Текст книги "Переяславская рада. Том 2"

Автор книги: Натан Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 52 страниц)

23

Явдоха Терновая, мать сотника Мартына Тернового, возвращалась на родину. Плакала, прощаясь с добрыми людьми – Марфой и ее мужем Ефремом. Благодарила за ласку, за хлеб-соль, который, вопреки тому, что говорят люди – будто когда чужой хлеб, то горький, – был для нее сладок. Уговаривали ее: «Не надо торопиться, еще есть время. Вот после пасхи потеплеет, тогда отправишься». Но как проведала от мимоезжих гетманских гонцов, заночевавших у Ефрема, что в Переяславе состоялась Рада, уже не сиделось спокойно и не лежалось Явдохе. Сердце рвалось на Украину, в Байгород, хотя временами думала: от того Байгорода, пожалуй, мало что осталось.

Пускай тяготы и горе навсегда избороздили морщинами лоб, погасили смех в когда-то огнистых глазах, согнули стройные плечи, посеребрили голову, пригнули ее ниже к земле, точно приказали глядеть только вниз, только себе под ноги, чтобы и солнце не видеть, – но исполнилось то, о чем молила бога долгими зимними ночами:

– Только бы Мартына живым застать! Господи, последнюю мою надежду не отымай!

И старуха Терновая посылала свои благословения в Чигирин гетману Хмелю, который от поспольства не отступился, не поддался королю, не пошел служить султану, а стал с русскими людьми на вечный союз, под руку царя Московского. Ведь не только гетманские гонцы, мчавшиеся в Москву, – купцы проезжие то же самое рассказывали.

Хоть и старая и немощная, но решила не ожидать, пока Мартын заберет, а идти сама. Тут еще оказия подвернулась – ехал обоз купеческий через Дубровку на Чигирин. Соль везли. Остановились у колодца коней напоить, как раз когда Явдоха воду брала, разговорились, а тогда она взмолилась доброму человеку:

– Довезите и меня на Украину…

Сбиваясь и путаясь от волнения, рассказала о себе. Русские люди выслушали внимательно и сочувственно. А один из них сказал:

– Ладно, матушка, собирайся, повезем тебя в Чигири», а там уж сына своего быстро разыщешь, коли он при гетмане Хмельницком служит…

До самых саней проводили Явдоху Марфа и Ефрем. Просили купца, низко в ноги ему кланялись:

– Довези, добрый человек, не обидь… От татар старуха натерпелась, польские шляхтичи мужа на колу замучили, сын в войске Хмельницкого, добрый казак, – окажите милость старой женщине.

Купец расчувствовался. Как можно обидеть!

– Садись, садись, бабка! Довезем и покормим в дороге. Вот мы тоже на твою землю, в города ваши, соль везем. Приезжали на Москву послы ваши, сказывали – второй год, как соль дороже перца стала, шляхта из польской земли не дает возить. А оттого, что соли нет, хворь разная нападает на людей.

– Без соли и чарка не чарка, – пошутил возчик, здоровенный мужик в тулупе.

– У тебя только чарка на уме! – рассердился купец. – Садись, бабка, – помог он Явдохе уместиться в санях.

Ефрем, Марфа, соседи долго еще стояли у колодца. Смотрели вслед купецкому обозу, который увез с собой Явдоху Терновую.

О чем только не вспомнишь и дальней дороге, возвращаясь в родные края! Какие только мысли не придут в голову! Закроешь глаза, а перед тобою все, что минуло, все, что бурей пронеслось, отгрохотало, как грозовая ночь, – и даже то, что в памяти поросло бурьяном повседневных забот, и это вынырнет и взволнует сердце. Но что только ни всплывет в памяти, о чем только ни подумает, а слышит Явдоха предсмертный вопль своего Максима, как звал он Мартына, видит она страшные лица жолнеров папа Корецкого, слышит их злой смех и невольно спрашивает сама себя: «Неужто больше такого не будет? Неужто шляхта не будет уже больше вытягивать жилы из несчастных посполитых?»

Весна встречала старуху Терновую на родной земле теплыми ветрами, журавлиным клином в глубокой вышине чистого неба, веселым журчаньем талых вод.

В городах и селах, которые проезжала, видела Явдоха радостные лица людей: хлопотали возле своих домов мещане, ладили во дворах сохи посполитые, над трубами кудрявился дым. В хатах, где приходилось ночевать, встречали радушно, рассказывали такое, что, слушая, только радостные слезы вытирала Явдоха концами платка. Может, и вправду никогда уже не будет под польскою шляхтою родная земля? Все толковали про войну, но в словах не было той тревоги, как прежде, когда из году в год каждую весну приходилось идти на битву, защищая родной кров.

От русского села Дубровки до Чигирина путь не близкий. Спасибо добрым людям, довезли Явдоху до Чигирина. Как увидела над Тясмином выкрашенные синим стены собора Успения, золотой крест на соборном округлом куполе, сердце забилось так, что дух захватило.

Благодарила доброго человека Явдоха как могла, хотела все десять злотых, что сберегла еще от денег, какие Мартын оставил, купцу дать, но тот не взял, руками замахал:

– Не нужно, матушка! Не татарин я, а русский человек. А вот ежели когда-нибудь в твой Байгород попаду – ведь куда только не занесет судьба торгового человека! – тогда добрым борщом меня накормишь и крепким медом угостишь…

Пустилась Явдоха искать Мартына.

Чигирин – не село, городок шумный. Люди верхами и пешком торопятся, должно быть, по важным делам, по улицам лошади везут телеги и кареты, забрызганные грязью, – видать, прибыли издалека. Проехал шестерней рыдван, повез какого-то вельможного, потому что за ним несколько казаков, заломив набекрень шапки, скакали на резвых копях.

Явдоха шла медленно, ей хоть и не терпелось поскорее узнать, где Мартын, что с ним, но, точно боясь услыхать худое, не осмеливалась расспрашивать встречных, как найти полковника или городового атамана.

Остановилась у кузницы. Заглянула в раскрытую дверь. Голые по пояс кузнецы лихо ударяли молотами. Явдоха пригляделась. Что куют? Пики! Сжалось сердце, словно беду почуяло.

Очутилась Явдоха на большой площади перед каменною оградой. За нею стоял каменный дом. Окна в нем в два порядка, в них ярко отсвечивало солнце.

В передней стене дома, под крышей, три узких ковша чугунных. В двух крайних – стяги, один малиновый, другой белый с золотистыми крестами, а в среднем ковше – бунчук.

Явдоха стоила не двигаясь. Держа в руке торбочку, глядела на диковинный дом, на казаков в синих кунтушах, похаживавших около, с самопалами в руках, на карету, которая как раз в эту пору выехала из ворот, на пана, что выглянул из окна кареты, точно заинтересовался Явдохой.

Хотелось спросить у казака, который ходил неподалеку от нее, что это за пан живет в таком дворце. Но казак даже и не взглянул в ее сторону. «И по удивительно, – подумала Явдоха. – Сколько тут прохожих, на каждого казаку смотреть – так и службы недосмотрит».

Рядом с коваными воротами, шагах в пяти от нее, заметила Явдоха железную, решетчатую сверху калитку. на ней поблескивала медная тарелка, а около тарелки, на цепочке, молоток небольшой медный. Поглядела на все это Явдоха, покачала недовольно головой: чего только паны не выдумают! Смело подступила к казаку, спросила:

– Скажи, сынок, как мне сотника Мартына Тернового отыскать, при атамане городовом в реестре? Мать я ему.

– Опоздали вы, матушка, – промолвил казак, – уехал ваш сын с посольством. Да вы к городовому атаману ступайте, – вон за той стеной, в крепость…

– В какой же край сына моего послали? – и радуясь, что Мартын жив-здоров, и жалея, что не застала его, спросила Явдоха казака.

– Все у городового атамана расскажут вам, туда идите.

– А еще скажи мне, сыпок, – спросила Явдоха, – что за пан во дворце этом живет?

Казак поглядел на нее внимательно, помолчал немного, потом сказал:

– Это канцелярия папа гетмана.

– Хмельницкого? – точно не веря, переспросила Явдоха.

– А то какого же! – Казак посмотрел на нее пристально.

Явдоха покачала головой.

– А кто же это в карете проехал? Не он ли уж?

– Это посол трансильванского господаря, матушка. Вишь, какие вы любопытные…

«Нет, такая вельможная особа на меня и взглянуть не могла», – подумала Явдоха, вспомнив, как ей показалось, будто из окна кареты глянул на нее пан.

Караульный уже не отходил от Явдохи. Кто знает? Может, старушка эта вовсе и не мать сотника Тернового. Всякое случается диво… Но, впрочем, по виду женщина – селянка.

– А молоток-то на калитке для чего? – спрашивала Явдоха.

– А это по гетманскому повелению его повесили. Ежели у кого жалоба, будь то у посполитого, будь то у казака или шляхтича православного, а не то у торгового человека или цехового, постучат тем молотком в тарелку медную – выйдет державец гетманский, проведет к есаулу, а тогда гетману челом бить, и гетман распоряжение даст.

Выслушала и это внимательно Явдоха Терновая, поблагодарила казака и пошла в ту сторону, куда указал он.

На другой день, отдохнув с дороги в дому, куда ее поместили по приказу городового атамана, Явдоха решила идти в свой Байгород.

Погода стояла хорошая. Солнце припекало. Ветер сушил лужи. Снегу как не бывало.

Пошла Явдоха Терновая в город, – может, посчастливится найти кого-нибудь на базаре, кто в сторону Брацлава собирается…

Снова остановилась она на майдане перед гетманской канцелярией. Поглядела на блестящую медную тарелку на железной калитке и поспешила прочь, чтобы, упаси бог, не сделать так, как ночью надумалось с бессонницы…

Но то, о чем ночью думала, и теперь не уходило из сердца. Не челом бить на кого-нибудь придет, не милости просить, а поклониться низко, до земли… Да где там! И думать нечего. Наслышалась от людей такого про житье здешнее… Не до Явдохи людям гетманским, а самому гетману и подавно.

Отошла Явдоха уже далеко от каменной ограды и остановилась, задумалась. Оглянулась, поворотила назад. Несколько минут нерешительно топталась перед калиткой, а потом, осмелившись, взяла сморщенною рукою молоток и робко ударила несколько раз по тарелке. Хоть била не сильно, а показались ей эти удары пушечными выстрелами. Ноги подкашивались со страху. Хотела уже кинуться опрометью прочь от искушения, но калитка открылась и перед старухой выросла статная фигура, как ее зоркий глаз сразу угадал, не простого казака.

– Пане, – сказала она, поклонившись, – как бы мне к гетману пройти.

Есаул Михайло Лученко, наученный уже на горьком опыте с оружейником Демидом Пивторакожухом и хорошо помня приказ гетмана – всех, кто с жалобой на войсковые власти или общественные в канцелярию идет, пропускать свободно, – молча оглядел старую и, вздохнув, ответил:

– Идем, бабка. Гетман как раз спрашивал про тебя, сидит и ждет, скоро ли ты придешь.

От волнения Явдоха Терновая и не заметила ехидной насмешки есаула. Еле поспевала за его широкими шагами. Перед большим крыльцом остановилась, благоговейно глядя на высокие двери, обшитые медью, при которых казаки с обнаженными саблями и большими пистолями за поясом, в кунтушах, стояли как каменные.

Лученко оглянулся через плечо.

– Не лови, бабка, ворон, не мешкай…

Чуть не упала, зацепившись за высокую ступеньку. Лученко поддержал под локоть и ободрил:

– Ну, ну, не в храм молиться идешь, смелее!

Молчаливое благоговение старушки начинало ему правиться. Более всего не любил есаул разговорчивых торговых людей и суетливых жалобщиков. А старушка чем-то напомнила ему его мать.

Прошли через длинные сени, и Лученко ввел Явдоху в большую комнату.

Сколько жила на свете, а в такой не приходилось бывать! Потолок высокий, окна широкие, светло, как на дворе. Стулья с резными спинками за длинным столом, накрытым алою скатертью. Вдоль стен по обеим сторонам скамьи, обитые кожей. Сколько бы сапог вышло из этой кожи? На камине будто из золота сделанный всадник на коне, голый – глянуть стыдно, – держит над головой синий шар, на котором какие-то палочки намалеваны.

– Садись, бабка, – указал место на скамье Лучепко и вышел из горницы.

Только усевшись, заметила Явдоха, что она тут не одна. Напротив нее сидело двое панов в кафтанах с вензелями, чуть подальше – старенький слепой дед, держась за руку молодой дивчины, ближе к окну – человек в чужеземной одежде держал в руках черную шляпу и, закинув ногу на ногу, с любопытством поглядывал на Явдоху.

«Лучше пойду», – подумала она.

Встать бы незаметно и выскользнуть из горницы… Но, поглядев на панов, которые брезгливо посматривали в ее сторону, решила: «Нет, не пойду». Сердце подсказывало – не нужно бояться. А сказать гетману, что задумала, должна. А что паны тут уселись – пускай сидят. И они явились не приказывать, а просить. Ишь какие испуганные! Поглядывают всё на высокую резную дверь возле кафельной печи: наверно, оттуда должен выйти гетман. У Явдохи от волнения, а может, от старости, чуть приметно дрожали пальцы рук, которые она держала на коленях. Скрипнула входная дверь, еще двое панов вошли, направились к скамье, сели. А через минуту снова отворилась дверь, вошел посполитый в убогой одежде, ступая на цыпочках ногами, обутыми в лапти, прошел в уголок, не садясь, приткнулся к стене.

Не успела Явдоха разглядеть посполитого, как через порог ступил поп в длинной рясе, с крестом в руке. Многие встали, склонили головы. Поднялась и Явдоха. А паны в заморской одежде только глаза таращили, переговаривались на чужом языке.

Поп перекрестил воздух, прошамкал что-то запавшим, беззубым ртом, сел на скамью у самых дверей.

Явдоха подумала: все к гетману, кто с жалобой, кто с просьбой, а все равно всех бедняков, не этих панов постылых, что кучкой сбились и сторонятся простого люда, – все равно не соберешь в гетманских покоях, хотя бы сто покоев таких было, не уместятся…

Не опомнилась Явдоха Терновая, как снова отворилась дверь, и в покои вошел нарядно одетый полковник, и все с мест повскакали. Сразу подумала Явдоха: «Гетман…» Но нет! У гетмана, сказывали, усы длинные и плечи широкие. А этот низенького роста, и под носом не усы растут, а будто кто сажей вымазал. За ним шагал уже знакомый Явдохе есаул Лученко. Показалось, что он даже головой кивнул ей приветливо: мол, не тужи, старушка! А тот, низенький, став у стола, быстро проговорил тонким, женским голосом:

– Гетман всея Украины и реестрового казачества обоих берегов Верхнего и Нижнего Днепра и всего Войска Запорожского его величества царя Московского Зиновий-Богдан Хмельницкий.

Тихо стало в покоях. Явдоха затаила дыхание. Уже ничего и не видела, что вокруг творилось, и не слышала. Смотрела на раскрытую дверь, возле которой точно из-под земли выросли два казака. Послышались твердые шаги, и Явдоха увидела Хмельницкого – он, касаясь высокой притолоки павлиньими перьями своей шапки, переступил порог и неторопливо, окинув внимательным взглядом собравшихся в горнице, прошел к столу. Джура, следовавший за ним, принял из его рук темно-синий плащ и шапку, отороченную мехом.

На гетмане был синий, драгоценного заморского адаманта кунтуш, плотно опоясанный кармазинным поясом, тканным золотыми нитями. Заложенная за пояс, играла цветными каменьями булава.

Вот он, Хмель, которому отдала, не колеблясь, сына своего единого. Благословила, своею рукой перекрестила, провожая на битву с панами-ляхами. Не драгоценными панскими одеждами удивил и поразил он Явдоху Терновую. Ведь это его призывал в тот страшный знойный день, погибая на колу, ее Максим. Ведь это о нем шептал тогда окровавленными устами: «Погодите, паны-ляхи, Хмель придет. Вот он уже идет, Хмель». Но гетман тогда не пришел, и чудо, о котором молили, не совершилось.

Не молилась за него в тот день богу, а проклинала. Вот он смотрит теперь на Явдоху Терновую. Может, угадывает ее мысли? А в селе русском сколько мыслей было о нем! Да разве только у нее одной? Все посполитые, вся чернь от Вислы до Днепра, на Низу и в Диком Поле, все его имя либо славили, либо поносили, а даже обругав крепко и пожелав ему болячек в печенку, говорили: «Нет лучше Хмеля. Он нас не продаст ни панам-ляхам, ни басурманам».

Усталое, изборожденное морщинами лицо гетмана было сурово. Под глазами точно кто-то высинил густо, а через левую щеку багровел рубец – как видно, след вражеской сабли. Если бы сбросил с себя вот этот кунтуш панский да пояс златотканый, ей-богу, был бы с виду простой казак.

Лицо гетмана, на удивление Явдохе, напомнило ей лицо покойника Максима. Вот так и он хмурил брови, глядел исподлобья, слушал, склонив к правому плечу голову, когда обращались к нему, и такая же седина лежала на его голове. И то, что здесь, в покоях, почтительно стояли перед гетманом, ожидая его слова, паны-шляхтичи, какие-то люди заморские, поп, наполнило сердце Явдохи неведомым до сих пор чувством силы. Она ровнее выпрямила согнутые горем и бедой плечи и только теперь прислушалась, о чем говорилось в покоях гетмана.

– Бью челом тебе, ясновельможный пан гетман, – почтительно говорил толстый шляхтич. – Казаки полковника пана Глуха землю в маетке моем забрали, пшеницу из амбаров роздали посполитым, осыпа и рогатого не платят. Обращался к полковнику пану Глуху – слушать не хочет. Воззри, гетман, на меня! Был заможный, а теперь в тягости такой, что недолго и до сумы нищенской…

– Как зовут пана? – спросил Хмельницкий, окидывая взглядом тучную фигуру просителя, и, разглядев на пальцах золотые перстни с добрыми каменьями, покачал головой, точно подумал: «До нищенской сумы тебе еще далеко».

– Ясновельможного пана гетмана верный слуга Владислав Калитинский.

Шляхтич склонил голову. Замер на месте, ожидая гетманского приговора.

– Маетность только на Украине у тебя или еще где-нибудь?

– Еще, ваша ясновельможность, под Тернополем, – испуганно проговорил шляхтич.

– Хорошо. Писаную жалобу отдашь генеральному есаулу Лисовцу, – указал глазом Хмельницкий на есаула.

Шляхтич еще раз поклонился и сказал уже Лисовцу, протягивая ему заготовленную просьбу:

– Вашей милости, пан генеральный есаул, слуга всегдашний.

К столу подошел поп. Перекрестил склоненную гетманову голову, поднял руку: должно быть, ждал – гетман поцелует. Но Хмельницкий взглянул на него пронзительно, и поп трясущейся рукой смятенно повел вокруг себя, точно отгонял духа незримого.

– Челом бью тебе, пан гетман, от игумена Межигорской святой обители. Изнываем от своеволия черни. Послушенства не оказывают, земли нашей монастырской не обрабатывают, двух коней, дарованных игумену нашему патриархом Паисием, с пастбища свели. Пчел из колод монастырских к себе переманивают, рыбу в прудах наших ловят. Вот грамоту прислал тебе, пан гетман, преподобный игумен, повели покарать своевольных, а если и дальше так пойдет, то станем мы, слуги божий, аки сироты, наги и босы.

– Повелю, повелю, так и скажи, отче, игумену, пускай в надежде на мое слово будет, – проговорил Хмельницкий. – Лисовец, возьми грамоту, отпиши Мужиловскому – пускай учинит так, чтобы непослушенства никакого по было.

На месте попа перед столом очутился пан в заморской одежде. Выставив вперед левую ногу, водил перед собой черною шляпой, подметая ею пол. А когда перестал мести, заговорил не то по-польски, не то по-украински:

– От кумпанства негоциантов венецианских, силезских и немецких падам до ног с покорным прошением к великому наияснейшему гетману. О дозволении нам торговать в крае вашем беспошлинно – челом бью…

– Этого никак нельзя, – как бы сожалея, что должен отказать, сказал гетман. – Пошлины во всех краях платят, так и в нашем…

Купец отступил обескураженный.

К столу дивчина подвела за руку слепца.

Гетман сказал:

– Слушаю тебя, человече.

– Смилуйся, пан гетман, над убогим, бесталанным Гаврилом Туровцом, – робко заторопился слепец. – Остался с сироткой-племянницей без куска хлеба. Тридцать лет работал на своего попа в киевском цехе как седельник и ножовщик. Очи потерял через войну, когда Радзивилл Киев жег, а теперь хозяин, войт Дмитрашко Василь, из батьковской хаты выгнал за неуплату чинша цехового, пустил по миру с сумой. Нигде управы не найду на войта…

– Лисовец, – сурово проговорил гетман, – выдать коштом казны нашей деньги этому цеховому человеку Туровцу Гаврилу и отписать Дмитрашку грамоту моим именем, чтобы хату Туровцу возвратил и на другую работу поставил. Ступай, Туровец Гаврило, будь надежен.

Слепец от радости прослезился. По желтым щекам неудержимо текли слезы. Дивчина, застыдясь, тянула его за рукав.

– А ты, пани-матка? Какая у тебя забота?

Явдоха взглянула. К кому это гетман? Но он обращался к ней, не ожидая, пока сама скажет. Будто кто-то подтолкнул, быстро подошла к столу, низко-низко поклонилась гетману в ноги, коснувпшсь правою рукою пола.

– Великое спасибо тебе, пан гетман, – сказала Терновая, выпрямляясь и глядя прямо в глаза Хмельницкому. – Спасибо, говорю, тебе великое за то, что край наш панам-ляхам не отдал, что басурманам не покорился, а соединился с людьми русскими.

Своего голоса не узнавала Явдоха Терновая. Сколько раз сама себе говорила эти слова по ночам, а теперь показались не такими они, какие думалось сказать гетману. Хмельницкий подошел к старушке. Видела она, что не такого ожидал от нее гетман, потому что смотрел удивленно, и, когда гетман оказался близко, совсем растерялась, еще раз поклонилась ему низко в ноги, а он подхватил ее под локти и взволнованным голосом спросил:

– Откуда ты, пани-матка?

– Из земли русской иду, – пояснила Явдоха Терновая, – возвращаюсь в село свое Байгород, – может, слыхал, пан гетман?

Видно, догадался гетман, что делала она в русской земле, потому что не спрашивал дальше, а сказал только:

– Еще долгий тебе путь, пани-матка. Прикажу, чтобы довезли тебя.

– Не за тем пришла, – ответила Явдоха Терновая.

– Вижу, – сказал Хмельницкий. – Вижу, пани-матка, – задумчиво повторил оп.

Шляхтич и купцы переглядывались. Джура раскрыл рот от удивления. Лученко был доволен. Хвалил себя: мол, не ошибся, когда старушку без всяких проволочек допустил к ясновельможному.

Явдоха Терновая, уже сама не зная, как оно сталось, заговорила:

– Мужа моего в пятидесятом году жолнеры Корецкого на кол посадили. Умирая на колу, тобою ляхам грозил, приговаривал окровавленными устами: «Хмель идет. Хмель…» Звал тебя. Сын мой в войске твоем еще с сорок восьмого. Шла через Чигирин – надумала спасибо тебе сказать, что панам-ляхам да басурманам край наш на растерзание не отдал. Молить бога буду за тебя, гетман. Прощай, пан гетман.

Хотела еще раз Явдоха Терновая поклониться, но гетман не дал. Взял могучею рукой ее руку и прижал к своим губам.

У Явдохи Терновой в глазах затмилось, пол закачался под ногами.

– Что ты, гетман? Господь с тобой, разве слыхано и видано такое? Господи!

На глаза Явдохи Терновой набежали слезы, а гетман не отпускал ее руки и тихо говорил:

– Спасибо тебе, пани-матка, на добром слове, спасибо, – и склонил перед нею свою поседелую голову.