Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-4" Цикл "Люди льда". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Маргит Сандему

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 275 страниц)

– Вот именно, – сухо заметил Терье. – Однако тебе лучше всего лечь спать, а то еще простуда перейдет в легкие. Ты можешь спать в маленькой комнате, как в прошлый раз.

Вскоре день и ночь превратились для Эскиля в нечто единое. Он смутно осознавал, что Сольвейг ухаживает за ним, меняет постельное белье, пропитанное потом. Временами он слышал ужасные крики, но вскоре он понял, что это кричит маленький Йолин, а вовсе не хор духов. Иногда Сольвейг садилась на край его постели и давала ему выпить теплого молока с медом и солодовым корнем.

Постепенно он стал выздоравливать.

Он видел Сольвейг, бледную и уставшую, видел Терье, строго смотревшего на него.

– Ну, вот, теперь ты достаточно здоров, чтобы давать вразумительные ответы, – сказал Терье.

– Да, – ответил Эскиль слабым, еле слышным голосом. Он увидел на тумбочке перед кроватью несколько вазочек с цветами. Зачем это?

– Ты лгал мне. Ты обещал рассказать о сокровищах, как только нападешь на их след, но ты поступил так же, как и все остальные. Ты решил сохранить все это в тайне. Хотя Йолинсборг принадлежит мне.

– И маленькому Йолину, – тихо добавила Сольвейг.

– Да, мне, тебе и Йолину. Но он скоро умрет…

Сольвейг так часто слышала это от него, что больше уже не возражала, только уголки глаз у нее подергивались.

– Но я еще ничего не нашел, – ответил Эскиль, чувствуя, что в нем нарастает гнев. – Это правда, и именно это и раздражает меня. Что все остальные нападали на след, а я нет.

– В самом деле? Во всяком случае, ты лежал здесь и бредил Йолинсборгом. Ты говорил: «Да, конечно, так оно и должно было быть!» Ты повторил это несколько раз.

– Разве? В таком случае, я еще глупее, чем я думал, поскольку я напал на след, сам не понимая этого. Я говорил что-нибудь еще?

– Ты бормотал что-то неразборчивое. Что-то про яблоки, про Йолина Йолинсона и защиту от всего на свете… Кто может понять всю эту чепуху?

– В сознании моем что-то отложилось, но я сам не понимаю, что.

– Во всяком случае, теперь тебе необходимо поесть, – решительно произнесла Сольвейг, – а потом тебе следует лежать до тех пор, пока ты не почувствуешь себя в состоянии встать на ноги. Ты серьезно болен.

– Спасибо за заботу! Я и так уже много лежал, но все еще ощущаю слабость. Как только я обнаружу что-то, я немедленно сообщу тебе об этом, Терье. Кстати, долго ли я пролежал так?

– Много дней, – сказал Терье и вышел. Сольвейг принесла Эскилю еду.

– Я сожалею, что доставил всем столько хлопот, – смущенно произнес он.

– Ничего страшного. Мы так волновались за тебя.

«Мы». Он сомневался, что представлял какой-то интерес для Терье.

– Как чувствует себя Йолин? Лицо ее просияло, как бывало всегда, когда кто-то произносил имя ее сына.

– Как обычно. Мне удалось дать ему немного твоего лекарства в ту ночь, когда он особенно сильно кричал. Какое облегчение для него хоть немного поспать!

– Сольвейг, тебе нужно уехать отсюда! Вместе с Йолином. У меня не так много денег, но ты можешь поехать со мной…

Она остановила его жестом руки.

– Я не знаю, как мне улизнуть от Терье. Я нужна ему. В его хозяйстве. В доме. Он ни за что не отпустит меня. Но как мне хотелось бы уехать отсюда! Увезти отсюда мальчика, потому что здесь опасно! Все в деревне отворачиваются от него, считая его избранником Сатаны. Помешанным. И Терье тоже не выносит его.

Она готова была заплакать, но сдерживала себя. Потом, улыбнувшись, спросила:

– Как у тебя дела с Ингер-Лизе?

– Что ты имеешь в виду?

– Ах, ты же знаешь… Эскиль с горечью усмехнулся.

– Я разозлился на ее отца, – сказал он, – он такой нахальный, и рассказал им о наших трех имениях. И тогда все они растаяли. А я не жалел красок!

– Хорошо, что это так, – с улыбкой произнесла Сольвейг. – Ты слишком хорош для этих пустоголовых людей. Я ничего не имею против Ингер-Лизе, она такая хорошенькая, но…

Эскилю не хотелось говорить именно теперь, как ему хотелось пережить все прелести влюбленности. Ведь в этом случае ему пришлось бы рассказать о годе, проведенном в тюрьме.

Она заметила, что смутила его своими словами, и быстро спросила:

– Как ты сейчас чувствуешь себя? Ощущаешь слабость?

– Нет, я чувствую себя намного лучше. По-моему, я уже выздоравливаю. Сольвейг… Он огляделся по сторонам.

– Терье ушел на пашню.

– Не знаю, должен ли я говорить об этом Терье или нет, но я нашел бумаги. Глаза ее округлились.

– Ты думаешь, что это бумаги Мадса? Его записи истории Йолинсборга?

И Эскиль рассказал ей, как он обнаружил их и что в них было написано – все, что он запомнил.

Подумав, Сольвейг сказала:

– Ничего не говори об этом Терье! Лучше я скажу ему, что ты нашел их там. Он очень болезненно воспринимает напоминание о своей неграмотности. Ему нужно время, чтобы обдумать, что тебе ответить. Ты уверен в том, что на этих листках больше ничего не написано?

– Это все, что я запомнил. Может быть, я упустил какие-то детали. Она кивнула.

– Тогда я передал ему то, что ты сказал. Так что он может сделать вид, что знаком с содержанием этих бумаг.

Вытянув руку, Эскиль коснулся ее ладони. Ладонь ее слегка вздрогнула. И ему было приятно видеть свою сильную, загорелую мужскую руку на ее белой ладони. Ее ладонь ясно свидетельствовала об образе ее жизни: она была жилистой и худой, не знала кремов и мазей. И все-таки Эскилю казалось, что он никогда не видел более красивой руки.

– Тебе, наверное, нравится Терье? – спросил он. На лице ее появилась гримаса горечи.

– Я испытываю к нему чувство глубокой жалости, – тихо сказала она. – Ведь он только наполовину мужчина. В нем столько скрыто. Он ненавидит всех. Может ли нравиться такой человек?.. Я не знаю, как мне жить дальше. Как мне жить дальше?

– Понимаю, – ответил он. – Знаешь, ты подумаешь, что я сумасшедший, но когда я вижу Терье, мне в голову приходят странные идеи.

– Какие же?

– Я не могу объяснить этого… Он ускользает из виду. Становится плоским, двумерным…

Этого слова она не поняла.

– Как на картине. И Йолинсборг тоже. Весь этот пейзаж, пашни, горные склоны. Но больше всего – сам Терье.

– В самом деле? Лично я никогда этого не замечала. И в доме он тебе тоже кажется таким?

– Нет. Только снаружи, в окрестностях Йолинсборга.

Сольвейг задумалась. Потом встала и сказала:

– Тебе нужно отдохнуть.

Ему хотелось еще поговорить с ней, но она ушла. Вскоре он понял причину этого. Он услышал, что вернулся Терье. Она увидела его в окно, и ей не хотелось, чтобы он застал ее в комнате больного.

Эскиль уснул, и на этот раз сон его был спокойным и глубоким.

Он выздоровел.

Сольвейг принесла ему завтрак.

– У тебя была сильная легочная простуда, – сказала она. – Одно время мы не знали, выживешь ли ты.

Оперевшись на локоть, он улыбнулся ей и сказал:

– Можешь быть уверена, я живучий! А ты балуешь меня!

– Ты этого заслуживаешь! Наверняка ты простудился на пристани…

– Нет, я заразился еще до приезда сюда, – сказал он, принимаясь за еду и чувствуя, что зверски голоден. – У меня была слабая сопротивляемость, потому что я сидел в тюрьме, да будет тебе известно.

Он решил откровенно рассказать ей об этом. Сольвейг невольно отпрянула назад, услышав его слова. Но когда Эскиль рассказал ей, что был схвачен как шпион, а потом выпущен как невиновный, она успокоилась.

И он был рад тому, что не нужно было больше это скрывать.

– Ты уже… сказала Терье о бумагах? – поинтересовался он.

– Да, и он вынудил меня отправиться туда, чтобы прочитать их ему. – Разве он не мог сам принести их сюда?

– Он заберет их позже, когда кончатся яблоки. Эскиль удивлено уставился на нее, и она пояснила:

– Терье просто… как называют того человека, который выполняет все совершенно точно, не внося никаких изменений?

– Педант. Это все равно что болезнь.

– Да. Это верно. Иногда мне кажется, что Терье болен. Он ужасно боится, что кто-то внесет беспорядок в его жизнь. И если он положил яблоки для просушки, то они должны быть выбраны все до единого, слева направо, по мере их готовности. Он был очень возмущен тем беспорядком, который ты и, возможно, кто-то еще устроил на его полках.

Но Эскиля вовсе не рассмешила такая пунктуальность.

– Это просто насилие над собой, – серьезно произнес он. – Терье самому себе осложняет жизнь.

– Да, это на него похоже. Однажды он сказал – и после этого мне стало жаль его: «Кто станет оплакивать меня, когда я умру, Сольвейг?»

– Понимаю. Он видит свои заблуждения, но не в силах отделаться от них.

– Да. Но в тот раз я была в ярости и отчаянии. Потому что он сказал вслух, так что мальчик слышал это, что Маленький Йолин – это путы на ногах. И я в ярости ответила ему: как постелишь, так и поспишь. Он тогда посмотрел на меня и вышел. Мне не следовало бы говорить так.

– Ты правильно ответила ему, – утешил ее Эскиль. – Когда человек говорит всякие гадости, ему не следует ждать похвалы. Но давай лучше поговорим о цветах… Какие чудесные весенние цветы ты расставила повсюду в моей комнате!

Она улыбнулась, и он почувствовал, что в ней скрыто столько веселья. У нее была отнята радость жизни.

– Это не я их поставила. Мне не хотелось говорить тебе об этом вчера, потому что я опасалась, как бы у тебя снова не начался жар, но тебя навещали почти каждый день, пока ты болел.

– Неужели?

Она громко рассмеялась. Но без всякой злобы. Весело и дружелюбно.

– Девушки, Ингер-Лизе и Мари, приходили и спрашивали о твоем самочувствии и приносили тебе цветы. Это так необычно, что кто-то приходит сюда, в эту греховную нору, как называют усадьбу местные жители. Судя по всему, ты произвел на девушек большое впечатление.

К своему неудовольствию он покраснел и отвернулся.

– Ты слишком долго пробыл в тюрьме, – мягко произнесла она. – Думаешь, я не понимаю?

Хуже всего было, что она была права. Да, у нее были причины для такого понимания, ведь она была вдовой куда дольше, чем он сидел в тюрьме.

– Сколько тебе лет? – грубовато брякнул он.

– Тридцать два. А тебе?

– Двадцать один.

Оба замолчали. Эскиль смотрел через окно на небо, которое уже заволакивалось тучами. Солнечным дням пришел конец.

– Нет, мне следует одеться, – решительно произнес он, чувствуя, насколько агрессивно прозвучали его слова. – Я не могу больше лежать так целыми днями.

– Приятно слышать об этом, – сказала она с натянутой улыбкой и вышла. – Йолин проснулся?

– Да.

– Мне хотелось бы немного поболтать с ним. С подносом в руках, она повернулась к нему и сказала:

– Спасибо, он часто спрашивал о тебе.

– Спрашивал обо мне?

– Кроме тебя у него никогда не было друзей.

Она вышла.

«Странно», – подумал Эскиль, одеваясь. Те немногие слова, которые он сказал Йолину, были настолько обыденными, что он уже и не помнил их. Он даже не предполагал, что они могут так много значить для другого человека!

Для двух других людей.

Для Сольвейг тоже.

Мысль об этом вызвала у Эскиля чувство самоуважения. И чувство страха. Человек должен отвечать за сказанные им второпях слова. Хейке часто говорил ему об этом. О том, что нужно хорошо продумать все, прежде чем сказать вслух. Эскиль не склонен был делать это. Он считал, что куда лучше вести себя естественно. Говорить то, что подобает случаю.

Теперь же он понял, что отец был прав. Слово – страшное оружие, со словами нужно быть осторожным.

Рано или поздно все люди начинают это понимать. И Эскилю было стыдно, что только в двадцать один год он осознал это.

Они с Йолином вели беседу о лодках, когда вошла Сольвейг. Глаза ее хитро поблескивали.

– К тебе пришли, Эскиль, – сказала она. Он встал.

– Я скоро вернусь, Йолин, – сказал он лежащему в постели изможденному ребенку. У Йолина был хороший день, вот только головная боль, хотя и не такая сильная, как бывало. Его затуманенные болью глаза смотрели на друга, и Эскиль понимал, что во время разговора мальчик почти забывает о головной боли. Это можно было заметить по его манере говорить. Он медленно подбирал слова, боялся делать резкие движения головой и даже подчас боялся шевелить губами.

Подобно миллионам других людей, Эскиль думал: где же та сила, которая может защитить нас об этого? Предотвратить страдания невинных людей. Что значат в сравнении с этим те несколько часов, которые Христос провел на кресте? Год за годом! В одиночестве, униженности, непонимании…

И все же большинство страдальцев продолжали верить в милосердного Бога, без ведома которого ничто не происходит на земле!

Эскиль понимал, что ход его мыслей типичен для Людей Льда. Сам он ничего не имел против христианства, если отвлечься от всей этой церковной мишуры и истерии и спуститься на землю. Если смотреть в самый корень, воспринимать его как евангелие любви – и не более того.

Но то, что происходило на его глазах, настраивало его на сомнения.

Пожав бледную, тоненькую ручку, он вышел к девушкам.

7

Стоя в дверях кухни, они восторженно захихикали, увидев Эскиля. Он подошел к ним, поздоровался за руку, поблагодарил за цветы.

– Теперь ты здоров? – спросила Ингер-Лизе, с любопытством глядя на него. Она смотрела на него так, будто он побывал на луне и выглядел не так, как остальные.

– Да. Теперь я здоров. Благодаря Сольвейг.

На хорошеньком личике Ингер-Лизе появилось брюзгливое выражение. Мари ничего не сказала, она только смотрела на него во все глаза. В кухне Сольвейг она осмотрела все до мелочей суровым взглядом хозяйки, но придраться ни к чему не могла. Что же касается Эскиля, то он сомневался, что дома у Мари так же красиво и уютно, как здесь.

Господи, как нравилось ему проводить время в этой кухне! Если бы только не этот вечно подозрительный Терье…

– Тебе можно выходить из дома? – спросила Ингер-Лизе.

Эскиль засмеялся.

– Мне же не пять лет! Но, я думаю, сегодня мне лучше остаться дома.

– Может быть, вы присядете? – торопливо сказала Сольвейг, – и поговорите с больным?

Девушки тут же подались назад, но остановились в нерешительности. Сидеть в этом доме? Они не знали, как быть. Наконец Мари вызывающе посмотрела на Ингер-Лизе, и та сказала:

– Да, спасибо.

С этими словами она села на скамью, и Мари тут же последовала ее примеру.

Эскиль с трудом подбирал слова, мысли его путались. Как всегда, когда он видел Ингер-Лизе, его охватывало примитивное желание обладать ею, сжать ее в объятиях, потому что он изголодался по девушкам. Но, разумеется, вслух об этом не скажешь, поэтому он старался выбирать нейтральную тему для разговора. Со стороны же казалось, что он просто потерял дар речи. А девушки так много от него ждали!

Сольвейг пришла им на помощь.

– Много у вас появилось ягнят, Мари? – спросила она.

И за этим последовал долгий разговор о том, сколько у кого в деревне ягнят. Эскиль понимал, что Сольвейг хочется с кем-то поговорить. Она тоже изголодалась – по общению с соседями. Голос у нее был живым и радостным, красивые глаза блестели.

Он чувствовал себя лишним в этом разговоре. Но это не имело значения, поскольку в голову у него шумело, а в теле была слабость после многодневного лежания в постели. Это была не усталость, а какая-то вялость.

Он просто сидел и рассматривал девушек. Мари внешне ничего собой не представляла, но теперь он уже не был таким близоруким, чтобы принимать во внимание одну лишь внешность. В разговоре она не проявляла особой сообразительности, просто сидела и кивала всему тому, что говорила Ингер-Лизе, или просто повторяла ее слова, как попугай. А если она сама и говорила что-то, то это были малозначащие комментарии по поводу соседей, приправленные религиозными предрассудками.

Ингер-Лизе, в противоположность ей, была веселой и оживленной. И крайне самоуверенной. В каждом ее жесте чувствовалось самолюбование. Время от времени она заливалась «непринужденным» смехом, кокетливо наклоняя при этом голову, и очень часто интонация ее голоса была жеманной, рассчитанной на то, чтобы произвести впечатление.

По сравнению с этими двумя курочками, Сольвейг казалась на редкость обходительной. Это была зрелая женщина, уравновешенная и сердечная.

Эскиль почувствовал вдруг сильное раздражение. Приступ… слабости? Сам не зная, почему, он свалил все на Ингер-Лизе.

Девушка это, конечно, заметила и тут же обратилась к нему:

– Отец с матерью передают тебе привет и приглашают тебя в гости, как только ты выздоровеешь, Эскиль.

Она произнесла его имя с невероятным сюсюканьем, что, наверняка, было, по ее мнению, красиво. Ему чуть не стало дурно, когда он это услышал.

– Спасибо, – через силу произнес он. Ему совершенно не хотелось ублажать этого крестьянина. Слушать его напыщенное бахвальство и позволять ему видеть в себе будущего зятя. Подумать только, три поместья! Теперь он жалел, что проболтался об этом. Уж лучше бы его выгнали прочь.

Пришел Терье. И Эскиль заметил страх в глазах Сольвейг. Она встала, нервозно улыбаясь.

Терье угрюмо посмотрел на девушек, и Эскиль затаил дыханье. Но Терье быстро понял, что визит этот весьма приятный, и рассыпался в любезностях. В адрес Ингер-Лизе, разумеется. Мари он вообще не замечал.

Эскилю это показалось отвратительным. Ему было неприятно видеть, как Терье и Ингер-Лизе кокетничают друг с другом. В особенности, когда хозяин втиснулся между обеими девушками на скамейку и сказал: «Это подходящее место для меня», а Ингер-Лизе удовлетворенно заметила: «В самом деле? Тебе здесь нравится?», Эскилю захотелось уйти, но он остался, поскольку это могло выглядеть как ревность. Он понимал, что глупо было так раздражаться по поводу короткой реплики, но ничего не мог с собой поделать.

И он был вынужден сидеть и слушать идиотскую, двусмысленную беседу. Он заметил, что Сольвейг тоже не по себе. Они обменялись понимающими взглядами. «Сплошная мусорная яма», – казалось, говорили их взгляды.

Было ясно, что Ингер-Лизе польщена интересом, который проявлял к ней Терье. Ведь он тоже был чертовски привлекательным молодым человеком. «Настоящий самец», – подумал Эскиль – и был не первым, кто думал так.

Но как он мог сидеть здесь и шутить с девушкой, если он был таким, каким описывала его Сольвейг? Если у него не было мужской силы и он никогда не желал обладать женщиной? А может быть, как раз по этой причине некоторые представители рода Йолинсонов и сходили с ума, начиная с самого первого Йолина? Это не было проклятием, как у Людей Льда. Это была просто наследственная черта.

Сидя так, он почувствовал, что у него начинают гореть уши. Медленно, медленно к нему возвращалось его прежнее состояние, его бредовые фантазии. Те самые, что преследовали его, когда он бормотал: «Да, конечно, так оно и должно было быть!» Но теперь эти картины были уже не такими яркими, в сознании его проносились лишь фрагменты, обрывки, которые невозможно было соединить в единое целое.

Яблоки, Йолин Йолинсон, защита от всего на свете… Вот о чем он говорил в бреду, если верить Сольвейг и Терье.

Глядя на присутствующих, он чувствовал, как в нем нарастает нетерпение. Их пустая болтовня досаждала ему, он хотел попросить их замолчать, чтобы продолжать обдумывать свои мысли.

И тут закричал маленький Йолин.

Сольвейг быстро встала. Девушки с любопытством уставились на нее, а она с мольбой посмотрела на Эскиля.

Он моментально среагировал.

– Могу я быть удостоен чести проводить вас домой, девушки? – галантно произнес он. Обе они восторженно хихикнули, а Терье пришлось пересесть за кухонный стол.

Вид у Терье был сердитый.

Спускаясь вниз по холму, Эскиль подумал: «Мне нужно договориться о встрече с Ингер-Лизе. Но как?»

Он не понимал, почему это было так важно для него. Собственно говоря, она уже надоела ему. Но мотив этой встречи был совершенно скрыт от него – хотя в действительности все было совершенно очевидно!

Ему не удалось переговорить с ней наедине, Мари была как пиявка. И они расстались, туманно пообещав друг другу: «Мы скоро встретимся, не так ли?»

Он направился обратно. Вся деревня была расположена на холмах. И он вскоре заметил, насколько ослаб после болезни.

Да, сколько же он проболел? Он забыл об этом спросить. Терье сказал, что много дней. Может быть, ему следует заплатить больше? Терье не из тех, у кого можно жить бесплатно.

Взгляд его осторожно скользнул в сторону Йолинсборга. Он находился там, где могли быть спрятаны сокровища!

«И сокровища были сокрыты навсегда в первой крепости Йолина». Или что-то в этом роде, он точно не помнил.

«Яблоки…» Разумеется, это означало только то, что записи лежали под яблоками.

Что он еще бормотал в бреду?

«Йолин Йолинсон?» Да, но…

Ха! Вот оно что! Да, конечно, так оно и есть!

Он ускорил шаги. «Господин Йолин построил свой дом в месте, защищенном от ветров и непогоды».

Так оно и есть! «Чтобы жить спокойно, поскольку он страдал ревматизмом…»

Он был уверен в том, что и другие кладоискатели знали об этом. Но было и еще кое-что! Наверняка об этом было написано на обложках, которые Эскиль не стал брать, думая, что там ничего не говорится о Йолинсборге.

Ему снова нужно было пойти туда.

Но не одному! Ни за что он не пойдет туда один!

Поэтому он направился прямо в усадьбу Терье. Он обещал Терье сразу же рассказать обо всем, если ему удастся напасть на след. И вот теперь он обнаружил кое-что…

Но, едва подойдя к двери, он услышал, что в доме что-то происходит. Что-то неприятное.

Эскиль медлил, ему вовсе не хотелось вмешиваться в их семейную жизнь. Но, услышав, отчаянный вопль Маленького Йолина, он вошел в дом.

Все трое были в комнате Йолина, и Терье, не обращая внимания на плач мальчика и дикий страх Сольвейг, кричал:

– Мальчишка был спокойным последние дни. У тебя есть еще! Дай ему снадобье, говорю тебе! Дай, пока у тебя есть еще достаточная доза!

– У меня больше ничего не осталось, клянусь! – воскликнула Сольвейг. – Отпусти меня, мне больно!

– Ты лжешь! Ты со своим жалким слюнтяем Эскилем дурачишь меня. Дай мальчишке снадобье, и он упокоится навеки! Неужели ты не понимаешь, что только продлеваешь его мучения?

– Если бы я только могла показать его доктору, – всхлипывала Сольвейг. – Но ты отнял у меня все мои деньги. И построил на них второй этаж в Йолинсборге.

– Да, и что же в этом плохого? Ведь дом-то принадлежит вам. Разве я построил для тебя плохой дом?

– Для меня? Я даже не видела тех денег, которые ты получаешь от квартирантов!

– Ты живешь в моем доме. Отправляйся-ка жить наверх!

Распахнув дверь, Эскиль дерзко спросил:

– Что здесь происходит?

Стоя возле постели, Сольвейг пыталась загородить мальчика от разъяренного Терье.

– Не вмешивайся не в свое дело, сопливый щенок! Пошел вон из моего дома! – прорычал Терье.

– Этот дом принадлежит также Сольвейг и Йолину.

– Вовсе нет! Они могут убираться отсюда в Йолинсборг!

Презрительно повернувшись спиной к Эскилю, он попытался вытащить мальчика из постели. Тот в страхе закричал.

Эскиль был человеком покладистым и сдержанным. Но теперь он всем своим существом чувствовал, что Терье зашел слишком далеко. Схватив Терье за плечи, он развернул его к себе. Изо всех сил он оттолкнул Терье от постели и прижал его к стене, не думая о том, каким слабым и изможденным был он сам после длительного пребывания в тюрьме и последующей тяжелой болезни. Гнев придал ему силы и смелость, чтобы наброситься на куда более крепкого, чем он, Терье.

– Если ты еще раз хоть пальцем тронешь Йолина, я пойду к ленсману и скажу ему, что ты совершаешь преступление против закона, запомни это!

Красивые глаза Терье сверкнули, он тоже пришел в ярость.

– Берегись, сопляк! Ты не заплатил мне за три последних дня! Я могу вышвырнуть тебя вон!

– Пожалуйста, сделай милость! Тогда ты не узнаешь, что мне известно о местонахождении сокровищ.

Эти слова возымели действие. Он почувствовал, как мускулы Терье расслабились. Сольвейг обняла смертельно напуганного сына и пыталась успокоить его.

– Сокровищ? – сказал Терье. – Ты врешь!

– Зачем мне врать? Ведь меня не интересуют эти сокровища!

Он, как он иногда мог приврать! Но теперь он видел; что Терье забыл про Йолина и снотворное. Отпустив его, Эскиль почувствовал, что дрожит всем телом от слабости и нервного напряжения.

– Ну? – сказал Терье. – Где же они лежат? А ты заткнись, мальчишка, а то я не слышу собственного голоса!

Сольвейг пыталась, всхлипывая, утихомирить мальчика.

Терье повторил:

– Где они лежат? Где сокровища?

– В этой головоломке не хватает нескольких фигур, – ответил Эскиль, стараясь держаться спокойно, хотя плач Йолина разрывал ему сердце. – Нужно еще раз прочитать эти записи, просмотреть все досконально.

– Тогда сходи туда, высокомерный сопляк! Да поживее, пока я буду возиться в хлеву! Ну, иди!

– Идти наверх? Один я не пойду. Пойдем вместе.

– Трусливое убожество! Чего там тебе бояться? Но так и быть, я пойду с тобой. Ты не проведешь меня, как это делали другие. Подожди здесь, пока я не прибью доску в стойле.

Когда он ушел, Эскиль подошел к Сольвейг.

– Ну, вот, Йолин, все позади, – сказал он, стараясь придать голосу мягкость. – Никто не посмеет обидеть тебя, пока я здесь. А потом мы уедем отсюда – ты, я и твоя мама.

Он уложил дрожащего мальчика в постель и погладил его по голове. Потом повернулся к Сольвейг.

Она была совершенно без сил. Все еще продолжая рыдать, она невольно потянулась к Эскилю, ища у него утешения, – и это она, столько лет справлявшаяся в одиночку со своим отчаянием. Он осторожно прижал ее к себе, все еще кипя гневом. Он не видел вокруг себя ни стен, ни домотканных ковров, так оживлявших комнату Йолина.

Обнимая Сольвейг, он почувствовал, как его наполняет блаженное тепло. Он снова почувствовал себя сильным и мужественным. И ее хрупкое тело было таким податливым.

– Ты в самом деле возьмешь нас с собой, когда будешь уезжать? – прошептала она. – Тебе не придется возиться с нами, нам бы только найти, где жить, и хорошего врача. Я не могу здесь больше оставаться. Мы не можем здесь быть.

– Да, в самом деле.

– До твоего появления я считала, что у меня нет выбора. Кому мы нужны? И как мы могли бы отсюда выбраться? Я была так удручена этим, Эскиль, что не могла трезво рассуждать. Я не хочу причинять зло своему бедному мальчику, оставляя его жить в этом доме. Не покидай нас, дорогой друг! Не ходи в этот проклятый дом, иначе с тобой произойдет то, что было с другими.

– Я буду осторожен. Я более сведущ во всем, чем остальные.

Говоря это, он думал, как Сольвейг улизнуть от Терье. Она должна уйти отсюда. Он по-прежнему обнимал ее, хотя в этом уже не было необходимости.

– Терье пришел в такую ярость только из-за этого лекарства? В таком случае он сам болен! Он просто опасен!

– Нет, не только из-за этого. Ты же знаешь: в последнее время Йолин страдает рвотой. И Терье ненавистно то, что я без конца стираю белье.

– Мне показалось, что Терье сам не слишком опрятен. Его манеры за столом…

– Я знаю. Но ведь он же мужчина! Он считает, что будет выглядеть более мужественным, если будет вести себя за столом, как свинья. Но вокруг него все должно быть безупречно!

Осторожно высвободившись из его объятия, она отбросила со лба прядь волос усталым движением руки и сказала:

– Йолину стал мешать дневной свет…

Эскиль вздрогнул. Состояние мальчика становилось критическим. Ему никогда не добраться до Гростенсхольма. Но если бы даже они сумели добраться туда, что тогда? Что бы его ожидало там?

– Сольвейг, я понимаю, тебе сейчас не до этого… Но наследство, принадлежащее тебе и мальчику… Если ты хочешь уехать отсюда, тебе понадобятся деньги. Ведь ты имеешь право потребовать часть денег от Терье?

– О чем ты говоришь? Он же милостиво позволил нам жить здесь! И, поверь, нам это досталось не бесплатно!

– Я знаю, ты работаешь на него, словно раба. К тому же он прибрал к рукам все ваши деньги, не так ли?

– Да, чтобы перестроить Йолинсборг. Он утверждает, что сделал это ради нас! Но мы не просили его об этом, и мы не имеем от этого никаких доходов. Мы не получили ни одного шиллинга. Проклятый дом!

Больше они разговаривать не решились, услышав на кухне шаги Терье. Они тоже вышли туда.

– Ты готов? – как обычно, хрюкнул Терье.

– Да.

И когда они поднимались вверх по склону холма к Йолинсборгу, Эскиль чувствовал глубокое отвращение к своему хозяину. Как и Терье к Эскилю, что и говорить, друзьями они не были! Поэтому они обсуждали нейтральные вопросы.

– Скажи мне, – не спеша проговорил Эскиль. – Твой старший брат Йолин… Где он теперь?

– В сумасшедшем доме в Сотене.

– Ты уверен в этом? Не он ли это скрывается в Йолинсборге и до смерти пугает всех? А то и убивает?

– Я тоже думал об этом. Он был зол на приезжих, считал, что они отняли у него дом. Так он и рыскал среди кустов и заглядывал в окна, пока его не схватили.

– Как он выглядел?

– Ну-у… Как я. Мы были похожи. Но теперь он, конечно, выглядит диким и безумным.

– Значит, ты не навещаешь его?

– Этого сумасшедшего? Мы никогда не были дружны с ним. Я ни разу не был там. Да и зачем мне туда наведываться?

Эскиль все больше и больше проникался отвращением к Терье Йолинсону. – Сколько ему теперь лет, твоему брату?

– Я уже не знаю. Может быть, около сорока.

Эскиль попытался вспомнить жуткое лицо, привидевшееся ему во сне. Нечто подобное видел во сне и Мадс, когда жил в Йолинсборге.

– Нет, я думаю, он был гораздо старше, – сказал он вслух.

– Кто? Эскиль пояснил.

– Ах, эти фантазии. Нет, если бы это был Йолин, наш брат, Мадс узнал бы его.

– Да, верно.

– Скажи мне вот что: что же ты обнаружил?

– Возможно, то же самое, что и твои прежние постояльцы, Мадс, все те, кто погиб или пропал без вести. Все они подошли к сокровищам слишком близко.

Йолинсборг уже возвышался над ними. Значит, Эскиль тоже напал на след. Суждено ли ему погибнуть?

От этой мысли у него мороз бежал по спине, и он невольно замедлил шаги. Идти дальше было просто неразумно.

– И где же они спрятаны? – с вызовом спросил Терье. Ему нужно было знать об этом! И ему вовсе не хотелось, чтобы ему напоминали о том, что сам он не в состоянии был осмыслить происходящее.

– Ты сам знаешь, что сокровища спрятаны в первоначальной крепости Йолина. В бумагах, что лежат под яблоками, тоже об этом сказано.

– Ну и что из этого?

– Но полное имя господина Йолина было Йолин Йолинсон.

Терье остановился. Его светло-серые глаза смотрели на Эскиля враждебно.

– Значит, он не был первым Йолином. Терье был жестоко обижен тем, что от него скрылась такая очевидная вещь.

– Дело здесь вовсе не в имени, – возразил он. – Его называли первым Йолином, потому что он был таким могущественным.

– А что, если это было не так? Вспомни, как там написано: «Господин Йолин… построил свой дом в безветренном месте». Разве это не говорит о том, что он сделал это сознательно – в противовес прежним условиям жизни?

Терье снова тронулся с места.

– И куда же ты собираешься направиться?

Терье Йолинсон был очень толковым по части хозяйства. Мышление же его было на редкость неразвитым.