Текст книги "Переяславская рада. Том 2"

Автор книги: Натан Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 52 страниц)

16

Сотник Мартын Терновой досадовал. Каких только неприятных поручений не навязывал ему городовой атаман Чигиринский! Больше того – знал уже хорошо, за что Степана Чуйкова на Москву отправляют. Придержал Мартын коня, поравнялась с ним телега, где, свесив ноги через грядку, сидел с трубкой во рту Степан Чуйков и толковал о чем-то с казаками, сопровождавшими его. Когда подъехали к Терновому, замолчали. Мартын рассердился: «Вишь, какие! Прячутся от меня, дьяволы!» Несколько минут молча разглядывал Чуйкова. Смуглое, загорелое лицо стрельца, спокойный блеск умных глаз понравились Мартыну. он вздохнул: «Хоть бы городовому атаману за это дело черти ночью приснились! Придумал такое для казака!»

На ночлег казаки остановились в придорожном селе Корниевке.

Значковой Клим Закусило, медлительный, коренастый казак, любивший и отдохнуть и вкусно поесть, поместил Мартына у войта и сам там расположился, а Чуйкова приказал запереть в сарае и у ворот поставил казака, чтобы стерег его.

Мартыну и еда в рот не шла. Сидел за столом и с удивлением даже смотрел, как Клим Закусило рвал белыми крепкими зубами бараний бок. А не успел еще значковой дожевать все мясо, как хозяйка притащила ему сковородку, откуда глядели целых двенадцать желтков! Мартын вспомнил, как казаки, посмеиваясь над значковым, говорили: «Когда наш Клим Закусило закусывает, так хоть басурмана положи перед ним на стол – и того съест».

Мартыну надоело глядеть, как значковой ужинает, и он вышел из хаты.

У ворот сарая сидел на бревнышке казак. Увидев сотника, вскочил на ноги.

Мартын подошел ближе.

– Стережешь, Тарас?

– Так точно, пан сотник. Приказал Закусило, вот и стерегу, – Понизив голос, добавил: – Если бы ляха или басурмана, тогда понятно было бы, а так и сам не разберу… Толковал с ним, за что да почему, а он такое рассказал, что думаю, сотник…

– Не нашего ума это, Тарас, – махнул рукой Мартын и, точно решившись на что-то, вдруг добавил: – И правда, чего тебе тут торчать? Не убежит. Ворота запер?

– А как же!

– Так ступай в хату, там Закусило бараний бок никак не одолеет; может, с тобой поделится…

– Слушаюсь! – с радостью откликнулся Тарас и заторопился в хату.

Мартын молча постоял, потом, решившись, откинул засов и отворил дверь.

– Выходи, казак, – сказал он в темноту сарая.

Долго ждать не пришлось. Потирая лицо ладонями, Чуйков вышел из сарая.

– Может, ошибся, пан сотник, не меня звал? Какой я казак?

– Захочешь – казаком будешь, – с улыбкой ответил Терновой, – Садись, – указал рукой на колоду и сел сам.

Чуйков молча опустился на колоду, достал из кармана люльку.

– Вот что тебе скажу, – заговорил Мартын, наблюдая, как закуривает от трута Чуйков, – через часок, как уснут казаки, выходи, брат, из сарая, бери моего коня и скачи куда-нибудь подальше, хоть на Москву, хоть на Дон, куда сердцу любо… – Помолчал и добавил: – Где тебе покойнее будет.

Чуйков даже люльку изо рта вынул. Чего-чего, а такого не ожидал услыхать от сотника.

– Ты на меня не гляди, как на Нерукотворного спаса, ты слушай, если тебе воля дорога! Я тебе добра хочу…

– Вижу, что не зла, – отозвался Чуйков, – да не верится…

– А ты верь. Я тебе злого не желаю. Обидеть тебя не хочу.

Чуйков молчал, искоса поглядывая на Мартына.

– Мне про тебя Демид Пивторакожуха рассказал. Вот и деньги просил тебе передать, держи.

Мартын опустил в теплую ладонь завернутые в платок злотые.

– Спасибо, – тихо сказал Чуйков, – спасибо тебе, брат.

– Ну, вот и сговорились. Легче, пожалуй, чем тебе пришлось бы сговариваться с боярином. Конь мой у коновязи, по правую руку от ворот, стоит оседланный. Ты на него взбирайся и скачи.

– Спасибо тебе, – повторил Чуйков.

– А ты еще не благодари, – вроде бы недовольно сказал Мартын. – Куда ж поскачешь – на Москву или на Дон?

– Мне еще допрежь того казак ваш Гуляй-День на Низ советовал бежать…

Мартын так и подскочил на бревне.

– Гуляй-День, говоришь? Вот рыцарь бесовский! Так ты его знаешь? Что ж раньше не сказал? Что ж ты молчал, дьявол?

– Откуда мне было знать, что ты Гуляй-Дня знаешь? Он-то меня и выручил еще под Шкловом…

Мартын внимательно выслушал рассказ Степана Чуйкова.

Когда Степан замолчал, они еще долго сидели рядом. Уже погас свет в хате. Докучные мысли роились в голове у Мартына. Воевал стрелец шляхту, крепость Шклов на аккорд брал, в полон взял полковника-ляха – а какая благодарность?

– Не знаю, что и посоветовать тебе. Куда ехать? Может, на Низ, а может, на Дон. Сам решай. Только скажу: езжай поскорей. Нам за волю биться еще долго, и одно знаю: живы будем, не падем от сабли ляшской или стрелы басурманской, – стоять нам с тобой в одном строю за волю и веру нашу. Так вот поезжай, Чуйков, поезжай и не теряй времени.

Мартын решительно поднялся с колоды. Встал и Чуйков. Сотник быстро подошел к коновязи, отвязал своего коня.

– Садись, – прошептал он, держа коня за повод.

Чуйков только сказал:

– Дай обнять тебя, побратим.

Они крепко обнялись, и Чуйков вскочил в седло.

– Пистоль в седельной суме, а сабля у седла. Пригодятся тебе.

– Прощевай, брат, – проговорил Чуйков, нащупывая саблю в ножнах, притороченных к луке седла.

Мартын откинул засов у ворог, и Чуйков выехал на дорогу.

Где-то залаяла собака. Щербатый месяц, еще недавно рассыпавший по земле серебристое сияние, как заговорщик, спрятался за тучу. Конский топот затих где-то в конце улицы.

– Счастья тебе, Степан Чуйков! – проговорил Мартын.

Огненный хвост падучей звезды рассек небосклон и растаял.

17

…С красного крыльца канцелярии городового Чигиринского атамана есаул Яцько Ходыка читал выстроенным в четыре ряда казакам Чигиринской значковой сотни универсал гетмана.

Прошел дождь, и, словно в обновках, красовались ярко-зеленой листвой пышные клены, покачивались по сторонам крыльца раскидистые липы, пахло свежескошенным сеном. До самого Тясмина расстилались заливные луга.

Казаки стояли навытяжку, при саблях и мушкетах, как полагалось в таких случаях. На два шага впереди строя стоял, расправив плечи, сотник Терновой рядом с сотником Назаром Лисовченком и, как и вся сотня, внимательно слушал прерывистый голос есаула.

Яцько Ходыка, выпятив грудь и то и дело трогая левой рукой рыжеватый ус, басовитым голосом выкрикивал слова гетманского универсала:

– «Богдан Хмельницкий с Войском его царского величества Запорожским, гетман всея Украины, всем купно и каждому в отдельности, кому о том ведать надлежит, панам полковникам, есаулам, сотникам, атаманам и всему войску, объявляю к сведению, что сотник нашего войска, Чигиринского городового полка, Терновой Мартын нарушил наше повеление и пособил своим неслыханным небрежением беглому стрельцу, коего разыскивал Разбойный приказ на Москве; и поелику оный сотник Терновой Мартын, так учинивший, присягу нарушил, должен он за такое воровство быть покаран смертью; но поелику сотник Терновой Мартын был нами пожалован в сотники за рыцарство и подвиги в бою с врагом нашим извечным – польскою шляхтой, оного Тернового Мартына из сотников разжаловать и отписать казаком в реестр пятой сотни Чигиринского полка».

Есаул Ходыка выдохнул воздух, снова набрал полную грудь и рявкнул так, что далекое эхо покатилось где-то за Тясмином:

«Дано в Чигирине, года тысяча шестьсот пятьдесят пятого. Богдан Хмельницкий – собственною рукой».

Хорунжий сотни Гаврило Зарыйнос подошел к побледневшему Мартыну. Довбыши ударили в котлы. Хорунжий протянул руку к Мартыновой сабле, отвязал от эфеса кисть алого бархата – знак сотника – и отдал ее есаулу Ходыке.

– Казак пятой сотни Терновой Мартын, можешь идти в свою сотню, – надменно пробасил Яцько Ходыка.

Мартын, не оглядываясь, уставя глаза в землю, круто повернулся на каблуках и ровным шагом, не сбиваясь с ноги, пошел прочь со двора городового атамана.

…Все это еще долго вспоминал Мартын. Да разве мог забыть? Не обида незаслуженная терзала сердце. Не за себя болел душой, нет! Никак не мог примириться с неправдой, постигшей Степана Чуйкова. За что тому слоняться по свету, бедовать, изнывать в нужде, маяться одинокому? За что? И от этих горьких мыслей еще крепче сжимал в руке саблю, еще сильнее ненавидел кичливое панство. И когда Чигиринский полк выступил на войну, Мартын Терновой облегченно вздохнул и сказал своему побратиму, с которым ехал в одном ряду:

– Ударим, Койдаш, по панам-ляхам так, что земля задрожит, небо ужаснется. До самой Варшавы дойдем. Нам сейчас одного добиться – чтобы панов-ляхов на Украине вовек не было.

Шутник, весельчак и запевала Койдаш, пуская коня по узенькой тропке, вившейся среди хлебов, весело отозвался:

– А как же! Запляшут паны-ляхи с братчинами иезуитами, когда на саблях гопака вжарим!

Но кто радовался беде Мартына – это полковой есаул Яцько Ходыка. Не раз на марше кивнет полковому писарю Семену Белобыку на Тернового, распушит усы и не удержится, чтобы не заметить:

– Бог правду видит. Не кумедия разве? Посполитый сероштанник, а стал сотником. Ну, обласкала тебя доля, выпало тебе заслужить великую милость от гетмана, так и береги ее, держись достойных людей. Правду сказано: из Ивана не выйдет пана.

Смеялся Яцько Ходыка. Хохотал, прямо за бока хватался Семен Белобык. Накрутил гетман хвоста этому Терновому! А то такой уж стал, что куда тебе! И на Москву ездил, и возле Капусты вертелся, и на Дон посылали, а нынче – гляди… Допрыгался, матери его ковинька! А все почему? Слишком много воли дал посполитым гетман. Оно известно – война того требует. Но после войны иначе придется поступать. Вот полковник Тетеря говорил – и боярам на Москве, и самому царю не по нраву своевольство черни. Казаком не делаются, а рождаются, правильно говорит пан Тетеря! А чернь посполитая, вишь, вся в казаки полезла. Кто же на пашне работать будет? Всем захотелось вольных земель. Что ж, оно известно, земли столько, что хоть десять дней и десять ночей скачи на добром коне, все равно не объедешь. Озер и прудов не перечесть, поемных лугов да лесов столько, что все небо ими закрыть можно. Богатая земля – самое ценное сокровище. Недаром паны-ляхи аж когтями за нее цепляются, зубами вгрызаются. Однако все законом предусмотрено: кому ранговыми землями владеть, кому с сохой да бороной ходить, кому на монашеских землях работать, кому подпомощником казаку быть, а кому в реестре.

Правда, полковой писарь Семен Белобык, рассуждая так, не советовал Яцьку Ходыке говорить о том вслух. Пусть пройдет время. Пусть настанет войне конец. Теперь за царем – как за стеною Печерской. Покойно и чинно. Только и жить достойному человеку. А хлопам всяческие льготы тоже даны. Веру свою исповедуй свободно, на то запрета нет. Басурманов да ляхов не бойся. Работай на земле, как тебе богом назначено. Почитай родовое казачество, старшину, на царя уповай. Чего еще нужно?

Яцько Ходыка таким речам, говоренным уже не раз и и походе и до похода, в Чигирине, только диву давался. Прямо за голову хватался.

– Гетманский разум у тебя, Семен.

Белобык шмыгал приплюснутым носом, опрокидывал чарочку за чарочкой.

– Меня, Яцько, держись – не пропадешь!

И верно, знал Яцько Ходыка, чего держаться. На Каневщине, под Трипольем, хутор Песковатый – владение есаулово. Теперь там старый батько хозяйничает, Антон Ходыка. Есть о чем позаботиться. Две мельницы на четыре постава, амбары, полные зерном, пасека на сто ульев, в прудах такие карпы да щуки, что, когда возы с товаром приезжают на базар в Киев, покупатели только вокруг них и толпятся. По соседству вдоволь еще заливных лугов с сеножатями, не худо было бы и их к своему имению присоединить, может, если поход удачный будет, получит от гетмана универсал на новые маетности…

…Полк двигался не спеша. Таков был приказ. Шесть тысяч конников растянулись длинною лентой. В селах останавливались на отдых. Знали – из Умани, из Белой Церкви, из Полтавы, из Миргорода, из Винницы, из Прилук и Лубен тоже выступило уже войско.

Под Старым Константиновом остановились в степи на более долгое время. Подтянулись другие полки. Мартын Терновой, едучи с казаками по овес для обоза, увидел посреди леса, на лужайке, белый шатер, окруженный стражей; над шатром ветер играл белым бунчуком на высоком древке. Сердце сильнее забилось в груди. Зарябило в глазах. Сразу понял – гетман прибыл к войску. Еще недавно и ои был бы тут, при особе гетмана. Рядом с гетманским шатром ставили еще шатры для старшины. «Что ж, им, видать, и без меня весело», – подумал печально и стегнул плетью коня. А возвращаясь из обоза, остановился напоить коня в лесном озерце. Услыхал за спиной конский топот, оглянулся и увидел гетмана на лошади. Хмельницкий с Мужиловским и Пушкарем тоже подъезжали к озерцу. Мартын хотел незаметно отъехать, но не успел.

– Скоро в Висле коня поить будешь, казак! – проговорил гетман.

– Челом, ваша ясновельможность, – поздоровался Мартын, снимая шапку.

Хмельницкий поднял бровь, узнал Тернового.

– А, своевольник! – Отпустив поводья коню, который припал тубами к воде, он с улыбкой в глазах глядел на Мартына и вдруг весело засмеялся. – Что, не сладко после сотника в казаках ходить?

– Казаком начинал шляхту воевать, – глухо проговорил Мартын.

Хмельницкий посмотрел внимательно на Тернового. Мартын осмелел:

– В казаках и шляхту рубать сподручнее.

– Язык у тебя не хуже сабли, – не то похвалил, не то осудил Пушкарь.

Хмельницкий дернул повод. Конь недовольно фыркнул, ударил передним копытом по воде, полетели брызги.

Гетман и полковники уехали. Мартын возвращался в табор веселый. Чувство такое было, точно кого-то победил. Из табора потянуло вкусным запахом. Над треногами курился дым. В медных котлах уже варили саламату, и по запаху, который шел оттуда, можно было догадаться, что кухари щедро заправили ее салом. На площадке, посыпанной песком, возле бочек с пивом хлопотал есаул Яцько Ходыка. Мартын еще издали узнал его синий кунтуш.

Отпустил поводья коню и запел:

 
Oii коню мiй, коню, заграй пiдо много,
Ти розбий тугу мою,
Розбий, розбий тугу по темному лугу,
Козаковi та молодому.
Ой, згадай мене, моя стара нене,
Як сядеш увечерi iсти:
«Десь моя дитина на чужiй сторонi
Та нема од неi вicтi».
 

Так с песней подъехал к площадке, одним прыжком соскочил с коня, с подчеркнутым почтением сказал Ходыке:

– Челом, пан полковой есаул. Все исполнил, как тобой велено. Овес будет да еще из обоза десять бочек пива.

Яцько Ходыка подкрутил усы. Вот как уважает его Терновой! Надрали чуб – и почтительным стал. Не замечал насмешки, скрывавшейся в Мартыновом голосе. Казаки переглядывались, пересмеивались.

– С гетманом видался, – сказал Ходыке Мартын, расседлывая коня, – про тебя, пан есаул, спрашивал…

Ходыка остолбенел. Только по хохоту казаков догадался, как это спрашивал о нем гетман. Погрозил Мартыну кулаком, плюнул под ноги и ушел прочь от толпы казаков в свой шатер.

18

…Что ни предпринимала Варшава на протяжении всего года, чтобы навязать Хмельницкому войну с ордой, но успеха не достигла.

Политика твердой руки, какой Хмельницкий держался в отношении Бахчисарая, стала той неодолимою стеной, штурмовать которую не осмеливался новый крымский хан Магомет-Гирей. Дальше мелких набегов, угроз, проклятий, запугиваний он не шел. Да и мурзы плохо слушались нового хана. После того как казаки разгромили ширинскую орду, после того как струги донцов и челны запорожцев появились в черноморских водах, мало кому из ханских мурз хотелось, ради выгоды Речи Посполитой, терять свои награбленные раньше сокровища, а чего доброго и головы…

Султан Мохаммед пока что фирмана о помощи полякам не присылал. Там, в Стамбуле, новый великий визирь Магомет-Кепрели, после того как побывал у него посол Хмельницкого Лаприн Капуста, сделался осторожен. Намерения орды тоже не были тайной для Чигирина и Москвы.

Посол Московского царя Федор Ладыженский, возвращаясь из Бахчисарая, привез важные вести. Орда готовится к зиме 1655 года. Тогда и решено было в Кремле и в Чигирине предупредить козни хана и замыслы короля Яна-Казимира.

Высокое шляхетство в Варшаве и Кракове, в Люблине и Львове после поражения полков Радзивилла на Белой Руси и в Литве, после того как свыше двухсот городов сдались или взяты были с боя московским и казацким войском, совсем растерялось. Теперь многие из панов, съезжаясь на сеймики, вспоминали с великой скорбью те десять лет золотого спокойствия для Речи Посполитой, которые продолжались с 1638 по 1648 год.

Однако Станислав Потоцкий, коронный гетман польский, именовавший себя «альтер рекс», то есть второй король Речи Посполитой, в эти самые трудные и горестные для шляхты времена не терял своей уверенности и гордости. Новые полки собирал он под свою булаву. Где мог, набирал новое войско. Ездил сам к трансильванскому князю Ракоцию, десять тысяч мадьяр привел с собой. Теперь они стояли постоем за Збручем и только ждали сигнала.

Первое дело, как говорил коронный гетман на генеральном совете в Гродне, – не дать войску, идущему из Белой Руси, соединиться с главными силами Хмельницкого.

Принято было немало мер, чтобы ускорить поход крымской орды. Хану Магомет-Гирею послали щедрые упоминки. Вопреки желанию пришлось это сделать.

Пятьдесят тысяч дукатов, привезенных из Ватикана, отправили в окованных железом бочках в Бахчисарай. Сенатор Яскульский, воротясь в Варшаву, оповестил короля и региментарей, что Магомет-Гирей вроде бы подобрел: избранным лицам из воевод было предъявлено тайное соглашение о том, что хан выступит с ордой на Украину, как только подмерзнет земля.

Могли ли думать король и коронный гетман, что это соглашение слово в слово было известно гетману Хмельницкому?

Из Чигирина, переписанное четкою рукой, соглашение между ханом и королем отправилось в Москву, в Посольский приказ. Его внимательно прочитали князь Прозоровский, Бутурлин, Ордын-Нащокин. Показали царю.

…Новый королевский указ о посполитом рушении был читан во всех гминах и магистратских городах. Велено было каждому способному носить оружие явиться в полки. У кого нет седла – садиться на коня без седла, у кого коня нет – идти пешком.

Ксендзы и монахи вопили всюду, что Речь Посполитая в смертельной опасности. Антихрист, схизматик Хмель вместе со своими московскими союзниками идет разорять коронные земли и уничтожать католическую веру. Пусть знают все люди католического вероисповедания: не будет пощады ни малому, ни старому, ни девушкам, ни юношам, смерть и адские муки угрожают всему живому, что рождено дыханием святой римской веры. Поэтому король, сенаторы и воеводы, старосты и подстаросты, подсудки и стражники – все сообща призывают стать стеной против еретической чумы, до одного истребить всех схизматиков и возвратить под скипетр Речи Посполитой самим папой издавна утвержденные владения – Украину, Белую Русь, Литву, – дойти до самой Москвы, и тогда вновь золотой мир настанет в государстве.

Посол французского короля Роже Шаверни, прибыв в Варшаву, сказал Яну-Казимиру: как только коронное войско станет на Днепре, король Людовик XIV нарушит договор о мире между Москвой и Францией. Тогда быть войне. А сейчас будто бы между королем и царем существует дружба и согласие.

Из Лиона в Гданьск прибыло пять кораблей. Привезли двадцать пять тысяч мушкетов, сто легких пушек, много пороха и прочего снаряжения.

Посол австрийского императора Алегретти, возвращаясь из Москвы, куда ездил засвидетельствовать почтение царю Алексею Михайловичу от императора Фердинанда III и справиться о здравии, остановился в Варшаве.

На приватной аудиенции у Яна-Казимира, в присутствии канцлера Лещинского, посол сказал:

– Главное – поссорить Хмельницкого с Москвой. Поверьте мне: если возбудить в Москве неприязнь к Хмельницкому, Москва отступится от гетмана – и конец ему. Этого добивайтесь.

Канцлер начал просить посла, чтобы Вена сделала демарш туркам относительно оказания помощи Речи Посполитой. Куда там! Посол руками разводил: мол, сие никак сейчас невозможно, да и вам лучше, пусть турки с Венецией возятся, а мы все сообща здесь, на юге, своего добьемся. Единственное, что удалось, – получить обещание посла, что и Вена будет всеми средствами подговаривать Москву против Хмельницкого, чтобы веры ему не давали.

Барон Алегретти знал также, что и шведы готовятся к войне, но только, на кого первого ударят, этого не разведал. Может быть, на Москву, может быть, на Речь Посполитую. Понятно, Карл-Густав свои загребущие лапы протянет туда, где плохо лежит… Если и начнет войну против Речи Посполитой, то для того лишь, чтобы через ее земли, через Украину пройти на Москву. С юга шведам удобнее идти походом, чем с севера, а если еще в их подданство перейдут поляки и украинцы, тогда, естественно, Карлу останется только считать свои победы… Конечно, все эти свои соображения посол в Варшаве не высказал. Это надлежало приберечь для Вены.

В августе, когда уже убрали хлеб на полях и из царства Московского прибыло двадцать обозов с хлебом в помощь поспольству, Хмельницкий под Старым Константиновом скликал все войско на раду. Ударили довбыши в котлы, затрубили трубы, стали строиться в долине полки, точно маками зацвело скошенное поле. Тогда впервые многие увидали при гетмане молодого гетманича Юрася.

Он стоял у помоста в казацком кунтуше, бросая беспокойные взгляды из-под опущенных век.

Князь Алексей Трубецкой, наклонившись к боярину Бутурлину, шепнул на ухо, кивнув на Юрася:

– Этому гетманичу больше подходит гусей пасти, чем гетманствовать.

Выговский услыхал это, злобно усмехнулся. Решил – пригодятся эти слова на будущее.

Хмельницкий поднял булаву и заговорил:

– Панове старшина, вы знаете – против нас великая и сильная армия. Но сейчас и мы в крепости и силе. Чтобы труды наши не остались втуне, приказываю, паны старшина, идти с великим бережением. Старый Потоцкий, этот негодяй, человек без чести и веры, палач из палачей, не знает границ своей жестокости. Мои люди принесли весть с земель Червонной Украины, что гетман Потоцкий жестоко терзает всех русских, бросает в подвалы и заливает водой, как чумных крыс. Все православные божьи храмы превратил в конюшни. На Покутье жжет села. Смрад от сожженных тел тучей стоит над селами и городами.

– Так же надлежит поступать и нам со всеми ляхами! – выкрикнул Выговскпй.

Хмельницкий гневно махнул рукой.

– Помолчи, писарь, тебя не спрашивают! А ежели ты так мыслишь, то я мыслю иначе: не со всеми ляхами так поступать будем! Нет! В чем провинился гречкосей лях перед нашим краем? Разве он староством на Винничине или Лубенщипе владел? Разве он сокращал реестры и сажал на кол казаков-запорожцев?

– Не он, пан гетман!

– То папы Потоцкие и Вишневецкие!

– Калиновского забыл!

– А Конецпольский!

– А еще Заславский! – багровые от натуги, кричали казаки.

Хмельницкий перевел дыхание.

– Вот я и говорю, друзья-товарищи, – будем карать нещадно панов-ляхов, которые над людьми нашими ругаются и лютым мукам предают. А гречкосеям, тем, кто в наше войско идти хочет, кто на милость и слово царя нашего Алексея Михайловича сдается, – тем наша порука. Верно говорю, казаки?

– Верно, гетман!

– Вот это по-казацки!

– Полки царя Московского стоят с нами плечом к плечу! Разве страшны нам все хоругви Речи Посполитой и все те немцы, швейцарцы, мадьяры и молдаване, валахи и шведы, которые, надев на себя железные панцири и стальные шлемы, задумали воевать наш край?

Тишина стояла над бескрайными лугами, над зелеными крутоярами. Басовитый голос Хмельницкого разносился далеко, до самых зарослей, где сгрудились возы казацкой пехоты, которая валом повалила в войско, едва начался поход.

– Спрашиваю вас, казаки: страшны ли нам паны-ляхи и их кварцяное войско вместе со всеми разбойниками, бродягами и грабителями, у которых глаза завидущие и руки загребущие? Что скажете, воины за веру и волю?

И густую тишину, в которой гулко прозвучал вопрос гетмана, разорвал громовым ударом неслыханной силы клич:

– Смерть шляхте!

– Веди нас, гетман!

– Вырубим всех этих зайончковских в пень!

Хмельницкий высоко поднял над головой булаву. В глазах его, облагающих жарким огнем, вспыхнуло то непреоборимое упорство, которое передавалось всему войску, словно тысячи невидимых лучей были в его взгляде. Голосом, который хорошо знали казаки по всей Украине, Хмельницкий крикнул зычно:

– За волю, казаки, за веру, за землю нашу родную – вперед!

– За волю!

– За веру!

– Веди нас, гетман!

– Веди, Хмель!

…Давно окончилась рада, уже читан был в полках универсал гетмана, куда кому идти дальше, а казаки все еще толковали меж собой, хвалили гетмана Хмеля, стрельцов московских, воевод-бояр.

Вечерней порой казаки гетманской стражи свернули шатры гетмана и боярина Бутурлина, сняли походные шалаши. В последний раз над лугами под Старым Константиновом затрубили трубачи. В древней церквушке в придорожном селе Смиряги ударил колокол на звоннице. Войско двинулось.

Когда стали табором за Збручем, Иван Выговский пришел в шатер боярина Бутурлина. Поклонился низко, скрещенные руки прижал к груди, сказал:

– Свою голову на твой суд отдаю, но уповаю на милость твою, боярин, и дальновидность. А еще потому, что царю нашему, его величеству Алексею Михайловичу, только добра и счастья желаю, как верный слуга его, уведомляю тебя о таком: гетман Хмельницкий только с коронным гетманом Потоцким враждует, а с королем Яном-Казимиром замириться хочет и обещает снова ему поддаться. Вот тебе грамота от правителя королевской канцелярии Ремигиана Пясецкого, писанная на имя Хмельницкого, – от верных людей получил ее. Из нее видно, о чем гетман писал и на что надеется.

Выговский положил перед Бутурлиным свернутый пергаментный свиток с привешенной к нему печатью.

Бутурлин взял в руки свиток, внимательно оглядел печать. Подлинная. Королевская. Ни слова не сказал, только сверлил глазами Выговского. Тот вытер платком усы, словно только что чем-то полакомился, поклонился низко и предупредил боярина:

– Грамоты этой гетман еще не читал, а будешь спрашивать его, на меня не ссылайся, скажи – твои люди гонца королевского перехватили и грамоту отобрали.

…В ночь, когда передовой полк Ивана Богуна взял приступом Тернополь, гонец с грамотой Ремигиана Пясецкого поскакал в Москву, в Посольский приказ, чтобы вручить ее в собственные руки князя Семена Васильевича Прозоровского.

Генеральный писарь Иван Выговский как нельзя лучше выполнил поручения Иеронима Ястрембского,