Текст книги "Переяславская рада. Том 2"

Автор книги: Натан Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 52 страниц)

3

Возвращаясь из-под Охматова в Чигирин, где ужо ожидал его Тохтамыш-ага, посол нового крымского хана Магомет-Гирея, Хмельницкий не раз останавливал свой усталый взгляд на белоголовых хлопчиках, точно воробьи сновавших у дороги. Глядел на малышей, думал радостно: «Вот им суждена иная доля. Может быть, проживут без раздора и войны. Без издевательств и обид. Шляхта польская, басурманские орды не будут им страшны. – Но тут же подумал: – Чтобы это осуществилось, предстоит еще биться, не щадя жизни, не год и не два. Теперь, когда с Москвой соединились, своей цели достигнем».

Хмельницкий задумался, вздохнул. Мысли его обратились к иному. Когда въезжали в Белую Церковь, в памяти снова возник далекий день той рады, на которой он услыхал от казаков страшное и презрительное слово: «Позор!»

Это была ему награда за тог проклятый Белоцерковский договор. Хорошая награда! Едко улыбнулся сам себе: заслужил такую после Берестечка. Что иное могли кричать казаки на раде?

У собора Хмельницкий приказал остановиться. Вышел из кареты, острым глазом сразу отыскал среди кладбищенских надгробий серый камень. Снял шапку, неторопливо подошел к нему. Томиленко с казаками шагали позади.

Наклонясь над камнем, Хмельницкий прочитал вслух:

«Здесь похоронен казак Федор Свечка, который служил матери-отчизне, жизни своей ради свободы ее лишился…»

Будто из-под земли поднялся и стал перед глазами Хмельницкого Свечка. Внимательный, добрый взгляд, ясный, чистый лоб…

Высоко в небе светит солнце. Манит далекая лазурь. Осокори у соборной ограды таинственно шумят зеленой листвой, не увидит этого и не услышит уже никогда Федор Свечка – ни голубого неба, ни стройных осокорей, ни шума листвы…

Хмельницкий горько вздохнул. Сказал с грустью:

– Спи спокойно, Федор Свечка!

Четверка лошадей, быстро перебирая коваными копытами, легко мчала гетманскую карету; есаул Лученко и двое казаков едва поспевали за ней.

По обеим сторонам дороги плыли навстречу белые хатки в тени вишневых садов. Перед хатами по тынам вился хмель и выглядывали на дорогу оранжевые подсолнухи. Из овражков, с лугов приятно веяло прохладой.

Было воскресенье. Гетманская карета, прогрохотав колесами по высокой гребле, весело покатилась под гору, въезжая в Байгород.

У церкви, на поросшем травой майдане, дивчата в цветах и лентах, молодицы в парчовых очинках, плисовых безрукавках и широких пестрых юбках стояли, взявшись за руки. Видно, только что кончилась служба. Дьячок запирал церковь.

Дед Лытка набивал люльку и жмурился на яркое солнце уже слабыми глазами. «Какого еще беса несут эти хватские кони?» – подумал дед, безуспешно пытаясь добыть огонь из трута сбитым огнивом.

Хмельницкий приказал остановить лошадей. Джура Иванко, сидевший напротив гетмана, проворно откинул подножку, по Хмельницкий, точно за спиной не было пятидесяти с лишним лет, легко спрыгнул на землю.

Его узнали. Дивчата загомонили;

– Гетман!

– Ей-богу, гетман!

Дед Лытка уронил люльку. Забыл на ступеньках кисет. Растолкал дивчат, остановился перед Хмельницким, окаменел.

– Здравствуй, казак! – поздоровался гетман, протягивая руку.

Затряслась белая Лыткина бородка, ноги подкосились, вот-вот на колени упадет. Да неужто это Хмель? И, сам не зная, что говорит, недоверчиво спросил:

– Ты гетман Хмель?

– Как будто я! – со смехом ответил Хмельницкий. – Что руки не подаешь? Уж не сердит ли на меня? Может, я обидел тебя когда-нибудь?

– Нет, пан гетман, нет, твоя ясновельможность! – Лытка обеими руками схватил руку гетмана. – О том только и думал, как бы перед смертью тебя повидать! – признался, не выпуская гетманову руку. – Такого о тебе наслышан…

– Какого? – спросил весело Хмельницкий.

– И злого и доброго, – заговорил уже смелее дед, озираясь на толпу, выраставшую вокруг него и гетмана. – Но ты не гневайся, – успокаивал он гетмана, – сладкого слижут, а горького выплюнут. Вот и хорошо, что ты не сладкий и не горький…

– А какой же? – спросил Хмельницкий.

– Терпкий, как терновник, – выпалил Лытка, отпускай руку Хмельницкого.

Запыхавшись, вынырнул из толпы войт Товстонос. На оловянной тарелке, устланной вышитым рушником, поднес с поклоном гетману круглый хлеб и соль.

Хмельницкий принял. Прикоснулся губами к хлебу. Передал джуре.

– Как поживаете, побратимы?

Не ожидая ответа, сказал:

– Живите покойно. Этим летом жолперы сюда не придут. Разгромили мы их под Уманью.

– А мы уже беспокоились, – вмешался Лытка. – Хотели на помощь тебе, гетман, идти.

– Ты уж отдыхай, казак.

У Лытки даже голова закружилась. Господи! Вот уже второй раз перед всем миром называет его гетман казаком. Разве так обращался к нему кто-нибудь из панов?

– Как село зовется, войт?

– Бангород, ясновельможный пап, – ответил, кланяясь в пояс, Товстонос.

Не знал, что же дальше делать: то ли приглашать гетмана к себе на обед, то ли велеть в колокола ударить?

– Байгород, говоришь? – Хмельницкий повел бровью. – А Явдоха Терновая где?

– В своей хате, видать, ваша милость.

– Только что из церкви ушла, – отозвался кто-то из толпы.

– Повидать бы ее хотел, – сказал Хмельницкий.

– Сейчас велю покликать, – засуетился войт.

– Не надо, мы сами к ней пойдем.

– Да оно далеченько, – забеспокоился Товстонос. – Пригорки да овражки, не с руки будет вашей милости… Способнее каретой доехать…

– А ну, пошли пешком.

Хмельницкий весело махнул рукой, приглашая всех за собою, и зашагал в своих сафьяновых сапогах вдоль пыльной улицы. Детвора бежала рядом, заскакивала вперед, дивчата, взявшись за руки, шли позади. Дед Лытка, отпихивая плечом Товстоноса, все норовил шагать с гетманом в ногу. Показывал на сожженные усадьбы:

– Татары и ляхи память по себе оставили.

Появился откуда-то Логвин Ракитный. Шагал, как аист на своих длинных ногах, Войт поглядывал на него подозрительно. Не приведи господи, еще пожалуется гетману. На всякий случай, чтобы избежать зла, ткнул ему в руку свой кисет. Подумал: «Курн, ирод! Пес с тобой». Но Логвин кисет возвратил – не до тютюна было сейчас. Ловил глазами каждую морщинку на гетманском лпце.

Хмельницкий расстегнул кунтуш. Снял бархатную шапку, отороченную собольим мехом, и надвинул на голову хлопчику, что крутился под ногами. Голова хлопчика потонула в шапке.

– Как звать? – спросил Хмельницкий, наклонясь над хлопчиком.

– Микола, – смело ответил хлопчик.

Хмельницкий положил ему руку на плечо.

Хлопчик вдруг смешался, вырвался и побежал. На шапке сверкало павлинье перо. Миколку тесной стеной окружила детвора.

В сердце Хмельницкого теплой волной шевельнулась зависть к Миколке.

– Ишь казакует, – засмеялся Лытка.

– Как бы шапку не попортил, – забеспокоился Товстонос.

А у Лытки сердце зашлось. То билось бешено, то замирало. Обязательно нужно ему с гетманом потолковать, но слова не шли с языка. Куда девались? То, бывало, долгими ночами вел с ним разговоры до самого рассвета, а теперь, когда выпало счастье идти с ним плечо к плечу, не хватало слов.

Ветер приятно освежил голову Хмельницкому. Сдержанный гомон голосов доносился сзади. Он оглянулся. Все село шло за ним. Дивчата, бабы, мужчины. Мелькнула мысль: «Вот это войско! Разве пойдут так за Потоцким или за Радзивиллом?» Усмехнулся, подмигнул Лытке, ткнул кулаком в бок Товстоноса. Радость наполняла сердце, пенилась через край.

Явдоха Терновая еще издали увидела толпу. Хлопцы, присланные Товстоносом, говорили, перебивая друг друга:

– Бабуся, сам гетман к вам идет!

– В шапке с пером, чеботы красные, шпоры звенят…

– А сабля так и сверкает…

– Кунтуш из такого кармазина, что у панов не бывает…

Явдоха Терновая слушала детский щебет. Глядела на дорогу. Вот он, гетман. Сразу узнала. Шагает легко. И Лытка с ним рядом. Улыбка скользнула по губам Явдохи. И сразу слезы набежали, затрепетали на ресницах. Хмельницкий был уже близко. Поклонился, как матери, и спросил:

– Как поживаешь, пани-матка? Ну-ка, покажи дворец твой…

…Сидел в землянке, в красном углу, под иконой. Над головой потрескивала лампада. Дед Лытка примостился на пороге. Явдоха поставила перед гетманом крынку молока, налила кружку, нарезала хлеб ломтями. Хмельницкий выпил с удовольствием. Вытер усы. Обвел глазами чистые степы землянки.

– Живешь как казачка, – заговорил он погодя. – Сын твой хорошо воюет. Шляхту выгоним навсегда – лучше тогда заживете, люди, – это он сказал уже не только Явдохе, а Лытке и Товстоносу, который стоял, прислонясь плечом к косяку, Ракитному, усевшемуся прямо на пол, Миколе, выглядывавшему из-под гетманской шапки.

Байгородцы толпились во дворе. Разве всем в землянке у Явдохи уместиться! Есаул Лученко времени зря не тратил, – рассказывая кареглазой молодице про Чигирин и Киев, незаметно пожимал ей руку.

– А осилим шляхту и басурманов? – спросил Лытка и сам испугался: можно ли такое спрашивать у гетмана? Не прогневается ли на него?

Хмельницкий внимательно поглядел на деда. Ответил твердо:

– Осилим. Москва нашу руку держит. Под Смоленском войско стрелецкое стоит. Многие города и села на Белой Руси уже поддались нам. Непременно побьем шляхту. Пускай себе сидят на Висле, а сюда не суются. Нам чужого не нужно, но и нашего не тронь.

– А татары? – не успокаивался Лытка. – Лишь бы татары сюда не пришли…

– Не пустим их, дед, не пустим. Крепко надейся на мои слова.

Явдоха подлила в кружку молока. Сказала тихим голосом:

– Не пускай их, басурманов, сюда, гетман. Только начали жить по-людски, а придут они – снова горе и слезы, смерть одна… – Кивнула головой на Миколку, он все еще стоял в гетманской шапке. – Отец и мать у него басурманы в ясырь угнали, сиротой остался. не пускай, гетман, татар и ляхов, не пускай сюда.

Тихо стало в землянке. Хмельницкий допил молоко. Поднялся. Сказал горячо:

– Не пущу! Ни ляхов, ни басурманов. Будьте в надежде на меня, люди!

…И через три дня, слушая у себя, в посольской палате, ханского посла Тохтамыш-агу, не забывал этих слов: «Но пускай их, басурманов, в край наш». А того, чтобы пришла хищная орда грабить и разорять край, мучить людей, угонять в полон тысячи и тысячи невольников, жаждали и король Речи Посполитой, и король шведский, и венецианский дож. Иезуитское отродье прямо из кожи лезло, лишь бы скорей орда появилась на Украине. Знали, псы, – это будет нож в спину Хмельницкому. Но Хмельницкий знал также, что орде решиться на подобный шаг именно теперь тоже нелегко. Новый хан должен на первых порах остерегаться. Проиграет битву – и прощай ханство.

Хмельницкий знал от своих людей, что в Бахчисарае посол короля Речи Посполитой панок Яскульский подговаривал Магомет-Гирея не мешкая послать войско на помощь королю, против казаков. Яскульский льстил новому хану, называл его Батыем. От имени короля обещал: когда они одержат победу над Хмельницким и Москвой, возьмет себе Магомет-Гирей царства Астраханское и Казанское. Более того – король не будет возражать, если орда придет в Москву и Киев.

Хмельницкому стало известно: Яскульский настаивал на том, чтобы хан разделил свою орду на две части: одну выслал на помощь Радзивиллу, а другую – Потоцкому.

Поражение, понесенное ширинским князем, несколько охладило беев и мурз. Магомет-Гирей без дозволения Стамбула и пальцем боится шевельнуть.

Все это предвидел Хмельницкий и раньше, а после уманской победы над Потоцким он мог держаться еще тверже.

Сейчас, когда Порта была занята войной с Венецией, возобновление морских походов донских и запорожских казаков было для нее большой угрозой. Опасаясь этого, Порта приказала хану медлить, тянуть время. Хмельницкий и это знал. Оттого, сколько льстивых слов ни ткал Тох-тамыш-ага, что бы ни говорил, Хмельницкий только улыбался, подливая послу в хрустальный кубок доброй мальвазии.

Силуян Мужиловский, как только посол замолчал, чтобы перевести дыхание, облил Тохтамыш-агу любезной улыбкой, показав ровные белые зубы, и сказал, по привычке наклоняя голову к левому плечу:

– Если и вправду мудрый диван хана Магомет-Гирея пребывает к нашему краю и к гетману нашему по-прежнему благосклонным, почему же визирь Сефер-Кази обещал послу Яскульскому двинуть орду против нас и Москвы? Ведомо хану и дивану, что мы договор с крымским царством соблюдаем и никакого нарушения его не допускаем.

Тохтамыш-ага блеснул раскосыми глазами.

– Султан велел хану идти войной на Московское царство, а не на гетмана.

Хмельницкий удивленно поднял брови. Посол заговорил так впервые. Шебеши-бей, сидевший в Чигирине три месяца, о том и не заикался.

– Как же вам идти войной на Московское царство, – спросил Хмельницкий, не выпуская трубки изо рта, – если мы под рукой царя Московского?

– А вы дома сидите, – хитро усмехнулся Тохтамыш-ага, – от ляхов обороняйтесь, а мы свое будем делать.

Хмельницкий заглянул в бегающие глаза посла. Положил на стол трубку. Сказал коротко:

– Того не будет. Пойдете войной на Москву – все равно с нами воевать начнете. На Сечи стоят мои отряды, и в Кодаке стоят. И еще будут полки, сколько понадобится. Встретят вас за Перекопом. Знайте о том.

Мужиловский с беспокойством поглядел на Хмельницкого: «К чему такая откровенность?» Но Хмельницкий не обратил внимания на предостерегающий взгляд полковника.

– С тем отпускаем мы тебя, пан посол, дабы ты все это передал нашему брату хану Магомет-Гпрею. Если вам наша дружба горька, то слаще ее вы все равно не найдете. Мы давний договор с вами рушить не станем, если вы первые его не порушите. А коли порушите, – Хмельницкий повысил голос, легонько ударил рукой по столу, – коли порушите, то вините потом себя, и только себя.

– Много земель разгневали вы тем, что поддались под руку царя Московского, – сказал резко Тохтамыш-ага.

– Мы ничьего гнева не боимся, – ответил Хмелъницкий, – кроме божьего да царского. А царей чужеземных гнев нам не страшен. Если же хан, польстившись на деньги, которые ему паны-ляхи обещают, хочет договор с нами нарушить…

Тохтамыш-ага протестующе замахал перед собой руками.

– Хан одного хочет, – чтобы ты, ясновельможный гетман, от Москвы отступился. – Ханский посол прижал руки к сердцу. – Зачем тебе с нею союз заключать? Султан на тебя в гневе, король польский в гневе, император римский в гневе, – Тохтамыщ-ага загибал пальцы на правой руке, – князь Ракоций прямо ногами топочет, так зол на тебя, воевода Стефан к хану послов присылал, что будет его поддерживать, если пойдет светлый хан войной на тебя.

Тохтамыш-ага начал загибать пальцы на левой руке.

– Король шведский Карлус тоже отписал в Стамбул, что пошлет своих солдат воевать тебя, ежели от Москвы не отступишься…

Хмельницкий с нескрываемым ехидством спросил:

– А что ж ты еще не посчитал папу римского, венецианского дожа, курфюрста саксонского, французского короля…

Хохотнул коротко. Вытер ладонью лоб. Поднял глаза на Тохтамыш-агу. Тот не выдержал злого блеска его глаз. Смешался. Подумал про себя: «Гяур! Настоящий гяур!»

– Скажи, посол, хану: надежда наша на царя Московского, и от Москвы мы не отступимся, пока у нас душа в теле. И дети наши того не сделают, и так же будут поступать дети детей наших, и никогда на свете такой измены не произойдет, потому что в союзе нашем, который мы в Переяславе заключили навеки, на который присягу дали всем народом, – жизнь наша!

Хмельницкий поднялся, давая понять, что переговоры окончены.

Встал Тохтамыш-ага.

Стоял, опершись руками о край стола, Силуян Мужиловский.

У Хмельницкого дергалась бровь. «Довольно попил я стыда из вашего кубка мира. Теперь не те времена! Не те!» Чуть не сказал вслух: «Теперь уже не тот пан, за кого хан!» Заместо того сказал твердо:

– И еще, пан высокий посол, передай нашему возлюбленному брату хану Магомет-Гирею: ежели задумал он порушить договор с нами и пойти войной на нас, то пусть знает – будем биться с ним, как с лютым недругом, на земле и на водах, сколько бог даст помощи, силы и разума.

Перевел дыхание и повторил:

– Так и скажи, пан посол: биться будем на земле и на водах.

Тохтамыпг-ага понял хорошо, почему повторил Хмельницкий эти слова про землю и воды. Появление на Черном море казацких стругов, чаек и челнов было бы нестерпимо не только для хана, но и для султана. А чего не хотел Мохаммед IV, султан турецкий, о том и помыслить не смел хан крымский Магомет-Гирей. Гяур Хмельницкий хорошо знал, куда метит.

…Возвращаясь из Чигирина, Тохтамыш-ага обогнал на Черном шляху, близ Трахтемирова, большие отряды конницы. Пришлось послу свернуть с дороги в степь, пока не подскакал к нему какой-то сотник и но расспросил, кто таков и по какому делу. Узнав, что это посол ханский, пригласил к полковнику Мартыну Пушкарю.

Мартын Пушкарь встретил посла перед своим шатром. Тохтамыш-ага спросил:

– Войско казацкое для чего на юг, в Дикое Поле, выступило?

Мартын Пушкарь раздул светлые усы, прищурил хитрый глаз.

– В Дикое Поле не идем, а стали тут табором. Травы много, надо коней покормить.

Не поверил полтавскому полковнику Тохтамыш-ага. Еще больше утвердился в своем подозрении, когда через милю снова встретил в степи казацкую конницу, да еще с телегами и пушками.

За десять злотых разговорчивый казак охотно рассказал слуге посольскому, ловкому аскеру Мустафе, что это полк Ивана Богуна на юг идет.

Еще более опечаленный поехал дальше Тохтамыш-ага.

Не знал посол татарского хана, что, по приказанию гетмана, Винницкий и Полтавский полки вышли на Черный шлях, постояли в степи и вернулись на свои квартиры. Мартын Пушкарь плевался, жалуясь Богуну:

– Чтоб тому aгe ковылять на одной ноге! Из-за него, проклятого, пыли наглотались так, что три дня придется грелкой кишки промывать.

– Зато припугнули, – смеялся Богуи.

Не знал также Тохтамыш-ага, что за то время, пока он сидел в Чигирине, добиваясь, чтобы Хмельницкий отступился от Москвы и нарушил переяславскую присягу, на Дон, в Черкасск, прибыло гетманское посольство – полковник Лукьян Сухиня и сотник Мартын Терновой с товарищами.

Немедля созван был войсковой круг, и читана была на нем грамота гетмана Хмельницкого. А в ней сообщалось, что он, гетман, с войском стал навечно под высокую руку царя Алексея Михайловича и призывает Войско Донское зорко беречь южные рубежи, потому что хан татарский с ордой – крымской и ногайской – собирается на Дон, а оттуда на московские города, как раз о ту пору, когда на Руси начнутся жнива, то есть в августе месяце.

Гетман призывал донцов этот поход пресечь и Крыму подняться не дать – отрядить, самое меньшее, тридцать стругов под берега Крыма и стать на Черном морс, следя за каждым движением орды.

Атаман донского казачества, давний побратим Хмельницкого Старов, вышел на середину круга, поклонился на все четыре стороны, послам гетмана земной поклон отвесил особо, сказал:

– Будем, как и прежде, казачество запорожское своими братьями считать. Обещаем, едва только орда подымется, идти на нее по морю стругами, а по степи конно!

– Добро!

– Добро! Согласны! – одобрительно кричал в один голос круг казацкий.

В Чигирин весть о решении донского круга пришла, когда Тохтамыш-ага уже сидел в Бахчисарае, а гетман Хмельницкий выехал в Киев.

Туда гонцы повезли грамоту с ответом донских казаков.

В Киеве узнал Хмельницкий о великих победах, одержанных на Белой Руси и в Литве.

Войско наказного гетмана Ивана Золотаренко взяло приступом крепости Чечерск, Пропойск, Новый Быхов.

Полк Семена Подобайла обложил Старый Быхов.

В грамоте Хмельницкому, уведомляя об этом, наказной гетман Иван Золотаренко отписывал: «А еще прислал нам литовский Януш Радзивилл свою грамоту, чтобы мы с войском твоей ясновельможности отступились от войска московского. Грамоту отослал я князю Трубецкому, дабы оную показал князь его величеству царю Алексею Михайловичу, который о ту пору стал табором на Девичьей горе, под самым Смоленском».

Хитрит пан Радзивилл! Только сегодня Антон Жданович вручил Радзивиллову грамоту и ему. Вот она лежит на столе, Хмельницкий задерживается взглядом на желтом листе пергамента, и ноздри его тонкого, прочерченного красными прожилками носа чуть заметно вздрагивают. Не то засмеется сейчас, не то скажет гневное слово. Читал дальше, узнавая в косых буквах твердую Золотаренкову руку: «А еще твоей милости, пан гетман, знать надлежит, что из Шклова прибыл к нему чернец от Неуловимого и известил нас, что Радзивилл собирается с великим войском идти на помощь осажденному Смоленску, и потому положили мы того Януша Радзивилла стеречь зело, и злым его замыслам воспротивиться, и, буде помощь божия, побить…»

Слова о Неуловимом запомнились. Перед глазами возникло продолговатое смуглое лицо Малюги. Проницательный взгляд. Ясный ум. Сказал громко:

– Рыцарь! Рыцарь!