Текст книги "Переяславская рада. Том 2"

Автор книги: Натан Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 52 страниц)

4

В 1534 году испанец Игнатий Лойола основал католический орден иезуитов.

Люди во многих землях, близких и далеких от испанского королевства, да и в самой Испании, и не подозревали, какое бедствие совершилось в мире. Только ватиканский престол, способствовавший этому, благодарственною молитвой встретил весть о появлении страшной, безжалостной силы, которая огнем и мечом будет истреблять все живое, что стоит на пути католицизма – на папском пути.

Игнатий Лойола, людоед и палач, провозгласил три слова, которые стали вечернею и утреннею молитвой иезуитов:

«Цель оправдывает средства».

Мир ужаснулся, убедившись вскоре, какие средства применяет новоявленный католический орден для достижения своей цели; окатоличения народов и уничтожения всех тех, кто хочет держаться своей веры, своего строя жизни.

Еще не состоялась захватническая Люблинская уния и не произошло еще позорное предательство некоторых особ из высшего православного духовенства в Бресте Литовском, а уже в польской Короне, на земле украинской, в царстве Московском наслышаны были люди про кровавый морок, который полз из испанских и ватиканских застенков, про убийц-инквизиторов.

Не успели еще люди в славянских землях забыть (если и могли они забыть) страшные деяния ордена крестоносцев, взращенного Ватиканом, как новая чума, в черной сутане, с крестом в одной руке, с мечом в другой, с обманом и сердце и отравой в мыслях, хлынула на исконные славянские земли.

Через каких-нибудь дна с небольшим десятилетия после основания иезуитского ордена его братья, как издевательски назвали себя бандиты Лойолы, появились в польской Короне. Их призвал польский король Сигизмунд II Август для нового крестового похода на русские земли.

Об иезуитах в то время уже ходила страшная слава. Смрад костров, на которых сжигали ни в чем не повинных мужчин и женщин, вопли из подземных застенков испанского Алькасара, из ватиканских пещер, из парижских замков и из мальтийских монастырей неистовым эхом катились по земле. Их услыхали и на Украине, они донеслись и до Московской земли.

Через несколько лет после появления иезуитов в Польше 24 августа 1572 года папские головорезы устроили в Париже печальной памяти Варфоломеевскую ночь, во время которой, с двенадцати часов ночи до пяти часов утра, вырезали восемь тысяч протестантов только за то, что они были протестантами.

Ватикан при известии о Варфоломеевской ночи зажег праздничную иллюминацию во славу этого кровавого подвига римско-католической церкви.

На адских кострах инквизиторов погибло множество людей, имена которых впоследствии с уважением сохраняли в памяти своей десятки поколений.

Славянин, чех Иван Гус, умирая на костре, произнес: «Правда победит!» Эти два слова облетели весь свет и стали как бы стальным панцирем, о который разбивался коварный, разбойничий клич изуверов: «Цель оправдывает средства».

Чтобы подчинить себе народы Западной Европы, иезуиты не брезговали никакими средствами. По обвинению в ведьмовстве, ворожбе, колдовстве и прочих «грехах» во французском королевстве на протяжении года было замучено сорок тысяч женщин…

И вот Ватикан направил шаги своих иезуитов в сторону Украины и всей русской земли.

Коварная мысль о присоединении православных народов к лону католической церкви возникла во времена короля Речи Посполитой Сигизмунда III. В Москве появился иезуит Антоний Поссевин, папский легат, с предложением царю Ивану Грозному объединить православную церковь с римскою. Ответ Грозного: «Этих пан мы не признаем подлинными наместниками святого апостола, власти их не подчинимся», – был тверд и непреклонен.

Антоний Поссевин, известный авантюрист и мошенник, на спешно созванном им в Вильне совещании иезуитов сказал:

«Нечего и думать теперь об унии в Восточной Европе или Московской Руси. Там царь и народ одной веры. Более надежды на унию в Западной Руси, подвластной польскому королю, который сам принадлежит к римско-католической церкви. Ведь его властью можно воспользоваться для того, чтобы повлиять на русских князей и попов, чтобы склонить их к унии».

Польской шляхте и ее королю слова Антония Поссевина пришлись по сердцу. Уния могла стать тем оружием, которым без солдат и пушек можно было раз и навсегда подчинить украинский и белорусский народы, покончить с бунтарями-казаками, свести на нет и то куценькие привилегии, какие у них были.

Ватикан, таким образом, помогал королю и шляхте, а они, в свою очередь, Ватикану.

Так родилась уния в Бресте Литовском.

Среди украинской старшины нашлись предатели и запроданцы, нашлись такие, что стали добровольными помощниками воинствующему католицизму и первыми получили ненавистное прозвание – униаты, равнявшееся словам – отступники, предатели, продажные души.

Но народ, те люди, которых сенаторы, шляхтичи, король, папа со своими легатами и людоедами-иезуитами называли «вульгус профанум», то есть грубая чернь, твердо держался своего и не продавал ни веры своей, ни родины своей, ни языка своего.

Однако иезуиты не унимались. Запылали в украинских городах и селах костры, на которых погибали те, кто не покорялся унии.

Продажность, предательство, ложь проникали под каждую крышу от Вислы до Днепра, ползли через Днепр, подбираясь к пределам Московского царства.

С украинскою ополяченною шляхтой у иезуитов особых хлопот не было. Точно так же и большинство высшего духовенства выявило свою склонность к унии, а что касается черни и ее вожаков или низшего духовенства, с ними разговор был короткий.

Огонь и меч!

Меч и огонь!

Эти слова с несказанной радостью были восприняты магнатами Речи Посполитой и нашли воплощение на подвластных шляхте украинских землях.

Но «вульгус профанум» была несокрушима в своей стойкости. Она выдвигала из своих рядов отважных вожаков. Шли чередой восстания, одно яростнее другого. Однако русско-польская война и отторжение значительных территорий от Московского царства порадовали иезуитов и папу. Подчинение всех восточных русских земель казалось теперь Ватикану делом осуществимым. И никто из черного племени Лойолы не мог предвидеть новой, страшной для них силы, которая зажгла неугасимое пламя ожесточенной борьбы с унией, королем, шляхтой и иезуитами.

«Вульгус профанум», а вместе с нею и значительная часть украинской шляхты, увидавшей силу нового движения. стали под булаву такого вождя, какого до сих пор не было на землях, которые Речь Посполитая, ее король и панство и, конечно, Ватикан считали покоренными навсегда. Ведь еще не так давно шла речь лишь о добавочных карательных мерах для окончательного утверждения своей власти.

Синея от злобы, папа Иннокентий X еще летом 1648 года читал в Ватикане полученный с курьером от своего варшавского нунция универсал Богдана Хмельницкого:

«Поругана вера наша. У честных епископов и иноков отнят хлеб насущный; над священниками ругаются; униаты стоят с ножом над шеей; иезуиты с бесчестием преследуют нашу веру отеческую. Над просьбами нашими сейм польский насмехается, отвечая нам поношением и презрительным именем «схизматики»…

Смотрите на меня, сотника Войска Запорожского, старого казака: я уже ожидал отставки и покоя, а меня гонят, преследуют только потому, что так хочется тиранам; сына у меня забили плетьми, жену обесчестили, достояние отняли; лишили даже походного копя и напоследок осудили на смерть. Нет для меня иной награды за кровь, пролитую для их же пользы; ничего не остается для тела, покрытого ранами. Неужто и дальше терпеть будем? Неужто останемся в неволе? Притеснения и тиранство иезуитское не имеют предела на нашей земле! Народ стонет и умоляет о помощи. Народ жаждет бороться за честь свою, за волю родного края, за веру. Я положил себе отомстить за пытки и муки, причиненные нам изуверами иезуитами, шляхетской нечистью, за поругание веры нашей, за насилие над украинским народом. Смерть палачам иезуитам! Смерть унии!

Приспел час, желанный всем людям нашим. Время возвратить свободу и честь веры нашей. Веками православная вера терпела постыдное унижение. Нам не давали приюта даже для молитв. Вставайте защищать свою жизнь. Смерть тем, кто с огнем и мечом пришел на нашу родную землю! Меч и огонь на мерзкие головы их!»

Так Зиновий-Богдан Хмельницкий, сотник реестрового казачества, ставший по воле непокорной черни и казачества гетманом, бросил вызов Ватикану и всей армии его, в авангарде которой шли отряды иезуитов.

Тысяча шестьсот сорок восьмой год принес немало огорчений папе Иннокентию X. Более того, события этого злосчастного года сократили в конце концов жизнь святому папе. Но ни этот папа с его, как считалось во всем свете, дьявольской проницательностью и никто из других владык католической церкви, как и Речи Посполптой, не предвидели, однако, к каким последствиям приведет дело, начатое Богданом Хмельницким под Желтыми Водами, так горячо поддержанное всею чернью.

Но вызов еретика Иннокентий X принял.

Иезуитам был дан строгий наказ: любою ценой удержаться на украинской земле. Ради исполнения этого своего повеления святейший папа разрешал все, даже переход в православие. Это считалось не изменой, а временной мерой для достижения цели.

Папа поднял крик на весь мир о злодействах еретиков и надругательстве их над католическою верой. Во многих королевских дворах, услыхав об этом, только улыбались.

Венецианский посол Альберт Вимина, возвратись в 1650 году с Украины, на вопрос венецианского дожа по этому поводу только пожал плечами и с дозволенной ему по его положению и богатству свободой сказал:

– Превзойти отцов иезуитов в казнях и пытках невозможно!

Между тем иезуиты делали свое сатанинское дело. Их руку узнавали повсюду, где люди впезапно умирали, испив обыкновенного меда, где сын, как иуда, за тридцать сребреников продавал отца и мать, а сотник или полковник, целовавший крест на верность гетману, как оказывалось, встречался со злоумышленниками, продавал им важные тайны.

Иезуиты пробрались в дом гетмана и несколько лет держали возле него женщину с тремя именами: Юльця, Анелька, Елена, как это позднее удалось установить Лаврину Капусте, Чигиринскому городовому атаману и старосте гетманской разведки.

Но сила, на которую натыкались каиновы сыны, была железной, и чем дальше, тем больше разбивали они свои мерзкие головы о нее. Их вылавливали как бешеных волков, уничтожали, но Ватикан слал новых, и эти новые были еще коварнее, еще осторожнее и еще опаснее.

Ватикан не дремал. Но и Хмельницкий твердо стоял на своем. Мысль о том, что можно поколебать его твердость с помощью золота, оказалась тщетной. Яд и пули встречали отпор. Снова и снова на их пути возникал неизвестный до того в Ватикане Лаврин Капуста, и сам его святейшество Иннокентий X изволил заинтересоваться этим еретиком со странным именем, которое в благородном обществе произносили только с усмешкой.

Имя было плебейское, но деяния этого человека свидетельствовали о твердой воле и остром уме. Но без ведома папы был дан приказ укоротить жизнь гетманскому помощнику, и известные во всех европейских странах мастера петли и ножа ревностно принялись за это дело. Время от времени Иоганну Торресу в Варшаве приходилось ронять своими сухими губами холодное слово: «Аминь!» – ибо то и дело сообщали о внезапной смерти, которая постигла в Киеве или Чигирине торговца, или богомаза, или церковного служку, или услужливого купца, под маской которых засылались убийцы на Украину… Но настойчивость и упорство были чертами, свойственными папским легатам.

Самым настойчивым из них и самым коварным считался Иоганн Торрес.

Ватикан знал, кого посылает своим нунцием в Речь Посполитую.

В конце концов теперь уже речь шла о том, что лучше выжечь и вырезать весь край, чем уступить. Если бы совершилось последнее, это был бы черный знак для всей дальнейшей судьбы Ватикана. То же твердила шляхта Речи Посполитой, Такого же мнения придерживался ее король Ян-Казимир.

И снова сошлись интересы Речи Посполитой и Ватикана.

5

Шесть лет с небольшими перерывами продолжалась уже война.

На коронных землях подняли ропот посполитые.

Подати панам, тысячи убитых в далеких украинских городах и селах, наконец, пламя войны, которое перебросилось и на коронные земли, – все это не сулило доброго шляхте и королю. Но разве мог Потоцкий примириться с потерей десятков городов и сотен сел? Разве согласились бы во имя спокойствия государства прекратить войны Вишневецкий, Калиновский, Сапега, Радзивилл, Конецпольский, Любомирский, Острожский и с ними сотни шляхтичей, которых Хмельницкий и его армия согнали с насиженных мест, где было вдоволь меду и вина, даровых хлебов и беспечального жития?

Пускай ропщут посполитые. Для их успокоения и существуют кардинал-примас Гнезненский, костелы и монастыри. Их дело – втолковать, что без этой войны поспольству не жить на свете, что Хмельницкий и его схизматы всех католичек – жен и девиц – отправят в полон, в Крым и Турцию. Костелы превратят они в конюшни, потопчут всю Речь Посполитую, и станет она Диким Полем.

Канцлер Лещинский объявил на сейме год назад:

– Не может раздор в королевстве идти долго. Рано или поздно Хмель или запросит милости у короля, или будет качаться на виселице перед королевским замком Вавель в Кракове.

Большие надежды возлагала короипая шляхта на крымскую орду. Хан Ислам-Гирей со своим стопятидесятитысячным войском должен был стать грозным союзником Речи Посполитой в весенней кампании. Канцлер Лещинский был в этом неколебимо уверен. Все эти слухи о переговорах Хмельницкого с Москвой только ослабят нерешительность хана. Москва в союзе с Хмельницким – смерть Крыму. Да разве только Крыму?

Приезд Репнина с посольством во Львов уже забылся. Мало мыслимо, чтобы Московское царство расторгло Поляновский мир. Да и то, что шведы нависли над Московией на северных рубежах, турки из Азова через донские земли на южные рубежи зарятся, а Речь Посполитая угрожает со стороны Смоленска, – весит немало. Недаром войско коронного гетмана литовского, князя Радзивилла, сохранялось про запас и в полной боевой готовности.

Нет, Москва военную помощь Хмельницкому не подаст!

Канцлер в этом был уверен и с присущим ему умением убеждал не только короля, что было не так трудно, а даже таких упрямых сенаторов, как коронный гетман Станислав Потоцкий, который уже выехал в Каменец, к войску, ибо пришли вести, что жолнеры забеспокоились, стремятся домой и проявляют непокорство.

На всякий случай коронному гетману было поручено, минуя бахчисарайского хана, наладить отношения с Буджакской ордой и янычарами в Хотине. А жолнерам дать возможность погулять в украинских селах, чтобы не скучали на чужбине…

Это предложение канцлера весьма развеселило и коронного гетмана, и самого короля – они немало смеялись на прощальном вечере в королевском дворце.

Послал Лещинский верных людей и в гетманство. Поехали к Выговскому в Чигирин, к митрополиту Коссову в Киев. Не мешало напомнить Выговскому, что уж слишком долго он топчется на одном месте. Но Варшава его не торопит. Правда, Лянцкоронский выдвинул нового кандидата на булаву – Павла Тетерю. Головой ручался за схизматика. Да таких, кому захочется взять булаву, немало. Важнее вырвать ее из рук схизматика Хмеля. А по мысли канцлера, после разгрома Хмеля булаву никому не нужно давать. Посадить на Украине Сапегу или Конецпольского, а то и отдать ее коронному гетману Станиславу Потоцкому, да и вообще нужно самое название «Украина» уничтожить! И так сразу покончить со всем, что стоит поперек дороги. Заставить понять: кто против Речи Посполитой – тому смерть.

Лещинский был уверен, что только попустительство казакам со стороны короля Владислава и его предшественников привело к увеличению их числа. Нет, после победы он уж добьется королевского указа: под страхом смертной казни запретить держать в украинском доме не только саблю или мушкет, а далее пож. Пускай раздирают хлеб и мясо руками. Быдло!

Все было предусмотрено канцлером Лещинским. Все взвешено.

И могильная тишина, наступившая к концу зимы на рубежах, казалось, подтверждала предположение канцлера о том, что Москва отказала Хмельницкому в военной помощи и он, напуганный, сидит теперь в Субботове или Чигирине, ища выхода, и, наверно, не раз уже подумывает, как бы поскорее ударить челом королю Яну-Казимиру, коленопреклоненно просить королевской милости, лишь бы король оставил ему булаву.

Но тишина, установившаяся на границах, не должна была усыплять умы. И нужно сказать к чести канцлера, он все сделал для того, чтобы сенаторы и воеводы этой зимой сидели на своих местах и на некоторое время отказались от пышных пиров, какими ежегодно об эту пору забавлялись в Варшаве.

Канцлер верил в приметы.

Чем будет теперь строже и тише в Варшаве, тем больший праздник ожидает впереди Корону. А то после победы иод Берестечком чересчур много пили и пировали и накликали беду на свою голову под Батогом.

Тихо было на границах!

Тихо было в Варшаве!

Тишина стоила в покоях канцлерского дворца, за его высокими стенами.

Тишина наполняла варшавский воздух, и канцлер наслаждался ею в зимнюю ночь, как добрым крепким напитком, прохаживаясь по своему обширному кабинету, бережно ступая по пушистому ковру, полученному им в подарок в знак приязни и вечной дружбы от турецкого великого визиря.

Так постепенно уходят прочь заботы. Тишина и ночь делают свое дело. Как-то сама по себе возникает мысль: «Слава Иисусу, что мои маетности все в Краковском воеводстве, а не на Украине!» Эти приятные размышления на миг прерывает воспоминание о Костке Наперском.

«Хорошо, что удалось разгромить свою чернь, – с удовольствием думает Лещинский, – а то, не приведи господь, объединились бы они со схизматами Хмельницкого, очутились бы мы в геенне огненной».

Свечи ярко озаряют просторный кабинет. На ковер ложатся длинные тени от портретов в золоченых рамах. Канцлер останавливается перед каждым, ведет с ним немую беседу. Этого днем не сделаешь. Хорошо, что ночь так спокойна.

Внимательно глядит на него со стены отец, воевода луцкий, кажется, кивает головой, одобряя мудрые замыслы и осторожные действия сына. Думал ли он, луцкий воевода, что его сын станет великим канцлером славной Речи Посполитой, вторым лицом после короля?

Канцлер подходит к другому портрету. Вот перед ним дядя, Ян Велигурский, архиепископ краковский. Ему обязан канцлер своими успехами на государственном поприще. Это он сделал его государственным мужем. Жаль, что смерть унесла архиепископа.

Архиепископ не улыбается и не кивает головой. он смотрит строго и вопрошающе. И канцлеру становится немного страшно от этого пронзительного взгляда. Он торопливо переходит к следующему портрету. Перед ним покойная жена Ядвига, урожденная Конецпольская. И ей не довелось из-за ранней смерти насладиться канцлерской золотою цепью и золотою звездой с крестом на груди мужа. Но Ядвига может быть покойна в царствии небесном. Канцлер не допустит, чтобы другая женщина могла радоваться его успехам. Экономка Янина государственными делами не интересуется. Ее обязанности дальше канцлерской опочивальни не идут.

Что ни говори, а канцлер не только верный слуга королевства, но и верный супруг.

Хорошие, благочестивые мысли рождает тишина. не случайно верит в приметы коронный канцлер Речи Посполитой. Любители вина, знающие великое множество хмельных напитков и разбирающиеся в них изрядно, не понимают, что самое драгоценное вино в мире – тишина. Ее можно пить без конца.

Довольный и утешенный, садится канцлер в кресло, положив натруженные ноги на низенькую, покрытую леопардовой шкурой скамеечку.

«Удивительное дело, – думает канцлер, – существуют люди, которые, подымая повсюду шум, рождая делами своими плач и стоны, для других создают тишину». Для канцлера такими людьми были иезуиты. Игнатий Лойола – человек папского ума. Канцлер смеется одними губами, беззвучно. Зачем нарушать тишину? Примета есть примета.

Осторожный, но настойчивый стук в дверь заставляет канцлера задвигаться в кресле. Он видит в зеркале напротив свое озабоченное, недовольное лицо и сам себя успокаивает: «Глупости! Может быть, это Клементин».

– Войди! – зовет канцлер.

– Ясновельможный пан канцлер, – отчетливо докладывает затянутый в шитый золотом камзол дворецкий Клементин, не затворяя за собою дверь, – тысячу раз прошу прощения за то, что позволяю себе нарушить покой вашей ясновельможности. Но вынужден уступить настойчивым домогательствам пана…

– Тысячу чертой в печенку тебе и твоему пану! Что такое стряслось, чтобы среди ночи беспокоить меня?

Канцлер задохнулся от гнева. Он раскрыл было рот, чтобы выгнать вон Клементина, по пз-за ого спины высунулась всклокоченная голова, затем возник ее обладатель, решительно выставивший за дверь дворецкого.

– Вы, пан?.. – растерянно спросил канцлер, заслоняясь рукой, точно перед ним стоял призрак.

– Вашей милости покорный слуга, ротмистр Станислав Гроздицкий. Известия, привезенные мною от пана Ястрембского, настолько важны, что я осмелился немедленно явиться к вашей ясновельможности.

Гроздицкий подошел ближе к канцлеру и сказал:

– В Переяславе дня восьмого января Хмельницкий со старшиной, купно с чернью, присягнули царю Московскому на вечное подданство Украины Москве.

И хотя Гроздицкий произнес эти слова тихим, хриплым голосом, Лещинскому показалось, что пушечный залп прогремел под высокими сводами замка, раскалывая могильную, гнетущую тишину,