Текст книги "Переяславская рада. Том 2"

Автор книги: Натан Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 52 страниц)

– Почто совет такой даешь, друг? – обиделся Семен.

– Э, брат, война лютая, может и беда приключиться, не приведи господь…

Опечалился, замолчал Нечипор. И правда, поедут они опять в войско, опять станут биться с врагами, как бы не сложил голову Семен Лазнев…

Разговор с Нечипором встревожил Семена. Может, и вправду, подумал, взять Надийку и на Дон податься? Еще неделя – и он уже сможет свободно сидеть в седле. Но отмахнулся от соблазна. Нет! Негоже донскому казаку так поступать. Слыхано ли такое, чтобы казак с Дона покинул в битве своего побратима, казака с Днепра? Не бывало такого никогда!

– Нет, брат, – возразил убежденно Семен Лазнев, – не было в казацком роду Лазневых таких воинов, которые бы только свою хату берегли да о своем счастье заботились. Не невесту пришел я искать в ваш край, а волю защищать, и потому совет твой не принимаю. Суждено нам с тобой еще повоевать в одной казацкой лаве, под бунчуком гетмана Хмельницкого. Ведь если на мой Дон беда обрушится, разве не прискачешь на помощь?

– Быстрее ветра примчусь, – тихо и твердо сказал Нечипор Галайда, и Семен благодарно пожал ему локоть.

– Вот видишь?

– Вижу и разумею тебя. Еще нам судьба стремя в стремя казаковать.

…Но разве знает человек, что ему судьба сулит… Может, если бы на другой день ввечеру, прежде чем ложиться спать, Нечипор Галайда приложил свое чуткое ухо к земле, услыхал бы, как стонет она под копытами чужих коней. Но не прислушивался Галайда к гудению земли, спал спокойно, припав щекой к плечу жены. Видел во сне свой родной Дон Семен Лазнев, и, сжимая в жаркой ладони колечко, подарок Семена, спала Надийка со счастливой улыбкой на полных девичьпх устах.

Тихая ночь была в Белых Репках. Заснули караульные перед замком полковника. Истомленные целодневным трудом, спали посполитые. И одни только звезды да щербатый месяц видели, как из дубовой чащи выехали две сотни драгун и два татарских отряда.

Ротмистр Заборовский уже третью неделю охотился со своими драгунами и отрядами татар за ясырем. Несколько дней выжидал удобного случая поживиться в Белых Репках. Сомневаться в успехе по приходилось.

Мурза Бекташ-ага ехал позади своих отрядов. Ляхи должны добыть добрый ясырь, а его дело маленькое – отвезти тот ясырь за Перекоп. Сам коронный гетман Станислав Потоцкий отписал визирю, что упоминки будет платить не только деньгами, но и ясырем.

…Этой осенью в Кафе и Гезлеве предстоял большой торг невольниками. Уже съехались купцы из многих стран, а невольников мало. Разве так бывало когда-то? Да и ясырь этот брать стало опасно. Лет десять назад, бывало, два-три татарских отряда приводили ясырь в десять – пятнадцать тысяч повольников… Разгневался, видно, аллах на крымское ханство. Миновали счастливые времена! Теперь только и поживы, что украдешь воровски. Самим брать невольников хан настрого запретил, чтобы не накликать на себя гнев гяура Хмельницкого. Что ляхи добудут, тем и довольствуйся.

Мурза остановился с одним отрядом в долине, не доезжая села. Острыми, кошачьими глазами всматривался мурза в темень, чутко прислушивался к приглушенному топоту обвязанных войлоком копыт драгунских и татарских лошадей.

Когда над Белыми Репками вспыхнуло пламя, зловеще озарив темноту ночи, и зазвучали выстрелы, мурза Бекташ-ага сложил руки ладонями, прижал их к груди и молитвенно сказал:

– Слава аллаху!

12

Царь Алексей Михайлович, еще будучи в Москве, в Кремле, повелел думному дьяку Посольского приказа Алмазу Иванову быть при его особе во время похода неотлучно. Ближние бояре – Милославский, Морозов, Пушкин – носами повели: сие, мол, дело предивное… Зачем дьяку, пускай и думному, при царской особе быть? Смех и грех! Сказано – борода растет, а разум еще детский. Вот когда седина вплетется в виски, посеребрит бороду, тогда не о думных дьяках, писаках ретивых, заботиться будет помазанник божий…

Голову стрелецкого, Артамона Сергеевича Матвеева, повеление царево не заботило. Хоть думный дьяк, хоть подьячий! Лишь бы поход вершился быстро. Лишь бы пушки стреляли. Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин поначалу иной мысли был. Сказать по правде, ее навеял своими намеками князь Семен Васильевич Прозоровский:

– Гляди, Афанасий Лаврентьевич, ужли в оберегатели тайных дел посольских готовит Алмазку?

Ордын-Нащокин промолчал. Хмыкнул в ладонь, прикрыл ресницами блеск глаз. Но слова Прозоровского оставили в сердце заботу и беспокойство.

В Посольском приказе только и речи было между дьяками и подьячими, что Алмаз Иванов отныне при особе царской. Один думный дьяк Ларион Лопухин удивлению не предавался. Денно и нощно быть при царской особе – докука немалая. Хлебнет Алмазка и беды и горя.

Однако Алмазу Иванову жилось изрядно. Служба царева выпала, вопреки всем нашептываниям и наговорам, легкая. Харчи с царского стола были добрые, таких куропаток никогда не едал думный дьяк на Москве. Заморские вина придавали легкость мыслям. Спать можно было досыта. Но такая жизнь продолжалась недолго. Чуть только покинули Вязьму и двинулись на Смоленск, кончилось безделье думного дьяка.

В пути царь призвал в свою карету Алмаза Иванова, сказал коротко, что именно должен думный дьяк делать. Отпустил дьяка, пообещав вскорости заглянуть в его столбцы.

Ближние бояре только диву давались: что это дьяк, чуть остановится царева карета, расположится войско на привал, сразу берется за пергаментные свитки?

Начиная с Вязьмы, Алмаз Иванов только то и делал, что записывал, какие вести привозили на взмыленных конях гонцы от воевод и из полков гетмана Богдана Хмельницкого.

Неторопливо и ровно бегало гусиное перо по желтому полю пергамента. Записывать было что.

…Четвертого июня первый гонец привез вестку, что, как показалось под стенами Дорогобужа наше войско, шляхта и жолнеры побросали оружие, а посадские люди с иконами в руках вышли навстречу стрельцам и отворили ворота города.

Одиннадцатого июня стрельцы вступили в Невель. Четырнадцатого июня, уже в Дорогобуже, застало царя известие о взятии города Белого. Двадцать шестого июня передовой конный казацкий полк завязал бой на речке Колодной, под Смоленском. Двадцать восьмого июня сам государь стал табором под Смоленском, в предместье Богданове, а двадцать девятого, то есть на другой день после этого события, ближний боярин Григорий Пушкин в столовом шатре поздравил царя со сдачей стрелецкому войску Полоцка. Второго июля прискакал гонец с грамотой о взятии Рославля. Пятого июля царь повелел раскинуть стан свой на Девичьей горе, в двух верстах от Смоленска. Отсюда и долго глядел в подзорную трубу на город, а бояре и воеводы стояли молча за его спиной. Царь встал с треножника и пошел, не проронив ни слова, в свой шатер, а ввечеру призвал ближних бояр и воевод, и в царевом шатре учинено было думное сидение.

Наутро после того сидения стрелецкое войско обложило Смоленск со всех сторон, но царь из пушек по городу стрелять запретил, а только велено было чинить промысел и чистом поле и грамоту отписать польским воеводам, чтобы они древний русский город Смоленск на милость царя Московского сдали и людей царевых жители оного не разминали и обиды им не чинили, понеже такое сочтет царь Московский за личную обиду и виновные в непослушании: казнены будут смертью. В то же время посланы были через верных людей грамотки жителям Смоленска, чтобы шляхте не верили и шли под цареву руку.

С валов Смоленска в ответ ударили пушки. Били весь день десятого июля, никакого ущерба табору нашему не причинивши, В понедельник, на двенадцатый день месяца июля, из ворот города выехало несколько сот гусар с железными крыльями за спиной и начали вызывать на поединок донских казаков, и началась страшная кровавая сшибка, после которой много осталось в поле обезглавленных гусар и много донцов побито было.

Государь этими поединками недоволен остался весьма. Повелел приказать, дабы наперед такого расхода воинов не допускать, ибо от таких поединков корысти для войны никакой нет. И еще несколько раз поляки выезжали из ворот, звали на поединки войско стрелецкое, так что руки чесались у казаков и стрельцов, но ослушаться никто не посмел, ибо не токмо ослушнику живым тогда не быть, а и сотник или полковник его также был бы сурово покаран.

Поляки насмехались. Кричали с валов:

– Трусы московские, что на поединок по выезжаете?

– Бочки пустые!

– Устрашились рыцарства Речи Посполитой!

– А вот погодите, явится скоро пан Радзивилл, тогда со своим царем пятки покажете!

Стольник Троекуров прибежал к царю в шатер, бил челом, ударяя себя кулаками в грудь, молил, дабы дозволил государь за обидные, издевательские слова отомстить, проучить дерзких панов. Но царь не позволил. Сказал только:

– Деулинское перемирие и поляновский позор не таким способом исправлять надлежит. Не горячись!

Ушел Троекуров из царева шатра ни с чем.

Двадцатого июля прибыла весть о сдаче Мстиславля. В царскую ставку прибыл Артамон Матвеев. Сидели вдвоем с государем над картой. Двадцать четвертого июля подали государю весть о сдаче Дисны и Друи, а второго августа стрелецкое войско вместе с казаками гетмана Хмельницкого выгнало из Орши жолнеров Радзивилла, многих полонило и Оршу взяло. Гонец, который прибыл с грамотой о том, привез государю ключи от Орши.

Повелел государь послать вторую грамоту воеводам смоленским, чтобы сдавались на милость государеву. На сей раз, когда в ответ ударили пушки, царь повелел открыть огонь по вражеским укреплениям, но в городские улицы, избави бог, не стрелять. Девятого августа гонец от боярина Шереметева прибыл с уведомлением о взятии города Глубокого, а двадцатого августа было взято Озерище; и в тот же день прибыл гонец от князя Алексея Трубецкого да наказного гетмана Ивана Золотаренка с известием о разгроме главных хоругвей коронного гетмана литовского Януша Радзивилла в пятнадцати верстах от города Борисова, неподалеку от речки Шкловки.

Еще до этого стало ведомо о взятии крепости Шклов.

Казаки, сопровождавшие гонца, привезли с собой и кинули наземь перед царевым шатром знамя коронного гетмана, бунчук и булаву, которые он с позором оставил в таборе своем при бегстве, ибо сам едва живой спасся. Вместе с тем были доставлены двенадцать полковников польских и чужеземных, кои в войске королевском службу служили.

И в тот же день прискакал третий гонец от гетмана наказного Ивана Золотаренка. Гомель сдался войску Золотаренка.

Двадцать девятого августа Иван Золотаренко взял приступом Чечерск, Новый Быхов и Пропойск. По приказу царя полки Золотаренка выступили под Смоленск.

Царь повелел отписать третью грамоту к воеводе Обуховичу, что ежели поляки не сложат оружия, то царь повелит брать город приступом и тогда ни одному региментарю или жолнеру пощады не будет. А лучше, если гарнизон сложит оружие и оставит город, ибо Смоленск захватили короли и шляхта неправдой и есть оный с давних давен город российский, Московскому царству подвластный.

Посадские люди смоленские стали во множестве бежать из города в стрелецкий табор. Сказывали беглецы про своевольство шляхетское, и от тех рассказов стрельцы зажигались гневом лютым. Многие кричали: «Почто топчемся на одном месте, когда братья наши гибнут на глазах наших?» Иные произносили воровские слова: мол, боярам все равно, что черный люд гибнет в неволе. О том государю сказано было, и он только кулаком погрозил.

…Прислали смоленский воевода Филипп Обухович и генерал Корф парламентера просить армистиции, сиречь перемирия. Стольник Иван Милославский да стольник Семен Милославский, а еще с ними голова стрельцов московских Артамон Матвеев съехались с генералом Корфом и Филиппом Обуховичем на пустынном месте, у берега Колодной, договариваться, какое должно быть перемирие.

Артамон Матвеев сказал полякам:

– Напрасно время тянете, людей мучите наших и сами завязываете себе на шее петлю. На Радзивилла надежды свои киньте! Вот поглядите – его булава! – Матвеев вытащил из-за пояса золоченую булаву, и у Корфа глаза на лоб полезли. – Бежал с позором ваш Радзивилл, кинул войско и полковников своих, двенадцать из них в нашем таборе как пленники. Коли вам любопытно, можете на них поглядеть. Вот они, перед шатрами, на солнышке греются.

Корф и Обухович отъехали в сторону, переговорили шепотом между собой, воротились к нашим воеводам, просили:

– Дайте нам день на размышление. Посоветуемся со своими полковниками, как быть, а стрелять эту ночь и день мы не станем и вас о том просим.

Воеводы согласились. Пускай так и будет. Но коли завтра до обеда не сложат поляки оружия, государево войско пойдет на аккорд, и тогда каждый жолнер и каждый региментарь будут считаться военною добычей, с которою по законам военным и поступят, а как именно, о том пояснять воеводе и генералу незачем, они сами в том горазды.

Ночью в нашем таборе стали готовиться к штурму. Дозорные стрельцы, которые под степы города подходили, слыхали, как там раздаются крики и ругань. В стрелецкий стан прибежали посадские люди смоленские. Рассказали – воевода Обухович, генерал Корф в ярости великой. Католические попы и монахи закапывают в землю драгоценную утварь церковную. Среди обывателей распускают слухи, будто стрельцы всех, независимо от возраста и состояния, будут к позорным столбам привязывать и бить батогами…

На рассвете мещане и посадские набросились на стражу, отворили ворота и вышли со знаменами навстречу к стрелецким полкам. на валах крепости затрубили трубы. Генерал Корф велел поднять над башнями замка белые прапоры.

Двадцать третьего сентября 1654 года Смоленск был освобожден.

Царь Алексей Михайлович сел на коня и, окруженный воеводами и ближними боярами, поднялся на Северскую гору.

Оттуда как на ладони видно было все, что делалось в Смоленске.

Ближним боярам и воеводам своим царь сказал:

– Свершается преславное событие… Ныне мы смыли позорное пятно Деулииского перемирия. Несокрушим дух русский, и неколебимо оружие русское.

В честь царя палили пушки в стрелецком стане, трубили непрестанно трубы на крепостных валах. Гремели тулумбасы в казацких полках.

Воеводы польские в пешем строю подошли к Северской горе, положили перед конем царя Алексея Михайловича знамя города Смоленска с гербом короля Яна-Казимира на лазорово-белом поле. Обухович и Корф поднесли на золотом блюде ключ города Смоленска.

Ключ с блюда взял стрелецкий голова Артамон Сергеевич Матвеев, подал царю.

В тот же вечер в столовом шатре государя учинен был обед в честь освобождения Смоленска. На том обеде на почетных мостах по правую руку царя сидел наказной гетман Иван Золотаренко, по левую – Артамои Матвеев. И еще много думных бояр – князь Алексей Трубецкой, Шереметев, Милославский, Морозов, Пушкин, князь Одоевский – и многие иные дворяне и стольники, кои при войске были.

И царь Алексей Михаилович пил здоровье воеводы, наказного гетмана войска казацкого Ивана Золотаренка, и молвил:

– Чтобы нам оружие наше никогда не обесславить и победы наши над лютыми врагами народа русского множить бессчетно. Дотоле все старания недругов наших останутся всуе, доколе будут под единым скипетром все люди русские.

Царь пригубил вина из золотого кубка и подал ого Золотаренку.

На другой день пожалован был наказной гетман боярским достоинством и отписаны ему маетности.

Двадцать восьмого сентября царь угощал есаулов и сотников войска казацкого и многим из оного жаловал наследственное шляхетство и маетности, а к вечеру при колокольном звоне во всех церквах Смоленска государь въехал в город.

Следом за ним ехали на пышно убранных золотой сбруей конях ближний боярин Милославский, стрелецкий голова Артамон Матвеев, наказной гетман Иван Золотаренко, князь Алексей Трубецкой. А на расстоянии десяти шагов от них шли в вышитых серебром кафтанах, с мушкетами наизготовку, стрельцы головного полка государева и казаки Корсунского полка.

Пятого октября царь Алексей Михайлович выступил из Смоленска на Вязьму.

Еще когда царь с войском стоял под Смоленском, на Москве началась моровая язва. Воевода московский князь Михайло Петрович Пронский отписывал царю, что то моровое поветрие завезли на Москву чужеземные купцы с товаром из земли свейской и то поветрие такой страшной силы, что совладать с ним никак не можно. И тем, что на людей мор напал великий, разные лазутчики, польские да свейские, для своего воровского дела воспользовались. В кабаках и церквах говорили: кабы царь с войском на войну за черкасов не пошел, не бывать бы тогда моровой язве, а вся эта напасть от черкасской земли пришла, – и многие тем лихим людям верили.

Дабы моровое поветрие не проникло в войско, велено было на всех дорогах от Москвы поставить крепкие дозоры. В Москве же – в Кремле, в палатах государевых и на казенном дворе – двери и окна кирпичом заложить и глиной замазать, чтобы ветер не проходил; из дворов, где окажется мор, людей, что остались, велено на улицу не пускать, дворы те заваливать и стражу приставлять. Воровских людишек, лиходеев, лазутчиков и прочих сыщиков и соглядатаев брать в Разбойный приказ, бить батогами нещадно, допытываться, от кого велено им воровские богопротивные слова про государя и царство говорить, а допытавшись, казнить смертью.

Отписал государю князь Михайло Пронский еще в сентябре: на пытке лазутчики показали – такие злые слова научено их говорить в Немецкой слободе, и он, боярин, повелел слободу накрепко запереть, дабы туда сходить и выходить оттуда было не вольно.

…Прибыв в Калязинский монастырь, где пребывала царская семья, укрываясь от морового поветрия, государь узнал, что от заразы помер князь Михайло Пронский да князь Хилков и немало померло воевод и сотников, торговых гостей и дьяков, кои при государевых делах в Кремле оставались…

К концу октября месяца моровое поветрие начало утихать.

Перед отъездом в Москву прискакал вестник от боярина Василия Борисовича Шереметева с эстафетой о взятии города Витебска.

…В Измайлове, вблизи Москвы, Афанасий Лаврентьевич Ордыи-Нащокин прочитал столбцы, писанные думным дьяком Алмазом Ивановым, повелел оные оправить в сафьян, а думного дьяка позвал к себе на обед, весьма при трапезе похваляя труд его.

13

В Москве торжественно звонили во все колокола. В церкви Василия Блаженного при многолюдном стечении народа патриарх Никон служил молебен в честь победы над латинянами и возвращения древнего города Смоленска со многими иными городами русскими, общим числом двести, и лоно державы Московской.

Патриарх Никон возгласил многолетие царю Алексею Михайловичу и гетману Богдану Хмельницкому, который передал навечно древний край православный черкасский под десницу царя Московского, защитил веру и волю людей земли Киевской от ига иезуитов, положивших себе искоренить весь народ православный.

В церкви, на почетном месте, среди бояр и воевод именитых, стояли великие послы гетманские – Силуян Мужиловский, Иван Богун и Лаврин Капуста. Внимательно слушали послы патриаршие слова, клали поклоны перед Нерукотворным спасом. После того на глазах всех думных людей удостоены были высокой чести – благословения патриаршего и целования рук у кесаря церкви православной. По окончании службы приглашены были послы на трапезу в патриаршие покои.

Силуян Мужиловский, Иван Богун и Лаврин Капуста получили на другой день аудиенцию у царя, на коей присутствовали Ордын-Нащокин, князь Прозоровский, боярин Бутурлин, стрелецкий голова Артамон Матвеев.

Послы били челом государю, дабы он и на далее приказал войску своему шляхту польскую воевать и промысел чинить на юге. Одновременно просили послы, чтобы послана была на Украину мука и крупы разные, ибо через неурожай терпят великий недостаток в селах и городах по Бугу и Десне. И бояре думные приговорили – послать из запасов государевых двадцать обозов зерна молотого, а купцам велено немедля везти зерна и более того.

Доложили также послы, что новый хан крымский Магомет-Гирей с ордою теперь не выступит и самое удобное время сейчас учинить промысел над Речью Посполитой.

Лаврин Капуста доложил еще одно весьма важное государственное дело, которое бояре думные и сам государь выслушали с большим вниманием.

Ездил Лаврин Капуста осенью послом гетмана в Стамбул и, пробывши там две педели, проведал такое: король шведский Карл-Густав послал в султанский диван через своего министра грамоту, а в ней сообщил свой монарший совет, дабы султан объединил свое войско со шведскими, голландскими, английскими и французскими силами против их неприятелей греческой веры.

– Доподлинно известно, – сказал Лаврнн Капуста, – что диван склонен такое учинить, но выжидает удобного часа. Султанские министры все усилия прилагают, чтобы привлечь на свою сторону молдавского и валашского господарей, но гетман Хмельницкий с валашским господарем договорился, и он вскоре послов своих пришлет к царю, чтобы царь принял Валахию под свою руку, и того же добиваться будет гетман при переговорах с господарем молдавским. А что до князя трансильванского Ракоцпя, то оный одно только смотрит – где что плохо лежит, чтобы туда со своим войском явиться и себе кусок урвать. Веры ему давать нельзя: вороват и суесловен.

Лаврин Капуста говорил тихо, по убедительно. Ордын-Нащокин замер в глубоком кресле, уставя взгляд на худощавое лицо чигиринского городового атамана. Прозоровский. поблескивая очками, также слушал весьма внимательно.

Когда Капуста замолчал, заговорил полковник Иван Богун:

– Самое время теперь, пока враги всяческие способы изыскивают, чтобы причинить ущерб и обиду краю нашему, ударить на юге на панов-ляхов. Армия Потоцкого еще осенью побита зело. Если с весны начнем, то вскорости станем под Варшавой и там завершим баталию.

Слова Богуна думным боярам пришлись по нраву. Разумные, рыцарские слова изрек храбрый полковник. Артамон Матвеев тоже крепко держался такой мысли. Иначе и быть не должно. Победителем глянул на бояр. Уловил в глазах царя Алексея одобрение словам гетманского полковника.

Ордын-Нащокин откашлялся, взглянул на государя. Алексей кивнул головой.

– Говори.

– Наслышаны мы на Москве, – хриплым голосом заговорил Ордып-Пащокип, – что свейский король замыслил гетмана и старшину гетманскую от присяги переяславской отговорить, что послал своих людей к гетману Карлус свейский.

– Послы свейские к нам не приходили, – твердо ответил Мужиловский, – а буде бы они пришли, то мы бы о том на Москву отписали. От Москвы отступиться – на страшный позор и лютую смерть край родной обречь! Кто теперь того не понимает в нашей земле? Только изменники и злого умысла люди, отступники от веры и края родного. А ежели бы кто не то что поступил, а лишь бы подумал такое, гетман давно повелел бы таких смертью карать нещадно, весь народ о том оповестив, чтобы и прочим изменникам неповадно было такое воровство супротив края нашего чинить.

Под высокими сводами палаты голос Силуяна Мужиловского звучал грозно и сурово.

– Хорошие слова, мужественные слова! – похвалил Алексей Михайлович.

– Позволю себе сказать, – добавил Лаврин Капуста. – что намерения свойского короля нам ведомы и от нашего глаза никуда не укроются. Для того держим своих верных особ в столице свойского короля Стокгольме.

– Добро, добро! – вновь отозвался Алексей Михайлович.

Послы гетманские пробыли на Москве неделю. Особо говорено было ими о маетностях для старшины гетманской. Тут они узнали, что Выговский посылал несколько раз на имя царево грамоты с челобитьем о даровании ему новых маетностей для поправления казны генерального писаря, ибо многие чужеземные послы и негоцианты, прибывая в Чигирин, получают содержание его коштом, а через войну его стародавние имения наведали великое разорение и доходов он от них не имеет.

– Брешет, – сказал со смехом Богун Артамону Матвееву. – Он больше торгаш, чем воин. Сам видишь, воевода, не нужно было давать.

– Поздно! – развел руками Матвеев. – Сам Бутурлин царю докладывал. Он с Выговским в приязни и дружбе.

Новые маетности отписаны были, по повелению царя, полковнику Золотаренку, Пушкарю, Тетере, Носачу, Богдановичу-Зарудному, Сулиме, Полуботку, Богуну, Глуху, Лесницкому, Мужиловскому, Капусте. На булаву гетману отписано было староство Черниговское, помимо всех тех маетностей, кои уже подтверждены были ранее.

Думные бояре договорились с послами и записали в переяславские акты: коли государевы люди, независимо от чина и звания, а особливо черносошные, учнут бегать в государевы черкасские города и села или на Сечь – таких людей, разыскавши, на Москву немедля возвращать.

Городовому атаману Лаврину Капусте передана была жалоба стрелецкого полковника Цыклера, что солдат Степка, по прозвищу Чуйков, его шляхетскую честь оскорбил рукоприкладством и что оного злодея и вора укрывает низовой курень Гуляй-Дня. И чтоб того беглого задержать и отослать на Москву, в Стрелецкий приказ.

Приходил к Лаврину Капусте на посольский двор сам Цыклер. Сидел, багровый, на скамье, тяжело переводил дух, уставя выпуклые глаза на Капусту, точно хотел, чтобы Капуста из кармана вытащил ему этого солдата Чуйкова.

Капуста пообещал беглого солдата разыскать; ежели он вправду находится в каком-нибудь из черкасских городов, то немедля будет доставлен на Москву, но если он бежал на Низ Днепра, то сделать это будет трудно…

Когда Капуста рассказал Артамону Матвееву о том, что Цыклер приходил к нему, Матвеев отмахнулся:

– Дьявол с ним! Теперь не до солдата. Таких беглых много будет и у вас и у пас. С ними после войны разберемся. А Цыклеру я вовсе не верю и не уважаю его. На войну его не пошлем: прознали, что он к свейскому послу зачастил… Вот какой пес!

Послы получили обещание, что вскоре отправлены будут на Украину сорок новых пушек с ядрами и запасом пороха и что несколько новых стрелецких полков выступят как можно скорее на юг для усиления войска стрелецкого, которое стоит уже под Охматовом и Фастовом.

Перед отъездом была у послов приватная беседа с Ордын-Нащокиным и Прозоровским.

Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин сказал прямо:

– Сношения со шведами – игра опасная. Оно, конечно, разведать от них об их умыслах – дело славное, но и самому можно обжечься.

Помолчал многозначительно, как бы желая подчеркнуть важность сказанного, и добавил:

– Всяческим наветам и кляузам веры не даем. Но прошу принять во внимание: капля и камень точит…

Послы переглянулись. Кому отвечать? Мужиловский понял – приходится ему. Начал неторопливо:

– Ведомо нам, что шведы хотят Яна-Казимира погромить. Сие теперь не худо.

– Только теперь, господин посол, – перебил князь Прозоровский.

– Верно, – согласился Мужиловский. – А что дальше будет и как станется, о том думать будем для нашей общей корысти.

– У шведов одно намерение, я его как на ладони вижу, – сказал решительно Ордын-Нащокин. – На севере им не повезло – хотят попробовать на юге. Будут через Речь Посгюлптую пробиваться на Украипу, а оттуда на Москву. Сие хорошо вижу.

Мужиловский откинулся на спинку кресла, с удивлением взглянул на боярина. Проницательность и дальновидность Ордын-Нащокина поразили его. А ведь и гетман не раз говаривал такое… И он поспешил сказать:

– Великий боярин, гетман Богдан такие же мысли недавно высказывал и говорил, что, зная об этом, мы должны стараться, чтобы все помыслы свейского короля были нам доподлинно известны.

– Ежели бы свейские послы к вам прибыли, не должны вы переговоры с ними вести, а на Москву отправить, – заявил князь Прозоровский.

Ордын-Нащокин подтвердил:

– Да, господа послы. А ежели удастся вам разведать умыслы свейские, это весьма полезно будет.

– Думаю, что удастся, – отозвался Капуста. – Есть у нас в Стокгольме свой человек.

– Господа послы, – заговорил важно Ордын-Нащокин, – вижу, вы люди государственного ума, ясной мысли и доброжелательны к царству нашему великому, к вере родной православной, а потому хочу, чтобы вы знали: если шведы начнут Речь Посиолитую покорять, сие не совсем на руку царству нашему, всем людям русским.

Богун едва не вскрикнул удивленно: «Почему?» Так и замер вопрос на губах. Мужиловский уже кое-что сообразил, а Лаврин Капуста уже мог, хотя бы и сию минуту, продолжить мысль боярина.

– Заглянем вперед! Сие не помешает, а лишь облегчит нам уразумение политики европейской. Чем больше земель захватит свейское королевство, тем больше солдат и денег добудет для разбоя и войны. Отрезав Русь от Балтийского моря, они хотят и на Черном стать. С турками одна коварная игра у них. Ни тем, ни другим верить нельзя. Польскому народу, господа послы, немецкие курфюрсты да и сами короли из рода Ваза давно опостылели. Если народ польский захочет шведов воевать, зачем нам мешать ему в том?

– Спрошу тебя прямо, – сказал Мужиловский, – а ежели король польский и сенаторы начнут мира просить у государя, у бояр думных, не отступитесь вы от нас?

– Как можно о том думать даже? – Ордын-Нащокин с кресла встал. – Подумай, царь со дня Рады в Переяславе свой титул пишет во все края иноземные: «Царь Московский, Великия и Малыя Руси самодержец»… Никогда не дождутся враги, чтобы Москва от своих братьев по вере и крови отступилась! Никогда! А если кто такие слухи у вас ширит – это вражья уловка. Многие в чужих землях хотели бы нас поссорить. Воссоединение наше для них – смерть, а всем русским людям на наших землях – жизнь!

… И все же, распрощавшись по-братски, отбыв прощальную аудиенцию у царя и патриарха, провожаемые с великим почетом, послы гетманские отъезжали, чувствуя, что в отношении дел шведских у думных бояр посеяно зерно недоверия к Чигирину. Если Богун и Мужиловский готовы были допустить, что это недоверие временное и развеется, то Лаврин Капуста понимал – кто-то хорошо постарался, чтобы заверить бояр в двоемыслии гетмана.

С такими беспокойными мыслями воротился Капуста с товарищами в Чигирин.

В Чигирине гетмана не застали. Демид Лисовец объявил, что гетман занедужил и в воскресенье утром выехал в Субботов. Послы, посовещавшись, решили ехать к нему.