Текст книги "Пассат"
Автор книги: Мэри Кэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 42 страниц)
Джошуа прекратил неравную борьбу и устроил Геро проезд на одном из своих клиперов. Он еще и успокоил семейную спесь, найдя для сопровождения девушки компаньонку в лице жены капитана. Геро весной 1859 года наконец-то отплыла на Занзибар.
2
– Вот она выходит из бухты, сэр!
Рулевой «Нарцисса» говорил хриплым шепотом, словно боясь, что в эту шумящую прибоем ночь полный голос может долететь до палубы далекого судна, которое медленно появлялось из-за деревьев и высоких коралловых скал, прикрывающих вход в маленькую укрытую бухту.
О существовании этой бухты знали немногие. И пользовались ею исключительно для противозаконных целей. Она не появлялась на официальных картах восточно-африканского побережья, не фигурировала ни на одной из адмиралтейских карт, и лейтенант Ларримор, командующий «Нарциссом», паровым шлюпом Ее Британского Величества, часто проходил в полумиле от нее. Он даже не подозревал, что перед ним не часть материка, а высокий, узкий коралловый риф со сплетением из пальм и тропических растений на вершине, который прикрывал маленькую, глубокую бухту, способную вместить полдюжины дау.
Дэниэл Ларримор хорошо знал прибрежные воды между Лоренсу-Маркиш и Могадишо, поскольку большую часть последних пяти лет провел, участвуя в неблагодарной задаче по пресечению восточно-африканской работорговли. В последнее время она очень разрослась, сократившись на западном побережье, где более строгое инспектирование, усиление западно-африканской и кейптаунской эскадр превратили вывоз рабов в невыгодное и опасное занятие. Слухи об укрытой бухте доходили до Ларримора, но не подтверждались, и с неделю назад он готов был отмахнуться от них, как от досужих выдумок. Однако в прошлый четверг, когда корабль загружался в порту Занзибара водой и свежим провиантом, один из принадлежащих арабу-подрядчику чернокожих рабов, что носили на борт корзины с фруктами и свежими овощами, украдкой подергал лейтенанта за рукав и прошептал весьма любопытное сообщение.
Из его слов следовало, что укрытая бухта не миф, а надежное тайное убежище, хорошо известное работорговцам. Там можно без опаски погрузить на борт невольников, укрыться во время шторма или штиля, спрятаться при вести о приближении патрульных кораблей. Более того, в ближайший вторник с наступлением темноты Оттуда должна была выйти с запретным грузом пользующаяся дурной славой английская шхуна и отправиться в неизвестном направлении.
Сообщение было подробным и обстоятельным, только негр не стал говорить об источнике сведений, а при настоятельном требовании испугался и попятился, бормоча, что не понимает слов белого человека.
Лейтенант Ларримор колебался, верить ему или нет. Однако сообщение негра не только подтверждало прежние слухи, но и объясняло, каким образом суда, уходившие к западу от преследования, ухитрялись скрываться в темноте, хотя скорость их под парусами наверняка уступала скорости шлюпа. Действия на основе этих сведений в любом случае не могли принести вреда. «Нарцисс» развел пары, покинул на следующий день порт и направился к северу. Ларримор объявил, что следует в Момбасу.
Когда Занзибар скрылся из виду, лейтенант изменил курс и, повернув на юг, держался так близко к берегу, как позволяли рифы. Теперь, поздно вечером его корабль, Покачиваясь на легкой зыби, ритмично бьющейся о темный берег, стоял в засаде; огни были погашены, пары полностью разведены. За едва видным разрывом в длинной неровной полосе коралловых скал и черных джунглей велось постоянное наблюдение.
Погода уже много дней стояла безветренная. Но около часа назад с восходом луны поднялся ветерок, постепенно усилился, разогнал тучу гудящих, жалящих москитов и принес с берега дурной запах, смрадный, тошнотворный, отвратительный.
– Тьфу! – пробормотал рулевой, морщась от омерэения. – Смердит, как прорванная канализация. Видать, набил полный трюм негров, и половина уже померла. Казалось бы, у владельцев дау должно хватать ума не губить половину своего товара.
– Это не дау, – угрюмо ответил лейтенант Ларримор, – Если мои сведения верны, тут птица покрупнее. Смотри…
Работорговое судно медленно двигалось по невидимому проходу. Наконец луна осветила его полностью, и оно предстало уже не темным бесформенным силуэтом, а серебристым видением, медленно идущим по узкому проливу, подняв кливер и фок и промеряя глубину воды лотом.
– Шхуна! – воскликнул рулевой. – Неужто… не может быть… Ей-Богу, сэр, она! Гляньте на форму кливера – провалиться мне на месте, если это не «Фурия»!
– Значит, тот негр был прав, – сквозь зубы произнес лейтенант. – Это Фрост. Наконец-то мы накрыли его с поличным.
И, повернувшись, крикнул:
– Поднять якорь! Убрать передние паруса! Полный вперед!
Грохот якорной цепи заглушил медленный плеск прибоя, замерцали в лунном свете свертываемые паруса, в синеву ночи поднялись искры и дым, по воде за-шлепали плицы.
Увидели корабль со шхуны слишком поздно. Едва выйдя из узкого прохода, шхуна не могла ни остановиться, ни повернуть обратно, ей оставалось лишь прибавить парусов и двигаться вперед. Благополучно миновав отмель, она понеслась под крепчающим ветром, кренясь на левый борт, за ней среди пляшущих волн тянулась мерцающей дорожкой длинная полоса пены.
На мачте шхуны взвился и затрепетал флаг, но чей, в свете полумесяца разобрать было трудно. Потом мичман, поглядев в подзорную трубу, объявил:
– Американский, сэр.
– Так-так, черт возьми, – проворчал лейтенант, – Эта уловка могла бы пройти с западной эскадрой, но со мной не пройдет. У этого мерзавца нет ничего американского, кроме наглости. Бейтс, пугни его ядром поверх мачт.
– Есть, сэр.
Сверкнула вспышка, раздался грохот, и ядро, пролетев над шхуной, подняло столб брызг.
– Они облегчают судно, сэр.
С несущейся впереди шхуны сбрасывали за борт все, что возможно. Брусья, бочки, доски мелькали в лунном свете и исчезали в кильватерной струе. Ветер крепчал. Видно было, как крохотные фигурки, двигаясь по реям, устанавливают паруса наивыгоднейшим образом.
Шхуна даже при легком ветре двигалась быстрее, чем ожидал лейтенант Ларримор; было ясно, что управляют ею очень умело. Он стал сознавать, что хотя на его стороне пар, судно может уйти, если ветер будет усиливаться и дальше. А продолжать преследование Ларримор долго не мог – Адмиралтейство скупилось на топливо, и угля на борту было недостаточно.
– Давайте же! Давайте, черт возьми! – пробормотал лейтенант, очевидно призывая колеса вращаться быстрее. – Нельзя упустить этого мерзавца. Будь он проклят, этот ветер! Если б только…
Ой резко повернулся и отрывисто бросил рулевому:
– Пусть в машинном отделении увеличат скорость на узел. Если возможно, на два.
Однако полчаса спустя шхуна не только шла впереди «Нарцисса», но, казалось, даже увеличила разрыв. И хотя со шлюпа произвели несколько выстрелов, поперечная зыбь вкупе с неверным светом не способствовали меткости стрельбы, и работорговое судно не замедлило хода.
Лейтенант в отчаянии приказал кочегарам повысить давление в котлах до опасной точки, но тут удачный выстрел повредил рулевое управление шхуны и она сбилась с курса. Минут через пять очередной выстрел пробил грот, натянутый брезент лопнул и вяло повис. Пострадавшее судно спустило флаг и легло в дрейф – хотя убрало лишь фок-топсель, оставив остальные паруса на месте.
При виде этого лейтенант угрюмо заметил:
– Рори Фрост, небось, думает, что я родился только вчера. Если он надеется, что этой хитростью заставит меня спустить шлюпку, а потом поставит парус и, пока мы будем возвращаться, пустится наутек, то глубоко ошибается.
И, взяв рупор, крикнул в него:
– Немедленно убрать паруса и выйти на борт!
Ветер домешал разобрать ответ, но рулевой, глядя в подзорную трубу, неожиданно выпалил с проклятьем:
– Это не «Фурия», сэр. Обводы те же, но чуть больше заострен нос, и нет иллюминаторов.
– Чушь! В этих водах нет другого судна, которое… Дай мне эту штуку.
Он выхватил у рулевого подзорную трубу, навел ее на дрейфующее в лунном свете судно с порванным гротом, потом опустил и сдавленно произнес:
– Сто чертей!
– Может, это в самом деле янки, – опасливо заговорил корабельный врач. – Если да, мы здорово влипли.
– Ничего подобного! Это работорговцы – вон как смердит, – резко ответил лейтенант Ларримор. – Я поднимусь туда.
Он снова взял рупор, прокричал команду, и на сей раз ответ донесся разборчиво:
– Не понимай инглезе!
Врач облегченно вздохнул и предложил:
– Попробуйте по-французски.
Однако обращение на французском языке ни к чему не привело, и лейтенант, теряя терпение, отрывисто приказал канонирам вести огонь по блоку подъема кливера шхуны, пока он не будет сбит.
– Хороший выстрел, – похвалил он, гладя, как блок с грохотом падает вниз. – Спустить шлюпку. Я отправляюсь туда.
– Вы не вправе подниматься! – крикнул со шхуны бородатый человек в фуражке. Костюм его был когда-то белым, но теперь даже в лунном свете на нем были видны застарелые пятна пота и грязи. – Я американо!
Я пожалуюсь вашему консулу! Я устрою вам большую неприятность!
Судя по всему, английским он овладевал с поразительной быстротой.
– Жалуйся хоть архангелу Гавриилу, – ответил лейтенант и взобрался на борт.
Пять лет службы в восточно-африканской эскадре приучили Дэниэла Ларримора к ужасам, но он так и не привык к виду и смраду людского страдания. Сталкиваясь с этим, он всегда чувствовал себя, как в первый раз – а то и хуже. Мистер Уилсон, рулевой, крепкий, седеющий моряк, недавно прибывший из Англии, глянул на переполненную, грязную палубу шхуны – и у него тут же началась неудержимая рвота. Врач, когда его ноздрей достиг невыносимый смрад, отвернулся с болезненной усмешкой и ощутил странную слабость.
Судно было переполнено рабами, их изнуренные голые тела покрывали гноящиеся язвы, запястья и лодыжки, растертые тяжелыми оковами, кровоточили или омертвели от туго затянутых, врезавшихся в черную плоть веревок. Люки были перекрыты Железными поперечинами, снизу в них упирались головы мужчин, женщин, детей. Втиснутые в жаркое, темное, душное пространство, словно тюки, они стояли по щиколотку в собственных нечистотах, совершенно не могли пошевелиться и едва дышали, скованные друг с другом; изможденных, измученных людей цепи связывали с гниющими телами тех, кому посчастливилось умереть.
На шхуне находились триста захваченных негров, восемнадцать из них оказались мертвыми, еще дюжина умирающих от болезней и голода лежала под фок-мачтой.
– Поднимите невольников наверх, – распорядился Дэн Ларримор. Ни его застывшее лицо, ни суровый голос ничего не выражали. Он смотрел, как их вытаскивают из узких люков, – одни падали на палубу и оставались лежать неподвижно, издавая слабые стоны, другие еле-еле ползли к сточным желобам и лизали соленую воду почерневшими, распухшими от жажды языками.
Больше половины невольников были дети. Мальчики и девочки от восьми до четырнадцати лет, схваченные людьми своего цвета кожи и проданные в рабство за горсть фарфоровых бус или дешевый нож. Юные, беззащитные существа, не совершившие преступлений против человечности, но представляющие собой выгодный товар, нужные, чтобы растить и убирать сахарный тростник и хлопок на богатых плантациях в далеких землях. На Кубе и в Бразилии, в Вест-Индии и Южных Штатах Америки.
«А мы еще смеем называть себя христианами! – со злостью думал Дэн Ларримор. – Обладаем дьявольской наглостью отправлять к язычникам миссионеров и вести с кафедр ханжеские проповеди. Половина жителей Испании, Португалии и Южной Америки зажигает свечи перед образами, воскуривает ладан, ходит на исповедь, но глуха душой к священникам, церкви и статуям Пресвятой Девы. Как это мерзко! До рвоты…»
Ошеломленная, исхудавшая негритянка проковыляла к лееру, держа в руках тельце ребенка с проломленным черепом. Увидев, что эта ужасная рана еще кровоточит, Дэн спросил:
– Как это случилось?
Женщина покачала головой, и он повторил вопрос на ее родном языке.
– Мой сын плакал, когда приблизился ваш корабль, – прошептала женщина запекшимися губами, – и надсмотрщик, боясь, что вы услышите, стукнул его ломом.
Она отвернулась от лейтенанта и, перегнувшись через леер, бросила тельце в море. Потом, прежде чем Дэн успел остановить негритянку или хотя бы догадаться о ее намерениях, взобралась на леер и прыгнула следом.
Голова ее появилась на поверхности всего лишь раз, и тут воду рассек черный треугольный плавник. Вода забурлила, на ней появилось расплывающееся темное пятно. При свете дня оно было бы красным. Потом акула скрылась, а с ней и женщина. Вскоре мертвых стали отделять от живых и бросать за борт, а мусорщики глубин разрывали их на части и утаскивали вниз.
Со шхуны спустили шлюпки, и ее злополучный груз – ошеломленных, апатичных людей, уверенных, что они просто переходят от одних жестоких владельцев к другим, возможно, еще худшим – переправили на – «Нарцисс» под аккомпанемент пронзительных угроз их недавнего хозяина.
Капитан шхуны Яростно бушевал, призывал проклятья на головы всех военных моряков Британии, кричал, что зовут его Питер Феннер, он американский гражданин, и коварный Альбион дорого заплатит за обстрел его судна. Однако судовой журнал на шхуне велся по-испански, в ящике лежали флаги доброго десятка разных стран, а из документов следовало, что капитана зовут Педро Фернандес, и страна его постоянного проживания – Куба.
– Как вы намерены с ним поступить? – спросил лейтенанта корабельный врач, потягивая бренди из бутылки, обнаруженной в капитанской каюте. Он, как и рулевой, впервые сталкивался с реалиями работорговли. – Если доставить обратно на Занзибар, этого типа продержат там с месяц, а потом отправят, к примеру, в Лоренсу-Маркиш, где его встретят как блудного сына и отпустят, даже не оштрафовав. А идти в Кейптаун у нас не хватит угля.
– Знаю. И поэтому оставлю его здесь.
Капитан шхуны нагло улыбнулся и сказал через плечо своему старшему помощнику по-испански:
– Видишь, Санчес? Они ничего не могут поделать, задержать нас – кишка тонка. Когда уплывут, вернемся и наберем еще рабов. Эти свиньи ни о чем не догадываются. Рог Dios![4]4
Рог Dios – клянусь Богом (исп.)
[Закрыть] Что за дурачье эти англичане!
Лейтенант Ларримор улыбнулся в ответ, правда, не очень любезно, и ответил на том же языке:
– Но все же они знают испанский – к вашему глубокому сожалению, не так ли, сеньор Перро[5]5
Регго – собака (исп.}.
[Закрыть]?
Потом повернулся опять к врачу и продолжал, как ни в чем не бывало:
– Мы далеко от земли, и ветер, кажется, утихает снова. Я утоплю его шлюпки и конфискую паруса. Оставим ему немного воды и пищи – в тех же долях, что он полагал достаточными для этих бедняг. Согласны?
– Согласен! – весело ответил врач. – И с удовольствием присмотрю за этим.
Они допили бренди и вернулись на палубу, где английские матросы снимали паруса и каждый клочок брезента («Пусть шьют себе кливер из постельных принадлежностей», – нелюбезно предложил лейтенант), вынимали из блоков снасти, бросали за борт оружие, флаги и все движимое, опускали оба якоря на всю длину цепей и решительно разделывались с водой и провиантом.
– Скажите спасибо, заявил на прощанье Ларримор, – что мы оставили вам компас.
Восток уже светлел. Лейтенант покинул шхуну и отправился; в шлюпке к себе на корабль. Он не; подозревал, что дау, таившаяся в той же укрытой бухте, незаметно покинула ее, когда погоня достаточно удалилась в море, и теперь шла к югу для назначенной встречи в Месте, представляющем на захватанной карте крохотную точку.
3
Тедиес Фуллбрайт, капитан вышедшей из Бостона девяносто восемь дней назад «Норы Крейн», глянул на барометр в четвертый раз за десять минут и нахмурился. Море расстилалось неподвижной гладью вот уже три недели, однако барометр продолжат падать, и, несмотря на полуденное время, солнце по-прежнему затягивала жаркая, тусклая дымка.
Она беспокоила капитана Фуллбрайта. Обычно для этого сезона характерны сильный ветер, бурные синие волны, мчащиеся тучи.
Но после Кейптауна началось неожиданное хмурое затишье. «Нора Крейн» медленно ползла вдоль африканского побережья, подчас со скоростью меньше узла, и казалось, что им повезет, если они достигнут земли через десять дней.
– Если достигнем вообще! – пробормотал Фуллбрайт. И с испугом осознал, что произнес эти слова вслух.
Подумать, а тем более высказать такое капитан мог лишь в состоянии крайнего беспокойства. И тут ему пришло в голову, что он, чего доброго, вскоре последует примеру Тода Маккечни, старого болтливого шотландца из Дурбана, который уныло предвещал смерть и Божью кару.
– Нет уж! – раздраженно обратился Фуллбрайт к барометру и мысленному образу Маккечни. Резко повернулся к обоим спиной и уставился на отливающую матовым серебром ровную гладь, безрадостно думая, какие неудачи еще могут выпасть на его долю, пока он вновь не увидит бостонской гавани.
Путешествие с самого начала проходило скверно, и капитан жалел об этом вдвойне из-за присутствия жены. Амелии раньше не позволялось сопровождать его, но в длинном списке пассажиров оказалась родственница Крейна, единственная дама. А Джошуа Крейн категорически возражал, чтобы мисс Холлис отправилась в плавание без компаньонки и самолично попросил Фуллбрайта взять с собой Амелию.
Было бы лучше, недовольно думал капитан Тедисс, если бы мистер Крейн не пустил в плавание свою юную родственницу. Правда, мисс Холлис производит впечатление упрямой особы, привыкшей настаивать на своем, и Джошуа Крейн, видимо, решил, что проще уступить, чем спорить с ней. А кроме того, возможно, он был рад на время от нее избавиться.
Капитан Фуллбрайт улыбнулся своим мыслям и тут же устыдился их. Неблагородно с его стороны осуждать эту девушку – она-героически справлялась с укачиванием и, меняясь со своей компаньонкой ролями, ухаживала за ней при нескольких приступах морской болезни. Бедная Амелия – она так рвалась сопровождать мужа в этом путешествии, но, пожалуй, оно обернулось для нее горьким разочарованием, так как незадалось с самого начала. Все время беспощадно штормило, на Бермудских островах одного из стюардов положили со сломанными ребрами в больницу. Возле островов Зеленого Мыса смыло за борт одного палубного матроса, еще один умер в Гвинейском заливе от жестокой лихорадки. А вот теперь не дуют пассаты!
– Скверный год, – говорил в своей конторе на пристани Маккечни, судовой поставщик, просматривая список припасов, закупаемых Фуллбрайтом. – Да, очень скверный! Уверен, что это Бог карает наш нечестивый мир за нескончаемый грех рабства. Сперва не было дождей, потом ветров. А теперь, говорят, во внутренних районах разгулялась какая-то болезнь, косит племена, как мороз тлю; скоро в Африке не останется никого в живых, и этот громадный материк будет пуст, как тыльная сторона моей ладони! Это кара Божья, и если вы разумный человек, мистер Фуллбрайт, то держитесь в этом плавании подальше от берега!
Капитан Тедиес, не сдержавшись, ответил, что если Бог решил наслать кару за грехи рабства, то с Его стороны нелогично обращать гнев против африканцев, беспомощных и главных жертв работорговцев, а не европейцев, наживающих на этом большие прибыли.
– Европейцев, говорите? – переспросил мистер Маккечни, покачивая седой головой и глядя на капитана слезящимися близорукими глазами, в которых сохранился легкий блеск шотландской хитрости. – Но ведь вы не станете отрицать, что в одном только нью-йоркском порту за последние два года спущено на воду двадцать пять работорговых судов? И что ваша страна разделяется и враждует из-за вопросов о рабстве? На мой взгляд, на свете мало худших зол, чем вражда между братьями, и, может, вы еще узрите, как Божья кара падает на Тех, кто промышляет торговлей рабами, и кто к ней причастен. Да! И на тех, кто почти не пытается положить ей конец! А что касается бедных, невежественных язычников, то большей частью они сами ловят своих собратьев и продают в рабство, будто скот. Иуды! Я богобоязненный человек и не сомневаюсь, что это они своим бесчестием истощили терпение Всемогущего. И Он наслал болезнь, чтобы стереть их с лица земли, злодеям в наказание, а кротким в милосердное избавление от медленной смерти в трюме работоргового судна. Не достойной человека!
После этой впечатляющей речи богобоязненный шотландец попытался надуть Фуллбрайта. Но хотя из этого ничего не вышло, его старческое карканье почему-то засело у капитана в памяти и донимало с назойливостью кружащих мух. В конце концов он стал склоняться к мысли, что жаркая миазматическая дымка, лежащая над угрюмым морем и затягивающая горизонт – Эманация болезни, о которой говорил старый Тод Маккечни, что она наползает из глубин Африки, останавливает пассаты, приводит в неподвижность океан и несет кару гневного Бога заблудшему человечеству.
Мысль эта была фантастической до нелепости, и капитан стыдился ее. Но тем не менее, держался далеко от берега. И по-прежнему жалел, что взял с собой жену. Амелия не отличалась крепким здоровьем и страдала от безветренной жары почти так же сильно, как от атлантических штормов. Он сглупил, позволив Джошуа Крейну и его избалованной, упрямой, своевольной недотепе-племяннице…
На порог рубки упала чья-то тень, капитан Фуллбрайт поднял глаза и увидел эту самую недотепу – высокую девицу двадцати с лишним лет, одетую в несменяемое черное платье. Она укладывала густые каштановые волосы в длинный строгий пучок, тяжесть его вздергивала ее крепкий подбородок и придавала прямой осанке высокомерие.
Тедиес Фуллбрайт не одобрял появления пассажиров врубке, но мисс Холлис являлась привилегированным лицом. Помимо того, что она путешествовала под покровительством его жены и по матери доводилась родственницей Крейну, внешность ее обеспечивала ей привилегии, по которым тщетно бы вздыхала менее красивая и привлекательная женщина. Правда, Геро не производила впечатления на капитана Фуллбрайта, ему нравились девицы пониже, помягче и поуступчивее.
«Новые женщины», яркой представительницей которых была мисс Холлис, раздражали его, скрывать это Он не пытался. И стоящая в дверях рубки Юнона отнюдь не была ни маленькой, ни нежной, ни уступчивой. Однако, несмотря на свое предубеждение, капитан мог оценить привлекательность. Геро была весьма красивой девушкой.
Даже неуклюжая современная мода не могла скрыть великолепия ее фигуры, а мрачный, траурный цвет платья лишь подчеркивал восхитительный цвет лица, который часто и справедливо сравнивают с лепестками цветов магнолии. Одни лишь ее глаза, большие, серые, широко расставленные, с черными ресницами придали бы привлекательности некрасивой девушке. К сожалению, они обескураживая глядели в упор и подчас вспыхивали презрением, отпугивая многих молодых людей, увлекшихся было ее внешностью а, возможно состоянием.
Капитан Фуллбрайт настороженно глянул на докучливую пассажирку, спросил:
– Что скажете, мисс Холлис? Чем могу служить? – Для начала перестаньте называть меня так, капитан Тедиес. В конце концов, я у вас не обычная пассажирка. Ваша жена меня опекает, но я не обращаюсь к ней «миссис Фуллбрайт». И она не называет меня «мисс Холлис». Если Амелия зовет меня «Геро», то можете так звать ивы.
Капитан улыбнулся, суровые морщинки у его глаз и губ разгладились. Сухо произнес:
– По-моему, «Геро» она называет вас не так уж часто. Большей частью «дорогая» или «милочка».
Мисс Холлис засмеялась и стала еще привлекательнее.
– Да, верно. А знаете, ваша жена – первая, кто назвал меня «милочкой». Папа никогда не употреблял ласкательных имен. Для него я всегда была «Геро». Он говорил, что это прекрасное имя; пожалуй, так оно и есть. Но… я иногда тосковала-по ласкательным именам.
Лицо ее внезапно стало грустным, как и голос. Она вздохнула, но вспомнив, о чем пришла спросить Фул-лбрайта, заговорила оживленнее?
– Капитан Тедиес, долго это еще продлится? Я имею в виду – такая погода? Мы, кажется, совершенно не движемся. Мистер Стоддарт говорит, что, по его мнению, за последние два дня мы продвинулись не больше чем на милю; при такой скорости нам за месяц не добраться до Занзибара.
– Может быть, – равнодушно согласился капитан. – Но тут мы ничего не можем поделать. Разве что мистер Стоддарт попробует сесть на весла! Скажите ему, что движения он скоро получит вдосталь. А может, гораздо больше.
– Почему вы это говорите? – с интересом спросила Геро. – Хотите сказать, что скоро поднимется ветер?
– Я этому не удивлюсь. Барометр падает.
– Но вы говорили это и вчера, а море до сих пор спокойно, как утиный пруд.
– А барометр все падает и падает. Надвигается дрянная погода, и мне это не по душе. Поверьте, я буду очень рад увидеть Занзибар.
– Еще бы! – горячо согласилась Геро. – Я мечтаю повидать этот остров с тех пор, как отец показал мне его на глобусе, тогда я была ребенком лет пяти-шести…
Она повернулась, поглядела на горячую, нагретую солнцем палубу с неподвижными тенями мачты и снастей, и обратилась мыслями к тому давнему дню. И к вечеру накануне: освещенной лампой кухне, потолку с балками, рядам медных кастрюль и шепоту старой Бидди Джейсон, предсказывающей ей судьбу.
Геро много лет искренне верила в те таинственные предсказания, хотя, окончив учебу, притворялась, будто смеется над ними. Однако же как они осуществляются! Или она сама осуществляет их, потому что так сказала старая Бидди? Спорный вопрос. Но по крайней мере ясно однр. Она плывет очень далеко к острову, полному чернокожих людей, там для нее должно найтись много работы, выполнить которую поможет ей Клейтон Майо!
Геро импульсивно повернулась к Фуллбрайту.
– Капитан Тедиес, вы бывали на Занзибаре несколько раз. Какой он? Расскажите, пожалуйста.
– Ну что ж, он примерно вдвое меньше Лонг-Айленда миль пятьдесят в длину, десять в ширину, находится близко к материку, в ясный день из города видны африканские холмы. Рядом расположен остров Пемба, он еще меньше, еще более дикий и…
Геро потрясла головой.
– Нет, я спрашиваю совсем не об этом. Мне хочется знать, какая там жизнь.
Капитан Фуллбрайт ответил, что скоро она узнает это сама, и, на его взгляд, людям лучше составлять собственное мнение, чем прислушиваться к чужому. Только от мисс Холлис не так легко было отделаться, она с решительным видом уселась и заявила, что, на ее взгляд, чужое мнение может быть очень поучительным, поскольку зачастую не совпадает с твоим собственным.
– Мне интересно знать мнения других людей. Это необходимо, если хочешь приносить пользу.
Капитан с легким удивлением приподнял кустистые брови.
– Пользу? Какую?
– Помогать людям. Исправлять положение вещей. – Хмм… Какие вещи имеются в виду?
Мисс Холлис раздраженно пожала плечами.
– Работорговля. Невежество, грязь и болезни. Я не могу сидеть, сложа руки, и твердить «Да исполнится воля Божья», когда очень многое творится явно не по Божьей воле. С этим нужно что-то делать.
Капитан Фуллбрайт сухо заметил, что на Занзибаре ей найдется, чем занять себя.
– Знаю, – спокойно согласилась Геро. – В сущности, поэтому я и решила, что должна отправиться туда немедленно. Видите ли, в Холлис-Хилле мне было нечего делать. И захотелось поскорей уехать из Бостона – после смерти папы дом казался таким опустевшим, я не могла больше выносить…
Ее бодрый, уверенный голос неожиданно дрогнул, и, не завершив фразы, она торопливо сказала:
– Кроме того, Кресси – моя кузина Крессида – очень хочет, чтобы я приехала. Мы всегда были очень близки, и ей одиноко на Занзибаре; и, похоже, климат там не подходит тете Эбби. Раз они обе нуждаются во мне, то мой долг…
Она ненадолго умолкла, словно обдумывая сказанное, а потом с легким сожалением сказала:
– Нет, тут я не совсем искренна. Очень приятно сознавать себя действительно нужной.
Губы капитана дрогнули, и обманчиво простодушным тоном он заметил, что слышал, будто она нужна еще кому-то. Не мистеру ли Клейтону Майо?
Мисс Холлис покраснела, и Фуллбрайт, считавший, что она на это не способна, слегка удивился. Румянец шел ей, и у капитана мелькнула мысль, что краснеть Геро следует почаще.
– Вы говорили обо мне с Дмелией! – укоризненно сказала мисс Холлис.
– Конечно. Между мужем и женой это дело обычное, – признался капитан Тедиес с вялой улыбкой. – Но я не предполагал, что это секрет. Ваш дядя, мистер Джошуа Крейн, говорил, родственники считают, что вы намерены стать миссис Клейтон Майо, и поэтому разрешил вам отправиться в плавание.
– Вот как? – надменно сказала Геро. – Тут он ошибается. Относительно мистера Майо я еще не приняла решения. Я всегда его уважала, и тетя Эбби с дядей На-том надеялись, что мы когда-нибудь поженимся. Однако папа был против. Я бы не посчиталась с этим, будь уверена, что мы подходим друг другу, но, по моему твердому убеждению, в брак не нужно вступать лишь ради удовольствия быть вместе, нужно искать чего-то большего.
– Э… ммм… Конечно, согласился капитан Фуллбрайт, смущенный и покоробленный недевичьей откровенностью, с которой мисс Холлис собиралась обсуждать столь деликатные дела, как любовь и брак. Наверно, проявление застенчивости, так идущее к залившему ее щеки румянцу, оказалось бы более уместным.
Однако мисс Холлис, хоть и заливалась краской, явно не признавала застенчивости, так как продолжала говорить, что знает о серьезности мистера Майо и его стремлении делать добро. Они много беседовали и обнаружили полное согласие в самых разнообразных вопросах. И мистер Майо проявил истинное благородство, твердо отвергнув совет сбежать с ней вдвоем.
– Чей совет? – с любопытством спросил капитан Тедиес.
– Надо признаться, мой, – ответила мисс Холлис с умиротворяющим огоньком в глазах. – Хотя я подала его под влиянием минуты, потому что сильно раздосадовалась на папу, но вряд ли сама последовала бы ему. Но Клей – то есть, мистер Майо – не желал и слышать об этом. Моя кузина, Арабелла Стронг, сказала – только потому, что знал об угрозе папы лишить меня наследства, если я выйду замуж против его воли, но мне же хватило ума понять, что Белла сама неравнодушна к Клею и говорит так из ревности. Знаете, он очень красив.
Капитан Фуллбрайт с трудом сдержал улыбку и ска-зад серьезным тоном:
– И теперь, став независимой и богатой, вы спешите к своему красавцу-возлюбленному, чтобы с его одобрения обвенчаться в белом атласном платье с фатой и затем жить счастливо. Так?
– Не-ет… не совсем. Я посмотрю, что можно сделать, дабы положить конец позорной торговле рабами на Занзибаре. Находясь там, возобновлю знакомство с мистером Майо. А там решу, может ли наш брак стать удачным. Видите ли, мы расстались почти два года назад, и Клей вполне мог измениться.
– Вы, насколько я понимаю, то же.
– Я никогда не изменюсь, – уверенно заявили мисс Холлис. – Но, судя по тому, что я слышала и читала, тропики оказывают скверное влияние на людей, вынужденных жить там.
