгового человека. Не растерялся боярин. Поставил на войско своего сукна для кафтанов столько, что купцам и соваться в Стрелецкий приказ нечего.

Шведские послы на своем подворье сидели. Через своих людей обо всем знали. Адам Виниус тоже прибегал ежедневно. Больше беседовал с великим послом глаз на глаз.

Прибыл из Вены, от императора Фердинанда III, посол, кавалер Алегретти. В Посольском приказе Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин говорил императорскому послу:

– Цель нашей войны не захват чужого. Украина сама поддалась под высокую руку царства нашего. Три года просила нас о том. Мы не о войне помышляли. Уповали на Москве: король Ян Казимир сжалится над страданиями народа православного. Еще прошлой осенью послали свое посольство – князя Репнина с боярами, – король и шляхта нас не послушали. Теперь совершилось то, чего весь край черкасский хотел. А что касается Смоленска и прочих городов и отческих земель русских, кои шляхта польская захватила силой, то далее такую несправедливость терпеть никак не можно.

Императорскому послу хотелось знать, какие Москва намерения имеет насчет Турции. Это понимал Ордын-Нащокин, но вел беседу так, словно такого государства и не было на земле. Знал – посол сам не спросит. Так и вышло. Не спросил.

Десятого мая, в погожий весенний день, царь Алексей Михайлович сделал на Девичьем Поле смотр всем ратным людям, кои должны были выйти в поход. На следующий день ближний боярин Семен Васильевич Прозоровский читал с думного крыльца указ о том, что его царское величество, всея Великия и Малыя Руси самодержец и многих иных земель и княжеств обладатель, идет войной на недруга земли русской, короля Речи Посполитой Яна-Казимира, дабы взять под защиту свою черкасские земли и возвратить насильно и неправедно захваченные отчины с городами Смоленском и иными…

На Красной площади звонил девятиглавый Василий Блаженный. Дюжие, рослые гостинодворцы раскачивали медные колокола. Им в ответ зазвучал над Москвой торжественный перезвон колоколов во всех церквах, монастырях и соборах. Казалось, это само небо, наполненное медным звоном, осыпает им великую Москву и всю землю русскую.

Патриарх Никон дал свое благословение. Ближние бояре туго подпоясали ферезеи, готовились к походу.

Пятнадцатого мая отпущена была в Вязьму икона Иверской богородицы, и в тот же день отправились туда воеводы большого и сторожевого полков.

Восемнадцатого мая вся Москва провожала в поход царя Алексея Михайловича. Царь ехал на белом коне, покрытом златотканым чепраком. Седло желтой кожи, украшенное серебряными и золотыми гвоздями, с высокой лукой, сверкало на солнце. На царе была походная одежда, высокая горлатная шапка, какую носили стрелецкие воеводы, сбоку сабля в позолоченных ножнах, на ногах серебряные шпоры с золотыми звездочками. За ним ехали Борис Иванович Морозов да Илья Данилович Милославский. В большом полку воеводами были бояре – князь Яков Куденетович Черкасский и князь Семен Васильевич Прозоровский. В передовом полку – князь Никита Иванович Одоевский да князь Федор Прович Хворостинин, в сторожевом полку – князь Михайло Михайлович Темкин-Ростовский да боярин Василий Иванович Стрешнев.

За несколько дней до того в Чигирин, к гетману Хмельницкому, с грамотой царя выехал гонцом боярин Андреи Васильевич Бутурлин, брат думного боярина Василия Бутурлина, с двумя стрелецкими полковниками.

Боярин Василий Борисович Шереметев шел от Путивля на юг во главе большого стрелецкого войска, в двадцать тысяч мушкетов, с пушками и пищалями, с телегами ядер и пороха в обозе, на соединение с полками Хмельницкого для совместного бережения южных рубежей от татар и совместных действий против врага.

Войско, во главе которого ехал царь, пересевший за Москвой в закрытую позолоченную карету, двинулось по Смоленской дороге. Тем временем князь Трубецкой выступил из Брянска со своими полками и пушками на соединение с главными силами гетмана Хмельницкого, чтобы вместе, став одним табором, учинить промысел со стороны черкасской земли на Речь Посполитую. В царскую ставку на пограничье должны были прибыть также несколько больших полков гетмана Хмельницкого.

На Дон отправлен был боярин Троекуров с двумя царевыми стольниками с тайными наказами и грамотой царя: совокупно с казаками гетмана Хмельницкого зорко оберегать устье Дона, дабы от Азова никакого нападения султанских янычаров быть не могло, и следить за всем людом торговым или посольским, какой через донские города захочет идти на Азов и в турецкую землю. А в случае приказа гетмана Хмельницкого донскому атаману оному подчиниться и выступить в поход морем на турецкие крепости и города. Но об этом надлежало ведать только войсковому атаману Медведеву, и никому больше.

На Белую Русь должны были направиться посланцы гетмана Хмельницкого с его универсалами к поспольству, чтобы вставали против шляхты и отворяли крепостные ворота войску царскому и казацкому, идущему освобождать их от ляшского ярма.

Голова московских стрельцов Артамон Матвеев был весьма доволен. Теперь не с голыми руками выступили в поход. Теперь войско в полном снаряжении. Наконец Русь поднялась, чтобы возместить причиненный ей ущерб. Великая и Малая Русь – это позначительнее, чем какое-нибудь там Казанское или Астраханское царство. Пожалуй, защекотало в носу не только у короля Яна-Казимира, чихнулось и султану, и у королевы шведской в голове помутилось. Думалось Артамону Матвееву: «Вот когда укрепимся на Малой Руси, когда отвоюем Смоленск с вотчинами, южные рубежи укрепим, тогда и на север пойдем. Возвратим и Ямбург, и Орешек, и многие иные города, и земли наши, кои под шведами теперь».

Так рассуждая, мысленно отвечал Матвеев боярину Ордын-Нащокину, который когда-то считал: прежде нужно отвоевать свои земли на севере, а потом уже двигаться на юг. Чудак! Как можно идти на север, когда Смоленск к двух днях конного пути от Москвы! А в Смоленске войско польское стоит…

…Артамон Матвеев скакал на добром коне в сопровождении небольшой свиты в передовом полку, на стоянках ходил по шатрам, спрашивал стрельцов, не терпят ли в чем недостачи. Разгневался на полковника Цыклера, у которого в полку оказался непорядок: пушки везли без чехлов, от дождей стволы заржавели; порох подмочен; сухари зацвели. Цыклер стоял багровый перед стрелецким головой. Помалкивал. Матвеев обещал самому царю доложить. Топал на полковника ногами и совал кулак, поросший черным пухом, под нос полковнику, словно перед ним не офицер иноземной службы, а худородный дворянин, а того хуже – смерд поганый… Цыклер пыхтел, глотал обиду, думал:

«Погоди! Увидим, как ты с радзивилловскими рейтарами повоюешь!»

Ночью, отойдя по нужде от своего шатра, прислушался Матвеев, о чем толковали стрельцы у костра.

– В черкасской земле барщины, сказывают, нету.

– Брехня!

– Вот тебе и брехня! Дьячок приказный сказывал, божился…

– Брехня!

– Кто же брешет, он или я?

– Оба.

– Ты не больно! – голос прозвучал неуверенно. – Гетман у них из простых казаков, чернь не обижает, шляхту польскую выгнал, попов польских выгнал, видишь, и с вашим царем в союз вошел…

– Царев отец тоже не царем был, а дед у него или прадед, может, из смердов происходит…

– Ты это к чему? Царем хочешь быть?

Дружный смех поднялся над костром. Матвеев замер, вытягивая шею.

– Поляков побьем – увидишь, обуздает царь бояр… Они и у него в печенках сидят.

– Ожидай! Тебя к столу позовет, скажет: «Садись со мной, Крашенинников, мед-брагу попивать. Соскучился по тебе».

У костра снова засмеялись.

– Эх, злой язык у тебя, Чуйков, и мысли едкие! Тяжко тебе жить…

– А тебе, видно, с боярами легко? – послышался сердитый шепот. – Царь и бояре заодно. Горе меня отравило, нужда язык отточила: жрать нечего, так каменья грыз и язык на них отточил… Э-эх! Спать пора.

Голоса затихли. Матвеев постоял еще несколько минут; ужо собрался было возвращаться в шатер, недовольно покачивая головой, когда у костра снова заговорили:

– Ты, может, и Смоленск у шляхты отобрать не хочешь? Может, и черкасам помощь подать не хочешь?

Молчание продолжалось недолго, потом послышался голос:

– Смоленск – моя земля, не только боярская да царева, и черкасы такие же люди, как мы с тобой, православные, братья мои… Я воевать буду. Только… – не договорил.

Матвеев увидел, как над костром выросла высокая темная фигура.

– Пойду от вас, не заснешь тут с вами… – И ушел прочь от стрельцов.

– Чуйков! – позвали его от костра. – Вернись, Чуйков!

Но стрелец не ответил, быстро зашагал прочь и вскоре растаял в темноте.

Артамон Матвеев воротился в шатер. Лег на кошму, накрывшись кафтаном. Слышанное не выходило из головы. Утром сказал полковнику Цыклеру:

– Солдат у тебя Чуйков неладное плетет языком насчет бояр и его милости царя… И вообще не стрельцы у тебя, а цыгане с ярмарки… Ты у меня гляди, полковник!

Пе попрощавшись, уехал Артамон Матвеев из лагеря.

Полковник Цыклер приказал позвать стрельца Чуйкова.

Едва Чуйков вошел в полковничий шатер, Цыклер накинулся на него с криком:

– Ты что языком плетешь, холоп поганый? Плетей захотел? – и ткнул своим пудовым кулаком в лицо Чуйкову.

Тот выплюнул на землю зуб, рванулся всем телом к полковнику, но, опомнившись, попятился назад. Опустив голову, молча глотал соленую кровь. Мучила мысль: «Кто же наветчик? Неужто Крашенинников?»

Хотел Цыклер для науки ударить Чуйкова еще раз, но, занеся кулак, должен был его опустить.

– Ты меня, твоя милость, не трожь. Как бы греха не было… – услыхал из окровавленных уст стрельца.

– Прочь, холоп! – яростно завопил Цыклер.

Стрельцам, вбежавшим в шатер, приказал:

– Взять его и приковать к пушке, пускай так пешком и тащится до самого Смоленска.

…Прикованный за ногу к пушке, шел, уставя глаза в землю, Чуйков. Гнев и обида отлегли от сердца. Осталась только горечь – она горше соли, посыпанной на рану, язвила душу.

Чуйков вспомнил Тулу, спокойные слова старого оружейника Сверчакова, вспомнил Демида Пивторакожуха, его Александру… Где-то они теперь? Может, и Демид так же тащится? Может, и его за правдивые слова приковали цепью к пушке, точно пса?

Подходил дважды Крашенинников, переминаясь с ноги на ногу, уговаривал:

– Ты, Чуйков, на меня сердца не держи… Думаешь, я донес? Бог побей меня, если когда-нибудь злое слово против тебя молвил! Спроси Онуфрия, Федьку – всю ночь до самого утра вместе у костра спали…

Чуйков молча слушал горячий шепот Крашенинникова. Может, так, а может, и нет. Все равно обиды на стрельца ь сердце не было и гнева тоже не было. Сказал бы ему… да не поймет.

Крашенинников еще что-то бормотал над ухом, но Чуйков не стал слушать. Свои мысли давили душу, печалили глаза.

15

Ожидали выхода гетмана.

Напряженная тишина стояла в радной палате. Хотя старшина догадывалась, о чем поведет речь гетман, однако предчувствие чего-то особенного волновало каждого.

Больше всех беспокоился Иван Золотаренко. Ему казалось, что и Богун, стоявший слева от него, и Семен Волевач, по правую руку от него, хорошо слышат, как часто бьется его сердце.

Что и говорить! Было о чем тревожиться. Когда еще подарит судьба такой удачей?

Точно пушечный залп в честь тех радостных мыслей, которые овладели им, куда-то прочь отодвинув заботу, раскатисто прокатился вдали гром, и Золотаренко увидел в небе, сквозь широкое окно, многоцветную дугу радуги. Она, опоясав Чигирин, исчезала где-то за зелеными лугами у тихого Тясмина.

«Добрая примета», – подумалось сразу. Точно угадав его мысль, Богун наклонился и, щекоча усом щеку, ласково сказал Золотаренку:

– Тебе путь стелется, Иван, – видишь, какая радуга… Радуйся!

Но ответить Богуну Золотаренко не успел.

Два сердюка у дверей в гетманские покои откинули пики. Высокая резная дверь отворилась. Нагнувшись, чтобы не зацепиться за притолоку, быстрыми шагами прошел на середину палаты генеральный бунчужный Василь Томиленко.

От нахлынувшего волнения сильно сжалось сердце; Золотаренко так и не расслышал, что говорил своим звонким голосом Томиленко, хотя стоял в каких-нибудь трех-четырех шагах от него.

Точно пылью, поднятой всадниками, запорошило хорошо знакомые лица полковников, и казалось – все они в эту минуту смотрят на него и глаза у них злые и строгие… Мелькнула мысль: можно ожидать недоброго.

Хотя все было решено, но кто знает, какое слово кинет Лукьян Мозыря или загадочно молчаливый Осип Глух? Захочет ли поднять за него свой пернач Мартын Пушкарь? А может, ночью успел побывать у гетмана Выговский?.. Хотя поутру он поздравлял и обнимал за плечи, но такая уж худая слава у генерального писаря: если в глаза тебе приязнен, знай – нагадил где-то тебе, рыжий лис.

За окнами зашумел дождь, сбивая пышный цвет с черемух. Радуга не исчезала. Золотаренко глубоко вздохнул и, повернув голову к дверям, встретился взглядом с Хмельницким, который в эту минуту входил в палату.

Перехватив ласковый, улыбчивый блеск гетманских глаз, он крепко закусил губу под русыми усами, чтобы сдержать радостную усмешку.

Вслед за Хмельницким к широкому столу, накрытому алым бархатом, прошли царские воеводы – Андрей Бутурлин да Ромодановский, думный дьяк Алмаз Иванов, генеральный судья Богданович-Зарудный, Силуян Мужиловский, только нынче утром прискакавший из своих Петривцев, генеральный скарбничий Иванич.

Василь Томиленко стал позади гетмана, держа над его головою бунчук.

Выговский, с охапкой пергаментных свитков под мышкой, остановился возле стола, как всегда ласковый, внимательный и все же слегка взволнованный. Это заметил Богун, подтолкнул локтем Золотаренка и шепнул:

– Видать, залил Хмель рыжему сала за шкуру…

Хмельницкий внимательно, неторопливым взглядом обвел знакомые лица. Из-под его косматых бровей пронзительно поблескивали глаза.

Полковники стояли полукругом, тесно, плечом к плечу.

На этот раз не спешили они по домам. В глазах у многих ловил он знакомый ему нетерпеливый, вопросительный огонек.

Слухов было много. По-разному истолковывали вести, привезенные посольством из Москвы. Кто веселился, на радостях не одну кварту меду опрокинул, кто, озираясь, язвительным словом поносил и хулил его, кто глаз закидывал туда, на запад, где еще просыхала после весенних ливней торная Варшавская дорога. Ей-ей, они и не представляют себе, полковники, как много знает гетман! И то, о чем неосторожно болтали после выпитой чарки, и то, на что только намекали в осторожной беседе, – все ему известно. Все, все!

«А знать не мешает», – подумал Хмельницкий, и уже мысли перенеслись к иному. Да! Этой минуты он ждал давно. Так ли просто все совершилось, чтобы, не взвесив в сердце своем каждого слова, которое дороже золота, начать об этом речь с полковниками?..

Но он знал также, что за стенами радной палаты, в самом Чигирине и во многих других городах и селах, на Низу, на Сечи, в заставах по всему пограничью, всюду, где есть живая душа, его действий ждут с тревогой и надеждой. Ждет вся Украина!

Хмельницкий видел, как в ожидании его слов прояснилось лицо Богуна, который из самой гущи боевой схватки прискакал на генеральную раду, как напряженно вытянул шею Суличич, как облизнул пересохшие губы Мартын Пушкарь, как косился исподлобья Федор Полуботок и рядом с ним покусывал тонкий ус всегда недовольный Филимон Сулима… Даже уловил за спиной отрывистое дыхание Василя Томиленка и краем глаза поймал настороженное лицо Выговского и припухшую рожу Тетери, который, видать, на радостях, что добыл в Москве грамоты на новые маетности, хорошо угостился медом…

И все они, кто стоял здесь, в радной палате, стены которой слыхали доброе и худое, сладкое и соленое, которые не раз видели его в тягости и одиночестве, все они – полковники, под чьими перначами стоит большое и отважное войско, – были в эту минуту перед ним как на ладони, со своими стремлениями, заботами, упованиями, надеждами и враждой.

«Погодите, – подумал Хмельницкий, – дайте срок… Кесарю – кесарево… А сейчас буду всех вас держать в кулаке, ни одного не отдам для злого дела в лапы иезуитской нечисти, будете отчизне-матери службу служить, хотите того или нет…»

В эту минуту Иван Богун посмотрел в глаза гетману. Несколько мгновении они глядели в глаза друг другу, уверенные, что думают об одном.

И действительно, так оно и было. И гетман и полковник Богун думали о том, что долго ждала Украина этого дня. Долго! Легко ли было достичь его даже в мыслях? А дойти? Дойти – живыми – через муки, пожары, кровь, нечеловеческую злобу, силой разрывая звенья иезуитских оков, ядовитую паутину, вытканную подлыми ткачами смерти в далеком Ватикане. Были бы теперь Кривонос, Морозенко, Небаба, Нечай, Тимофей… И еще тысячи тех, кто спит под курганами в широкой степи, на чужой земле, под стенами городов и крепостей, тысячи погибших на колу… А те, что и теперь пьют горькую полынную отраву в татарской и турецкой неволе?..

Тихо было в радной палате. Каждый с нетерпением ждал слов гетмана, и каждый понимал, почему он не торопится. Есаул Демьян Лисовец растворил окно. Свежая прохлада ворвалась в покои. Невидимая дождевая капля, занесенная ветром, оросила лоб Хмельницкого. На миг притушил ресницами блеск глаз.

Неподвижно замерли полковники: вот сейчас начнет речь гетман. Руки крепко сжимают перначи. Хмельницкий, взяв со стола булаву, поднял ее и сказал:

– Начинаю генеральную раду старшин. Прошу садиться.

Усаживались на скамьи, стоявшие вдоль стен палаты, неторопливо, устраивались поудобнее. За красным столом сели генеральная старшина и гости московские. Только гетман остался на ногах.

Сдерживая свой басовитый голос, он продолжал:

– Бог сподобил меня объявить ныне о великом походе, который начинаем совместно с войском московским, под высокою рукой царя Алексея Михайловича, против короля и шляхты Речи Посполитой. Отписал нам царь, что самолично пребывает сейчас при войске.

На минуту Хмельницкий замолчал, прислушиваясь к одобрительному шепоту полковников. Снова поднял булаву. Воцарилась тишина.

– От имени его величества царя Московского, – при этих словах рада встала, – я, верный подданный его, властью, данною мне им и всем войском нашим, созвал вас, панове полковники, чтобы вершить совет и спросить вас, готовы ли ваши полки, при оружии ли войска, нет ли недостачи в ядрах.

Хмельницкий сел за стол. Все уселись. Тогда первым поднялся Иван Богун. Звонко прозвучал его голос под дубовым резным потолком радной палаты:

– Мой полк, паны рада, и пан ясновельможный тетин, и паны воеводы царские, стоит оружный и готовый к битве. – Богун улыбнулся, блеснув из-под черных усов ровными зубами. – Да, по сути, мы уже ее ведем с жолнерами Потоцкого…

Вслед за Богуном поднялся Мартын Пушкарь, полковник полтавский, за ним Павло Тетеря – переяславский, за ним Павло Яненко – киевский, Иван Гулянецкий – миргородский, Павло Карпенко – каневский, Филон Горкуша – паволоцкий, Федор Полуботок – фастовский…

Полки были готовы. В сущности, гетман хорошо знал об этом, но хотел, чтобы каждый полковник сам объявил о том раде, сказал о том царским послам и воеводам.

– Паны рада, – сказал гетман, не подымаясь, – пошлем, не тратя времени, полки Черниговский и Нежинский с пушками на Оршу и Смоленск, на соединение со стрелецким войском. Одновременно, паны рада, послал я гонцов наших на Белую Русь с моими универсалами к тамошним посполитым, дабы поднимались на шляхту, открывали ворота городов и замков нашему войску. Думаю, паны рада, перечить мне в этом не станете.

– Хорошо сделал гетман, – отозвался Мартын Пушкарь. – Давно пора Белую Русь из-под панского ярма вызволять.

Черниговский полковник Семей Подобайло встал с места. Откинув со лба оселедец и закладывая его за ухо, оповестил:

– Паны рада, пан гетман! Из-под Гомеля прислал мне грамоту атаман Михась Огнивко, который третий месяц со своим отрядом в полторы тысячи воинов бьется с жолнерами Радзивилла. Просит в той грамоте Михась Огнивко дать ему оружия и челом бьет тебе, гетман, о том.

– Как видите, паны рада, грамоты на Белую Русь послав, мы поступили изрядно.

– Известное дело. Нас там ждут давно! – раздельно выговорил Выговский. – Но давать оружие, думаю, еще не время. Кто знает, что это за Огнивко?..

– Панов припекает, как видно, – перебил генерального писаря Богун.

– А как бы то оружие, которое дадим, не забрал у повстанцев Радзивилл да против нас не употребил его, – закончил Выговский.

Хмельницкий легонько прихлопнул по столу ладонью.

– Оружие Михасю Огнивку дадим! Не голыми же руками им с жолнерами биться. Как мыслишь, генеральный обозный?

Тимофей Носач сказал с места:

– Думаю, нужно дать.

– Как, паны рада?

– Дать! Дать! – послышалось со всех сторон в ответ на вопрос гетмана.

Выговский пожал плечом и заметил:

– Конечно, нужно дать оружие. Я тоже не перечу, паны рада, пан гетман.

– А видно, с большой охотой даешь, милостивый пан писарь! – пробасил Мартын Пушкарь.

– Людям, что поднимаются на Белой Руси, помочь непременно следует. Его царское величество государь Алексой Михайлович послал гуда свои грамоты и людей послал, – сказал с места Андрей Васильевич Бутурлин.

– Добро! Добро! – прозвучало в палате.

Некоторое время, пока Хмельницкий читал что-то по свитку пергамента, развернутому перед ним Выговским, в палате стояла тишина.

Подняв глаза от пергаментного списка, Хмельницкий встретился со взглядом Ивана Золотаренка. Золотаренко выдержал вопрошающий, строгий взгляд гетмана. Вспомнил вчерашние его слова: «Победы не одержишь – живым не возвращайся, не набег совершаем на шляхту, а войну отечественную начинаем. Запомни это крепко!» Казалось, и сейчас читал Золотаренко в глазах гетмана суровую правду этих слов.

– Панове рада, – начал Хмельницкий, – наказным гетманом над полками, которые выступают на соединение со стрелецким войском, мыслю, быть полковнику Ивану Золотаренку. Будет ли согласие ваше, панове рада?