Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-4" Цикл "Люди льда". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Маргит Сандему

сообщить о нарушении

Текущая страница: 94 (всего у книги 275 страниц)

– Это сделал кто-то другой, – сказал Кристоффер. – Мы выяснили, что никто из нас этого не делал, но ведь не только мы заходим к больным. Разве священники, дьяконы и представители свободной церкви не наведываются время от времени к пациентам?

– Наведываются, – согласился главный врач. – Но вчера, я думаю, никто не приходил… Впрочем, я не знаю.

– Подождите-ка, – сказал один из врачей. – Одного человека мы забыли опросить.

– Кого же это?

– Старика Йоханнеса.

– Да, но он же не ходит, у него парализованы ноги! И почему он, пациент…

– Нет, нет! Я имею в виду то, что он почти всегда сидит на своей кровати и смотрит в окно.

– И из его окна виден вход в корпус, где лежит Марит! – добавил Кристоффер. – Он должен был видеть, кто входил и выходил вчера!

– Возможно, у него самого были посетители.

– Этого не может быть! Йоханнеса никто никогда не навещает. Пойдем и спросим у него.

Главный врач, Кристоффер и одна из медсестер вышли. Остальные разошлись по своим местам.

За долгое время пребывания в больнице Йоханнес превратился в тщедушного старика. Однако он живо откликнулся на просьбу врачей.

– Да, дайте вспомнить… Вчера в корпус заходили многие. Доктор Вольден, например…

– Это нам известно, – сказал главный врач. – Думаю, речь идет только о послеобеденных посетителях, поскольку до этого все было в порядке. Вспомни, кто заходил туда в отведенное для посещений больных время. Конечно, многие приходили в другие палаты, но назови тех, кого ты запомнил, Йоханнес!

– Да… Приходил мужчина с девочкой-подростком, которую держал за руку.

– Это был Карлсен, навещавший свою жену, – сказала медсестра. – Он приходит каждый день.

– Да, это был он. А потом пришли Пер Рыбак и Бьёрн Лесной, а потом две пожилые дамы, которых я знаю – они ходят к фру Мадсен, а потом пришла Аманда и… была еще одна молодая, хорошо одетая дама, а потом пришел Петтер, у которого стеклянный глаз и…

– Подожди немного, ты слишком торопишься, – перебила его медсестра. – Я знаю, к кому ходят все, названные тобой, кроме той молодой дамы.

– Как она выглядела? – ни о чем не подозревая, спросил Кристоффер.

– О, смотреть на нее было просто загляденье! Красное пальто, отделанное мехом, наверняка дорогим, потому что на вид она была богатой. Кстати, мне показалось, что это дочка советника! А впрочем, его дочь я не видел уже несколько лет, но уж очень та была на нее похожа.

Услышав это, Кристоффер почувствовал, как у него стынет в жилах кровь. Он заметил на себе взгляд главного врача и медсестры.

– И долго ли она пробыла там? – спокойно спросил главный врач. – Ты не заметил, когда она вышла?

Остальные пациенты прислушивались к их разговору, хотя и не совсем понимали, о чем идет речь.

– Нет, она не была там долго, – невозмутимо ответил Йоханнес. – За это время можно было только поздороваться и попрощаться.

Все снова переглянулись. Кристоффер заметно побледнел, черты его лица сразу заострились. И он с явным напряжением произнес:

– Из твоего окна виден соседний корпус. Не заметил ли ты, не было ли открыто там окно во время посещения больных? Вон то, на самом краю!

Посмотрев туда, Йоханнес кивнул.

– Не могу точно сказать, было ли это во время посещения больных, – сказал он. – Но я помню, что видел руку, открывающую окно. И я помню, что подумал тогда, что люди эти не в своем уме. Открывать окно в такую ветреную погоду! Но я подумал, что там, наверняка нет больных, потому что иначе они замерзли бы!

– Но там была больная… – медленно произнес Кристоффер, от потрясения чувствуя себя больным.

– Ты сказал, что запомнил руку, открывающую окно, – сказала медсестра, желавшая все знать.

Йоханнес не обратил внимание на то, что это был весьма странный вопрос, и тут же ответил:

– Сейчас припомню… м-м-м… – он сдвинул брови, пытаясь сосредоточиться. – Рука… Мне показалась, что она была смуглой… Но я точно не помню…

Кристоффер бессильно привалился к стене.

Никто не обронил ни слова. Все были явно растеряны, никто толком не знал, как разрешить эту проблему.

– Ты порвал вчера с ней, не так ли? – еле слышно произнес главный врач.

– Да.

– И она знала о твоей заботе о Марит?

– Да.

Они говорили предельно тихо, чтобы их не могли услышать пациенты.

Наконец Кристофферу удалось взять себя в руки.

– Я пойду к Марит и посижу с ней, – сказал он. – Ты без меня справишься?

– Да, конечно, – ответил главный врач. Поблагодарив Йоханнеса, они вышли в коридор. Повернувшись к нему, главный врач сказал:

– Я займусь этим, Кристоффер. Я знаю, что нехорошо быть злорадным, но теперь советник получит сторицей за то, что лишил больницу дополнительных ассигнований!

Кристоффер не мог принимать участие в этом триумфе, он чувствовал себя физически больным, опозоренным и несчастным. У него все болело внутри.

В этот вечер Лиза-Мерета решила нанести Кристофферу более прямой удар. Она пригласила к себе домой своих лучших подружек, и ее родители были уведомлены о том, что она «порвала с Кристоффером». Когда собрались гости, она с презрением поведала им о том, как он злоупотребляет доверием больницы и в свободное время делает женщинам аборты, за что ему эти бесстыдные распутницы платят большие деньги. Да, ей известно, что к нему обращались и замужние женщины, пожинающие плоды своей неверности.

Поэтому она отказывается иметь дело с таким человеком, придерживаясь строгих моральных принципов. Порвать с Кристоффером – единственно правильное для нее решение. Она говорила об этом с одним полицейским, теперь ему не отвертеться от штрафа.

Родители ее были шокированы и возмущены и говорили наперебой, как смело повела себя их девочка, как высоко она держит знамя морали, решившись на скандал и унижение, связанные с отменой свадьбы. А подружки ее готовы были умереть от любопытства, им не терпелось узнать имена тех, кто предпринял операцию избавления от плода, но Лиза-Мерета сказала, что будет держать рот за семью печатями. Она добавила, что им не удастся заставить ее выдать эти имена. Это такая грязная история, что у нее нет желания говорить об этом. А ее родители сентиментально восклицали, какая у них удивительная дочь.

Подружкам хотелось узнать больше, им не терпелось узнать, как Кристоффер воспринял разрыв. Лиза-Мерета была центром внимания в салоне Густавсенов. То, что она рассказывала, было всем любопытно!

Склонив голову набок, Лиза-Мерета удрученно, но с обычной своей мягкой улыбкой, произнесла:

– Конечно, он воспринял все это тяжело, бедняжка, он ведь был так привязан ко мне…

– Да, но что он сказал, когда ты поставила его перед фактом? – спросила одна из подружек и получила в ответ сердитый взгляд Лизы-Мереты.

– Тогда он об этом не слишком задумывался, – ответила она. – Едва ли он вообще слышал мои слова, поскольку он стоял тогда на коленях – да, в буквальном смысле слова – и умолял меня, чтобы я не гнала его прочь. Но я была неумолима. Я не потерплю в своей семье таких преступников, тем более, – таких нытиков, как он. Женщины же, вступающие в незаконную связь с мужчинами, должны нести наказание и не отделываться таким легким способом!

Все одобрительно закивали.

Послышался стук в дверь.

– Кто это может быть в такое позднее время? – спросила фру Густавсен. – Где горничная?

Вошла горничная с двумя господами в полицейской форме.

– Но я же не просила вас приходить сюда! – воскликнула Лиза-Мерета, вскакивая с места. – Доктора Вольдена здесь нет!

– Это уж слишком! – воскликнул советник. – Все должно иметь свои пределы! Разве вы не понимаете, что позорите нас в глазах соседей? Будьте добры немедленно покинуть мой дом, или это плохо для вас кончится, обещаю вам!

Но его слова не произвели впечатления на полицейских. Одни из них, вежливо кашлянув в кулак, сказал:

– Нам известно, где находится теперь доктор Вольден, и мы пришли, чтобы арестовать не его…

– Не его? – удивилась фру Густавсен. – Неужели кто-то из слуг… Арестовать? Значит, все так серьезно? Какое же преступление они совершили?

– Никакого.

Нервозно оглядевшись по сторонам, полицейский сказал:

– Не могли бы мы пройти в отдельную комнату?

– Что за чушь! – воскликнул советник. – Не хотите же вы сказать, что кто-то из наших гостей… Нет, знаете ли!.. Убирайтесь отсюда подобру-поздорову!

Полицейские подошли к группе молодых девушек.

– Фрекен Лиза-Мерета Густавсен, именем закона Вы обвиняетесь в попытке убийства фрекен Марит из Свельтена. Обвинение в попытке убийства может перейти в обвинение в совершенном убийстве, поскольку жертва, судя по всему, не переживет этого покушения.

В салоне воцарилась мертвая тишина. Служанка, стоящая в дверях, разинула рот от изумления, но фру Густавсен прогнала ее жестом руки.

Лиза-Мерета покраснела, веки дрожали, словно ей трудно было смотреть в лицо полицейскому. Наконец она заговорила.

– Это просто смехотворное обвинение! Это доктор Вольден надоумил вас, чтобы спасти собственную шкуру!

– Разумеется! – в гневе воскликнул ее отец. – Он не мог смириться с тем, что наша дочь дала ему отставку!

– И кто вообще такая эта Марит из Сультена? [6]6
  слова «Свельтен» и «сультен» (голод) близки по звучанию


[Закрыть] – презрительно вставила мать Лизы-Мереты.

Подружки молча слушали. Пламя любопытства в их глазах ничего общего не имело с дружбой – это была жажда сенсаций.

– Марит из Свельтена, – поправил полицейский. – Это пациентка доктора Вольдена, к которой он проявил особую заботу. Кстати, ее зовут теперь не так. Сегодня утром доктор женился на ней, так что теперь ее фамилия Вольден. Но жить ей осталось считанные часы.

Услышав о женитьбе, присутствующие ахнули. И когда все уже переварили эту новую сенсацию, муниципальный советник сказал:

– И в чем же состоит ваше обвинение? Хотелось бы услышать, какие у вас есть на это доказательства. Ведь теперь каждому ясно, что это был акт мести со стороны доктора Вольдена!

– Как раз наоборот, господин муниципальный советник, вынужден поправить Вас, к сожалению. Факты говорят сами за себя. Вчера утром доктор Вольден порвал отношения с фрекен Лизой-Меретой Густавсен. И это он порвал с ней, их разговор был случайно подслушан прохожим, имеющим отношение к полиции.

– Это неправда! – воскликнула Лиза-Мерета. – Слова могли быть неправильно поняты, это я порвала с ним, я…

Заметив, что впадает в истерику из-за того, что подружки услышали правду о ее отставке, она тут же взяла себя в руки и, глубоко вздохнув пару раз, сказала:

– В чем бы ни состояло обвинение, это всего лишь подлая попытка отомстить мне, поскольку я уличила его в криминальных действиях. Он делает аборты! Вы еще не занялись расследованием этого дела?

– Разумеется, мы это сделали. Но мы не обнаружили ни малейших доказательств!

– Но он делает это тайно!

– Вряд ли это возможно в его маленькой квартирке.

– Он занимается этим в больнице, по вечерам.

– Почему же вы тогда уведомили нас, что это происходит у него на квартире? – спокойно спросил полицейский. Повернувшись к советнику, он сказал: – Что же касается предъявленного обвинения, то вчера после обеда, во время посещения больных, фрекен Густавсен видели на территории больницы.

– В этом нет ничего странного, – сказала Лиза-Мерета. – Я приходила навестить своего брата!

– Ваш брат лежит не в женском корпусе. На ее красивом смуглом лице появились красные пятна.

– А может быть, я навещала своего возлюбленного! – выпалила она.

Полицейский сделал вид, что не слышит ее реплики.

– Фрекен Густавсен вошла в палату Марит Свельтен, открыла окно, и в комнату ворвался ледяной северный ветер. Потом она стащила с больной одеяло и положила на пол колокольчик, чтобы пациентка не могла дотянуться до него. У нас есть свидетель всего этого.

– У вас не может быть свидетелей! – опрометчиво воскликнула Лиза-Мерета.

– Но у нас есть свидетель, – ответил полицейский. – Йоханнес Мартиниуссен видел все это снаружи, видел, как вы вошли туда и вышли, видел вашу руку, открывающую окно…

– Йоханнес, – фыркнул советник. – И вы слушаете этого выжившего из ума старика? Разве не могла больная сама сбросить с себя одеяло?

– Не могла, она была без сознания.

– Но для чего, по-вашему, могло понадобиться Лизе-Мерете лишать жизни совершенно чужого человека? – спросила ее мать.

– Это была месть, – ответил полицейский. – Месть и ревность, потому что доктор Вольден уделял много внимания больной. И о силе его чувств свидетельствует то, что он женился на ней, когда она уже лежала на смертном одре.

Второй полицейский почтительно тронул Лизу-Мерету за руку.

– Будет лучше, если вы последуете за нами, фрекен, – сказал он.

– Не прикасайтесь ко мне! – воскликнула она, отдергивая руку. – Мне с вами не по пути!

– Вы дорого заплатите за это, – пообещал советник.

Полицейские ничего не ответили. Взяв Лизу-Мерету за руки, они вывели ее из салона. Подружки стояли молча, словно парализованные.

Уже из прихожей послышались ее крики:

– Я не хотела ее убивать! Я не хотела этого, я думала испугать ее немного, но не убивать, не убивать…

13

В больнице уже потушили свет. Только в коридорах и на постах медсестер по-прежнему горели лампы, а также в тех одиночных палатах, где состояние больных было критическим.

Как, например, у Марит. Кристоффер сидел возле нее, как только у него выдавалась свободная минутка, но теперь ему необходимо было пойти домой и поспать несколько часов: ответственная работа хирурга требовала этого.

Он больше ничего не мог сделать для Марит. И в те короткие промежутки времени, когда она приходила в сознание, они пытались дать ей немного жидкой пищи: молоко, смешанное со сливками и взбитым яйцом. Ей делали нагрудные компрессы с эфирными маслами, чтобы очистить дыхательные пути, хотя Кристоффер, прослушавший ее легкие, без труда определил, что у нее началось воспаление.

На этот раз смерть была уверена в своей победе. Казалось, она просто стоит в темном углу комнаты и ждет.

Кристоффер лег спать, печальный и опустошенный. Он готов был уже расстаться с тем пациентом, который значил для него больше, чем все остальные.

Врач должен делать различие между работой и частной жизнью. Он не должен слишком уж вдаваться в трагедии пациентов; не должен «брать работу на дом».

Но Марит Свельтен бесповоротно вошла в его жизнь, и он искренне желал, чтобы она выжила, он хотел дать ей будущее в виде работы и жилья, и он собирался помочь ей деньгами, о чем уже догадалась Лиза-Мерета.

Трагическая судьба Марит настолько волновала его, что он даже женился на ней, когда уже не осталось никаких надежд на выживание. Это как будто ничего не значило для него, поскольку ему предстояло стать вдовцом спустя несколько часов после венчания, но его чувствам это давало очень много. Он увидел ее счастливой. И он знал, что ему будет очень не хватать ее. Ему будет не хватать этого беспомощного, одинокого создания, найденного в безлюдной местности, возле скал, не имеющего ни семьи, ни дома. Она доверчиво привязалась к нему. Он был для нее чем-то вроде Бога, и было совершенно ясно, что она влюбилась в него.

Сам же Кристоффер не питал к ней таких чувств. Просто она ему очень, очень нравилась – и это все.

К тому же его жизнь была последнее время слишком сумбурной, чтобы он мог испытывать какие-то глубокие чувства.

О Лизе-Мерете он даже не думал. У него было все кончено с ней, и ее поведение было настолько ему неприятно, что он просто выбрасывал из головы мысли о ней. Ему теперь нужно было решать другие проблемы на работе и в личной жизни.

Она обвинила его в том, что он делает женщинам аборты! Ничего не могла придумать умнее! Ему пришлось объясняться с полицией, но они очень скоро обнаружили, что он совершенно невиновен. Для него же это было лишней трепкой нервов, до сих пор он не мог придти в себя.

Он понимал, что хотя он и не виновен, это обвинение ляжет на него пятном. Слухи разнесутся быстрее ветра, и далеко не все поверят в то, что он к этому не причастен. Лиза-Мерета знала, что делала. И хотя ему очень нравилось в Лиллехаммере, он начал уже подумывать о других возможностях. На хирургов везде был спрос, так что он мог найти себе работу, но переезжать на другое место и устраиваться там было для него теперь то же самое, что взбираться на высокую гору. Он даже не осмеливался думать об этом.

Какой раздражающе ясной была его мысль, и в то же время он был совершенно измотан, он был смертельно усталым. Но ему необходимо было заснуть.

В корпусе было тихо. Дежурная медсестра только что заглянула к Марит и ушла обратно в свою комнатушку. Марит слышала, как та пришла и ушла, но глаз открыть не могла, ее веки словно налило свинцом.

Ей так хотелось жить, быть для Кристоффера хорошей женой, ведь он так добр, что женился на ней. Подумать только, он захотел этого, он, само совершенство, захотел жениться на ней, полном ничтожестве!

Подумать только, теперь она его жена! Это казалось ей просто немыслимым.

Болезненная тяжесть в груди говорила о том, что дела ее плохи. Если бы только она могла найти силы для борьбы!

При мысли об этом в голове у нее начинало шуметь, как это бывало с ней перед потерей сознания. Но, возможно, теперь это для нее было бы хорошо, ей так хотелось погрузиться в глубокий сон, она так устала, так устала…

Но что ее удерживало от этого, она не понимала, с самого начала борясь против сна. Что-то ее удерживало…

Ее обессилевшее тело отказывалось бороться, отказывалось снова возвращаться к жизни. Но, напрягая последние силы, Марит все же пыталась открыть глаза. И от этого напряжения у нее закружилась голова.

В палате был полумрак. Только небольшая лампа горела на тумбочке.

Кто-то стоял возле двери. Высокая фигура, не похожая на медсестру.

«Ангел смерти? – подумала Марит. – Значит, вот так он выглядит… Но я не хочу…»

Взгляд ее немного прояснился. «Не сейчас, – беззвучно умоляла она. – Не сейчас, дай мне только еще раз увидеть Кристоффера!»

Фигура приблизилась к ней. Марит широко раскрыла глаза.

Неужели Смерть так прекрасна? Она даже не подозревала об этом. И эта фигура так приветливо улыбалась ей, что страх Марит прошел.

– Марит, – тихо сказал тот, кто подошел к ней. – Мне кажется, ты будешь жить.

Она была в растерянности. Кто это был? Он был темен, как ангел Смерти, и одет в черное, но слова его были ласковыми.

– Ты нам нужна, Марит, – сказал он.

– Вам? – хрипло сказала она.

– Да, Людям Льда. Ты же знаешь, что Кристоффер из рода Людей Льда. Я тоже. Ты подходишь нам, подходишь ему. Он пока этого не понимает, он не понимает, как ты важна для него, но мы с тобой приложим все усилия, чтобы ты выжила. Ты хочешь этого?

Она еле заметно кивнула. Ее пугали его непонятные слова.

– Я могу помочь тебе, – сказал этот неземной красоты человек. – Если ты доверишься мне и не будешь бояться.

Она снова кивнула.

Тогда он подошел к ее постели и отвернул одеяло, так что грудь ее оказалась не закрытой.

– Не бойся, – повторил он. – Положись на меня, даже если тебе это неприятно!

И он положил свои удивительно темные руки на ее истощенную грудь. Марит знала, что голод сделал ее плоской, как доска, но ведь не всегда же она была такой. Она надеялась, что он это понимает.

Его ладони почти полностью обхватывали ее грудь. И тут произошло нечто пугающе странное, чего она никогда не могла потом забыть.

Она почувствовала, как какая-то страшная сила устремилась от его рук к ее телу. Эта сила напоминала ту, что исходила от Бенедикте, только была в несколько тысяч раз больше. Руки Бенедикте излучали лишь приятное тепло и поддерживали в ней тление жизни, но то, что происходило теперь, было просто потрясающим. И она поняла, что этот человек вступил в борьбу. Он боролся с самой Смертью за ее жизнь. Да, потому что Смерть зашла уже так далеко, что ни один человек не смог бы спасти ее.

Но кто же он такой? Может быть, он и не был вовсе человеком?

Ей казалось, что все в ней пылает и сверкает, ее сердце билось в безумном темпе, легкие с хрипом захватывали воздух. Волны энергии, пробегавшие по ее телу, приносили ей невыносимую боль. Но сколько бы она ни пыталась кричать, с губ ее не слетало ни звука.

Его взгляд был направлен прямо ей в глаза, гипнотизировал ее, держал ее в своей власти. Ах, каким красивым он был и каким страшным! Она кричала и рыдала, но никто ее не слышал, словно ее лишили голоса, сделали немой…

Как ей удавалось оставаться в сознании, она не могла понять, потому что все превратилось для нее в сплошную пелену невыносимой боли, она слышала, как что-то трещало и скрежетало в ее теле, кровь в ней бушевала так, что звенело в ушах и темнело в глазах, ей казалось, что тело ее перемалывается огромными каменными жерновами.

Но вдруг все это прекратилось. Все успокоилось. Человек убрал с ее груди руки и накрыл ее одеялом.

Потом он вынул из внутреннего кармана какой-то пузырек. Вынув пробку, он поднес пузырек к ее губам, приподняв на подушке ее голову. Почувствовав его руку на своем затылке, она чуть не лишилась чувств, но послушно сделала глоток.

– Это пойдет тебе на пользу, – сказал он. Выпрямившись, он сказал, лучезарно улыбаясь:

– Добро пожаловать к Людям Льда, Марит.

Он шагнул к двери и вышел.

Марит в изнеможении откинулась на подушку. Она дышала так, словно только что поднялась на высокую гору. Но у нее было такое приятное ощущение в теле: она чувствовала в себе избыток энергии и силы.

Это была самая нетрадиционная и эффективная лечебная процедура из всех, полученных ею!

Но кем был этот человек, обладающий такой удивительной силой?

И имела ли она право рассказывать об этом Кристофферу? Этот человек сказал ей: «Люди Льда». Значит, Кристоффер и он принадлежат к роду Людей Льда? Но что это за род такой?

Медсестра не поверила своим глазам, когда вошла утром в палату к Марит. Пациентка спокойно спала, но когда медсестра захотела поправить на ней одеяло, она открыла глаза и уверенно посмотрела на нее.

– Доброе утро, – смущенно произнесла она.

– Что? Ты заговорила?

– Да, и я могу не только говорить, – с улыбкой произнесла Марит, высовывая руки из-под одеяла. – И я голодна. Ужасно голодна!

– Но что же это такое?..

Медсестра выскочила в коридор и вернулась вместе с Кристоффером, только что пришедшим в больницу, и другой медсестрой. Первая медсестра говорила так сбивчиво и взволнованно, что он ничего не мог понять. До него дошло лишь то, что Марит стало лучше.

Немыслимо!

Когда они вошли в палату, она сидела на постели и смущенно улыбалась им. «Это предсмертный миг, – подумал Кристоффер. – Не следует вбивать себе в голову пустые надежды».

Но, прослушав ее сердце и легкие, прощупав другие ее органы, он вынужден был опуститься на стул, настолько был ошеломлен.

– У тебя опять была Бенедикте? – спросил он. Она покачала головой.

– Могу ли я… – начала она и замолчала, но по выражению ее лица он понял, что она хочет поговорить с ним наедине. Медсестры тут же вышли.

– Нет, твоей родственницы Бенедикте здесь не было, – сказала она. – Здесь был кто-то другой. Один мужчина, который сказал, что вы оба принадлежите к роду… Как же он назвал этих людей?..

– Людей Льда?

– Да, именно так. И он вылечил меня. Это было… ужасно… но потом я успокоилась.

Она понимала, что не умеет разговаривать так же хорошо, как все остальные в больнице, но Кристоффер, казалось, не обращает на это внимания. Он думал о чем-то своем.

– Нет, Бенедикте не могла это сделать, – рассеянно произнес он. – Значит, он сказал, что принадлежит к роду Людей Льда?

– Да. Ты его знаешь?

– Думаю, что знаю. Я видел его последний раз, будучи еще ребенком, но… Он был темнокож? Строен?

– Да, я никогда не видела более прекрасного человека. Я не думала, что такие люди вообще бывают на свете! Он сказал… Он сказал, что… Люди Льда нуждаются во мне.

И тогда Кристофферу все стало ясно. Он пристально взглянул на нее.

Господи, она же теперь его жена! Теперь он женат на этой женщине, которой, судя по всему, предстоит прожить еще много-много лет. И Марко сказал, что Люди Льда нуждаются в ней?

А Кристоффер в ней нуждается? Это был щекотливый вопрос.

Во всяком случае, сейчас он в ней не нуждается. Не нуждается в ней, как в супруге. Но он не может обидеть ее, он должен принять все как есть, он сам повинен в этом, и он не изменник.

Судорожно улыбнувшись ей, он сказал упавшим голосом:

– Это Марко был у тебя, Марит. Мой далекий родственник. Он совершенно прав: Люди Льда и прежде всего я сам нуждаемся в тебе. Ты можешь быть уверена в этом. Я так рад за тебя, мой дружок! Так рад! И когда ты окрепнешь, мы будем жить вместе, и я расскажу тебе историю Людей Льда. Ведь ты теперь тоже принадлежишь к этому роду!

«О, Господи, как мне теперь быть? – в отчаянии думал он. – Что же я натворил? Как мне освободиться от этого брака, не обижая ее при этом? Хорошо, что смог отделаться от Лизы-Мереты, но будущее кажется мне теперь не менее проблематичным! Это касается также и Марит».

Ведь он совсем не любил ее, он не любил ее так, как муж должен любить свою жену.

Дни шли за днями. На всякий случай Марит продержали в изоляторе еще несколько дней, но потом перевели в обычную палату, поскольку изолятор требовался для других пациентов. Кристоффер бывал у нее каждый день, стараясь получше узнать ее.

Она была пугающе простодушной и настолько неуверенной в себе, что это доставляло мучения остальным. Но во всем этом Кристоффер находил определенное очарование. Ей так много предстояло узнать, ведь она всю свою жизнь провела на маленьком, отдаленном хуторе со своим отцом-тираном, который не давал ей рта раскрыть.

Кристоффер постоянно откладывал вопрос о ее выписке. Он просто не знал, что ему с ней делать.

Сандер Бринк, напротив, выписался очень скоро. Рана его наконец-то стала заживать, и он отправился домой с повязкой на руке.

У него с Кристоффером была долгая беседа, закончившаяся обещанием Сандера как можно скорее войти в род Людей Льда. Ведь ему нужна была Бенедикта, и к тому же он мечтал стать настоящим отцом для своего сына.

Но все было не так легко осуществить на практике. Во время длительного пребывания в больнице он понял, что его тяга к алкоголю не была такой серьезной, как он думал. Жажда крепких напитков у него быстро улетучилась, и он обещал себе впредь быть трезвенником.

Самым большим препятствием оказалась его жена. Несмотря на то, что их брак можно было назвать удачным только в первые месяцы после свадьбы, она не желала расставаться с ним. Ни о каком разводе она и слышать не хотела.

Подходя к их красивому дому, который она обставила на свой изысканный вкус, он остановился у дверей и глубоко вздохнул.

Этот дом ему предстояло покинуть. Он не желал здесь больше жить, все это должно было достаться ей. Он хотел взять с собой только свои книги.

Передернув плечами в предчувствии неприятного разговора, он вошел в дом. Остановившись в прихожей, он с тоской впитывал в себя привычную атмосферу: знакомые запахи, вид мебели…

– Ну, вот, наконец-то ты вернулся, – сказала его жена, вышедшая посмотреть, кто это пришел. – Мне было не очень-то весело ходить одной на все вечеринки… кстати, вечером мы идем в гости… нет, какой у тебя вид с этой повязкой на руке, разве им не удалось до сих пор залечить твою рану? Ты не можешь появиться на людях в таком виде!

Он смотрел теперь на свою элегантную жену новым взглядом. Ее темные волосы не были такими красивыми, как прежде. Но это было не самое страшное. Если в молодости он по своему недомыслию женился на самой красивой из всех встреченных им девушек, то в более зрелом возрасте он мог бы любить ее, уже начавшую увядать, за ее душевные качества. Но были ли они у нее?

К своему ужасу он обнаружил, что у них совершенно нет общих интересов. Разумеется, он знал об этом и раньше, но с такой остротой, как теперь, это никогда ему не бросалось в глаза.

Столько брошенных на ветер лет…

Но ничего другого ему не оставалось тогда. Да, в первые годы их брака он изменял ей направо и налево (это было как раз то, что Бенедикте называла безнадежной незрелостью), и все это были случайные связи. Его чувства при этом оставались незатронутыми.

Иногда ему начинало казаться, что он вообще не сможет полюбить ни одну женщину. И всегда в таких случаях он вспоминал Бенедикте.

Но она повернулась к нему спиной, и это наполняло его горечью.

– Я не собираюсь никуда идти вечером, – сказал он своей жене.

– Но ты должен, разве ты не понимаешь? Ты ведь вернулся домой, у меня больше нет никаких отговорок.

– Хедвига, – спокойно сказал он. – Мы много раз говорили с тобой о разводе. И теперь я говорю об этом всерьез, я ухожу от тебя сегодня же.

Она открыла от удивления рот. На глазах ее уже были слезы. «Снова все возвращается на круги своя», – удрученно подумал он.

– Но это же просто смешно, – чуть не плача произнесла она. – Или, возможно, ты встретил там молоденькую медсестру? Ты уже переспал с ней?

– Вовсе не обязательно быть такой вульгарной, – ответил он. – Я снова встретил возлюбленную своей юности. И моего сына. Я собираюсь соединиться с ними.

– Твоего сына? – визгливо воскликнула она. – Но ведь у тебя же не было… Ты никогда не говорил об этом…

– Да, потому что я ничего об этом не знал. Бенедикте сама ушла тогда от меня, а не я ее бросил. Я тут же женился на тебе, возможно, из-за упрямства, а может потому, что не мог устоять против твоей внешности – этот вопрос остается открытым. Но скорее всего потому, что от меня отвернулась Бенедикте. И когда она обнаружила, что у нее будет ребенок, я был уже женат. Поэтому она ничего мне не сказала, не желая разрушать мой брак. Но нам самим удалось разрушить его.

Хедвига села, автоматически ища носовой платок и рюмку, которая обычно бывала где-то поблизости. Сандер налил ей шерри из графина. Она быстро выпила и снова протянула рюмку.

– Пей на здоровье, – не без сочувствия произнес он и добавил серьезно: – Хедвига, ты можешь оставить себе все наше имущество. Я возьму с собой только свои личные вещи. И не слишком увлекайся спиртным! Ты всегда говорила об этом мне, но это относится больше к тебе самой. Ты уже становишься алкоголичкой, и это сказывается на твоей внешности.

– Хватит читать мне мораль, – с дрожью в голосе произнесла она. – Меня не трогает, что у тебя есть внебрачный ребенок. Тебе все равно придется жить со мной в браке. Ведь должно же у тебя быть хоть какое-то чувство приличия!

– Ты называешь приличным наш с тобою брак? Будет куда лучше, если я, наконец, буду жить со своим сыном и той единственной женщиной, которая мне по душе. Я встретил ее до тебя, так что не нужно обвинять меня в неверности и аморальности!

Хедвига заплакала.

– Но ты не можешь оставить меня одну! Что скажут…

– Что скажут соседи? Ты это имела в виду? Вряд ли ты останешься одна.

Он повернулся, чтобы уйти, потому что было ясно, что она рассчитывает на его утешение. Но поскольку он не стал этого делать, она вскочила, с воплем обняла его за талию и упала перед ним на колени. Все это настолько отдавало мелодрамой, что ему стало не по себе.