Текст книги "Деснинские просторы (СИ)"

Автор книги: Константин Сычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 99 (всего у книги 117 страниц)

К концу правления Мстислава Карачевского стало модно ходить в церковь, крестить детей и венчаться. Все меньше людей продолжали поклоняться древним идолам.

Карачевскому князю удалось отделаться от татар так же, как и древним вятичам от хазар: с 1246 года удел платил в Орду «выход» мехами.

…Из многочисленного потомства Мстислава Михайловича выжили трое сыновей. Умирая в начале девяностых годов XIII века, князь Мстислав передал власть в уделе своему старшему сыну Святославу-Пантелею, завещая ему жить «тихо и дружественно» как с местной знатью, так и с соседями.

«Десница», № 5 от 04.02.2004 г.

ГИБЕЛЬ СВЯТОСЛАВА КАРАЧЕВСКОГО

Князь Святослав-Пантелей унаследовал Карачевское княжество уже в зрелом возрасте. Ему было почти пятьдесят лет. Как старший из трех братьев он сохранял верховную власть над всей землей, хотя другие братья получили каждый по уделу – Титу Мстиславовичу достался Козельск, а Адриану – Звенигород и Елец.

Покорный воле отца, князь Святослав начал править по-старому: не вмешивался в дела соседей, прислушивался к советам знатных людей, ладил с братьями, которые регулярно отсылали в Карачев положенную им пушную дань. В свою очередь, князь Святослав-Пантелей отсылал меха в Брянск, который еще оставался центром Черниговского княжества, а уже оттуда дань отправлялась в Золотую Орду.

Так бы тихо и мирно жил новый карачевский князь, если бы не неожиданное добровольное отречение от власти и уход в монастырь брянского князя Олега Романовича. Это случилось в сентябре 1294 года. В Брянск на княжение пригласили зятя Романа Старого – Александра Глебовича Смоленского. Последний использовал свою власть, чтобы бороться за Смоленск. Наконец князю Александру удалось добиться своей цели: в 1297 году он легко, без сражения, взял город и объявил себя великим смоленским князем.

Святослав-Пантелей Карачевский надеялся, что на этот раз на брянский «стол» пригласят именно его. Но этого не случилось. Александр Смоленский прислал вместо себя в Брянск своего сына Василия.

Князь Василий с первых же дней своего правления столкнулся с большими трудностями. «Лучшие люди» Брянска не особенно обрадовались, когда увидели нового князя, окруженного большой свитой из смоленских друзей. Василий попытался привлечь на свою сторону городское вече, богатых торговцев, купцов, ремесленников. Это еще больше озлобило знать. Одна из недовольных группировок тайно вступила в переговоры с дядей князя Василия – Святославом Глебовичем, обещая отдать ему Брянск. Другая группировка «лучших людей» Брянска направилась в Карачев, чтобы привлечь к заговору Святослава-Пантелея. Карачевский князь впал в соблазн и поддался на уговоры. Князья долго готовились к совместному походу на Брянск, но решились на это лишь к осени 1309 года. Они со своими дружинами подошли к Брянску и хитростью проникли в город. Князь Василий Брянский с трудом сумел бежать из города и отправился в Орду с жалобой на своего дядю.

Святослав Глебович немедленно объявил себя брянским князем, а заключивший с ним союз Святослав-Пантелей с богатыми дарами вернулся в Карачев.

В Золотой Орде в это время правил хан Тохтэ. Милостиво приняв своего данника Василия Брянского, он вступился за него и послал с ним на Брянск большой конный отряд.

2 апреля 1310 года Василий подошел к стенам города и разгромил малочисленное войско князя Святослава Глебовича. Узурпатор погиб в сражении. Въехавший в Брянск победителем Василий вскоре повел войска на Карачев.

Через некоторое время и князь Святослав-Пантелей разделил судьбу своего союзника. Его не поддержали ни простые карачевцы, ни знать. Окруженные в поле за городом карачевский князь и его дружинники были хладнокровно расстреляны татарскими лучниками.

Сам Карачев не пострадал. Бояре собрали богатые дары и откупились от татар, а Василий Брянский, благодарный карачевской знати, предоставил ей возможность самой разбираться в уделе. После ухода золотоордынского воинства карачевская знать провозгласила своим князем единственного сына покойного Святослава-Пантелея – Василия.

«Десница», № 13 от 31.03.2004 г.

ГДЕ БОГАТСТВО, ТАМ И ВЛАСТЬ

Василий Пантелеевич Карачевский, занявший княжеский «стол» после гибели отца, оказался властным, самоуверенным и еще более суровым, чем князь Святослав-Пантелей. Сорокалетний князь сумел добиться от уделов полного подчинения Карачеву, хотя управлять обширным княжеством было непросто. В Козельском и Звенигородском уделах сидели на княжении его дядьки – Тит и Адриан Мстиславовичи. Они были намного моложе своего племянника: на склоне лет их отец, вдовый князь Мстислав, женился вторично. И вот молодые князья выросли, возмужали и попытались воспользоваться своим положением. Они хорошо помнили старые порядки, когда власть в стольном городе переходила от старшего брата к младшему, а сыновья первого оставались ни с чем.

Но времена уже были другие! Василий Карачевский был человеком нового времени и власть своим родственникам отдавать не собирался. Сосредоточив в своих руках всю пушную дань, он почувствовал себя достаточно сильным и свободным. Там, где богатство, там и власть! Постепенно он стал требовать с вассальных уделов все больше дани. Это не понравилось его дядькам! Князья Тит и Адриан, посоветовавшись, решили не выполнять требований князя Василия. Дело закончилось трагически. 23 июля 1339 года разгневанный князь Василий прибыл в Козельск и, узнав, что зачинщиком всего был князь Адриан, прилюдно зарубил своего дядю мечом!

Князь Василий, запугав свою родню, вернулся в Карачев, надеясь заняться дальнейшим укреплением княжества и власти. Однако судьба распорядилась иначе. Василий скончался где-то в начале 40-х годов XIV века, не оставив потомства. Все земли Карачевского княжества перешли в руки князя Тита Мстиславовича и его потомков.

Князь Тит в Карачев не поехал, а отдал город и удел своему сыну Святославу. Звенигород и Елец получил другой его сын – Иван. Произошел фактический распад Карачевского княжества на уделы. Его центром теперь стал Козельск.

К концу правления Тита Карачевское княжество окончательно развалилось. А вскоре Козельский удел вошел в состав Московского, а Звенигородский и Елецкий уделы – Рязанского княжеств. Недолго продержался и Карачев. Как известно, Святослав Титович был женат на дочери великого князя литовского Феодоре. Литовцы считали его удел своим, вассальным, и когда князь Святослав умер, они стали хозяйничать в Карачеве. В конце концов, литовцы стали притеснять русских и навязывать им католичество, и последний карачевский князь Михаил ушел на службу к великому князю московскому. В ответ на это войска великого князя литовского Витовта заняли в 1408 году все карачевские земли. Так прекратило свое существование Карачевское княжество, а потомки его правителей стали служилой знатью при великих московских князьях.

«Десница», № 20 от 19.05.2004 г.

СЕВСКОЕ «ДЕЛО»

В полночь 14 июня 1774 года жители провинциального центра – города Севска – проснулись от громких криков и треска пожарища: ярко пылало деревянное здание провинциальной канцелярии. Сам воевода Пустошкин выскочил на улицу и, едва успев набросить на себя верхнюю одежду, оседлав коня, помчался руководить пожаротушением. А здешняя пожарная команда уже была на месте!

Пожарники выстроились в цепочку и быстро передавали ведра с водой своим, стоявшим впереди, товарищам. Последние, ближайшие к пламени, выплескивали воду на горевший сруб. Но пламя подавить не удавалось…

– Ужо деньги, казну выносите! – заорал воевода. – Казна же уся во избе осталася! Да бумаги, бумаги государевы такоже упасайте!

– Сего не боися, воевода поштенный! – буркнул цирюльник пожарников Дмитрий Коновалов, стоявший в самом конце цепочки. – Усе ужо вынесли! Да бумаги, да казну усю такоже!

– Ох, тады слава Господу! – перекрестился воевода. – Не жалко избу сию, но за казну да бумаги страшуся! Не простит мне государыня утрату таковую!

В самом деле, уже через час от канцелярии остались лишь обугленные головешки: кровля избы с треском и грохотом обрушилась, осыпав незадачливых пожарников и толпу зевак целой тучей черной пыли и горячих искр.

– Тащите же бумаги да мешки со казною, дети мои! – скомандовал севский воевода, вытирая пухлой багровой ладонью пот со лба и тряся своей пышной окладистой бородой. – Ладно, хочь тако обошлося!

16 июня севская канцелярия донесла в столицу Сенату о случившемся пожаре и о счастливом спасении архива с делами и казенных денег. Но когда провинциальный казначей, приехавший через три дня после происшествия из Киева, вскрыл мешки и проверил наличие денег, севский воевода впал в уныние. Из общей суммы в 104034 рубля исчезло 42572 рубля! В то время это были огромные деньги! Достаточно сказать, что тогда за 500 рублей можно было купить небольшое поместье!

Обескураженный воевода Пустошкин дал приказ начать следствие и доложил о пропаже денег в Белгород, в губернскую канцелярию.

Провинциальное следствие, тщательно изучив обстоятельства дела, установило, что казенные деньги хранились в деревянном доме канцелярии под караулом сержанта Игнатьева и роты солдат. Как раз перед инцидентом в казну поступила пачка ассигнаций на 25025 рублей из брянской воеводской канцелярии. Брянск в ту пору был в составе Севского уезда и подчинялся севскому воеводе. Пожар, как констатировало следствие, был затеян некими злоумышленниками для хищения денег.

На другой день после пожара цирюльник штатной команды Дмитрий Коновалов принес на квартиру своего товарища, премьер-майора Марка Лосева, пачку ассигнаций, но, поскольку его друга дома не оказалось, продал эту пачку его крепостному Федорову за весьма скромную сумму. Когда же барин вернулся домой, крепостной Федоров показал ему пачку денег, ожидая похвалы. Но напуганный Лосев не только не поблагодарил своего человека, но накричал на него и сдал «опасные деньги» уже на следующий день чиновникам воеводы.

По заключению следствия, это и была брянская пачка на 25025 рублей, но на ней не было прежних обертки и печати, не хватало 13025 рублей.

Власти немедленно арестовали Коновалова, крепостного Федорова и после допроса «со пристрастием» Коновалов сознался в поджоге и воровстве, но, давая «разнообразные показания», сильно запутал следствие.

По соучастию «в воровстве денег и знании о том» были арестованы севские мещане Шкотов с женой, Полунин и купец Донской. Последний получил от Полунина 500 рублей еще до суда и властям не донес.

Долгое следствие вызвало недовольство губернских властей, и белгородский губернатор Свистунов распорядился передать дело в губернскую канцелярию.

Туда же, в Белгород, были отправлены в колодках и все злоумышленники.

В 1775 году Белгородская губернская канцелярия доносила в Петербург в Сенат, что выявила разницу, связанную с похищением, определила проведение «расспросов с пристрастием» и требовала разрешения на проведение пыток при умалчивании подозреваемыми истины.

Сенат, в свою очередь, указом от 6 июля 1775 года предписал белгородскому губернатору Свистунову дать канцелярии скорейшую резолюцию, «стараясь сколько можно, чтобы невинные к напрасному истязанию подвергнуты не были».

Однако лицемерная гуманность Сената не облегчила участи подследственных: избитые до полусмерти «злодеи» Шкотовы и Полунин едва могли говорить на суде. Так и не удалось ни следствиям, ни судам установить, куда девались деньги в сумме свыше 21 тысячи рублей.

Судебное расследование тянулось вплоть до 1784 года, к тому времени уже умерли цирюльник Коновалов (в тюрьме) и премьер-майор М.Лосев (в своем поместье), а крепостной Федоров все еще сидел в заключении.

Наконец, уже теперь орловская уголовная палата, куда передали дело, определила:

1.Взыскать с наследников умершего Лосева 8072 рубля с копейками, поскольку он был воеводским товарищем умершего Коновалова. Взыскать с купца Донского 500 рублей. А остальную сумму в 13025 рублей – взыскать с воеводы Пустошкина за то, что неправильно хранили деньги «в деревянных покоях и плохом карауле».

2.Бывших штатных солдат и сержанта Игнатьева, которого разжаловать в солдаты, за «нестроение» отослать в Белгородский батальон, а участников воровства мещан Шкотова и Полунина отослать без наказания на работу в Херсон. Жену Шкотова – сослать на жительство в Сибирь.

Таким образом, виновниками оказались искренне во всем признавшиеся на судах и следствиях севские мещане, так и не сумевшие «поживиться» казенными деньгами.

Наследники же М.Лосева, возмущенные несправедливостью – ведь их отец способствовал возвращению части денег и выявлению виновников – обратились с жалобой в Сенат.

И лишь 18 июня 1789 года Сенат после долгой волокиты предписал «наместническому правлению отменить взыскание с наследников Лосева».

«Десница», № 29 от 16.07.2008 г.

Р А С П Р А В А П О – Б Р Я Н С К И

Дикий, нечеловеческий вопль прорезал тишину осенней ночи. Караульный капрал Игнатий Колосьев, сидевший на завалинке со своим закадычным другом, резво подскочил и выбежал на площадь. – Пошли прочь, псы поганые! – закричал он. – Вот ужо на миг отойтить не мочно!

Он вытащил из-за пояса толстую дубину и быстро пошел вперед.

Собаки, целая стая, видя приближающегося к ним стража, неохотно отбежали в сторону и, оскалив зубы, стали яростно лаять.

– Ужо погодите, твари премерзкие! – буркнул Игнатий, снимая с плеча длинноствольное ружье. – Тако слово чоловечие не разумеете!

Однако стрелять не пришлось. Хитрые животные, чуя беду, не стали дожидаться большего: с визгом они помчались вперед и скоро исчезли в сырой прохладной мгле.

– Ну, что аще? Даже тако тобе неймется! – сказал со злобой, подойдя к охраняемой преступнице, страж Игнатий. – Даже псов вонющих и тоих зацепила!

Преступница, вернее ее голова, торчавшая из земли, не сказала ни слова: ее глаза, еще час тому назад светившиеся нездоровым огнем, потухли, покусанное собаками окровавленное лицо скривилось и лишь опухшие багровые губы все еще шевелились, выказывая признаки жизни в теле несчастной женщины.

– Живу покамест, – сплюнул куском пережеванного табака рассерженный Игнатий. – Вот ужо силища каковая: месяц цельный во землице сиживает да горюшка не ведает! Коя ужо бы подавно душу Богу отдала, а оная усе не сбирается!

Охранник, измученный стоянием у позорного места, ошибался: несчастная преступница умирала…Ее губы еще шевелились, произнося какие-то неясные звуки, но по лицу пробегали судороги, свидетельствовавшие об ужасных муках, испытываемых крестьянской жонкой Ефросиньей. Она уже не видела своего охранника: перед ее глазами стояли огненные круги и вместе с пульсирующей во всем теле болью она грезила, переживая всю свою прежнюю жизнь.

Вот она, молодая, красивая девица, сидит за столом рядом с женихом – брянским сапожником Семеном. Как не радоваться молодице: ведь ее, крестьянку, взял в жены в сам город Брянск не кто-нибудь, но зажиточный ремесленник, имевший свой отдельный, большой дом!

Вспомнилось красивое лицо молодого Семена: густые пшеничные усы, аккуратная, остриженная бородка, синие, как небо ранней осенью, глаза. – Не обижу тобя, голубица сладкая, – шепчет жених в уши смущенной, раскрасневшейся девице, – тако вовек тобя на руках носить стану!

– Где тама носить! – мелькнула мысль, и яркие краски померкли. Перед лицом умиравшей промелькнуло злое, пьяное лицо Семена. Не прошло и двух лет их совместной жизни, как он стал беспробудно пить, довольно быстро забыл свои клятвы и обещания, данные им невесте на свадьбе и, в конце концов, дошел до рукоприкладства. Бедная женщина не знала, как от него спасаться. Она не раз убегала из брянского дома молодого мужа к себе в деревню. Однако оттуда ее неизменно возвращали назад. – Нетути пути у тобя нынче никуды, окромя дома мужа свово! – говорил Ефросинье разгневанный ее поведением отец.

В ту ночь в начале августа 1730 года Семен был особенно жесток. Ворвавшись в избу, он крушил на своем пути все. – Аще тута ты, сука постылая! – орал он, разбрасывая по всей светлице глиняные тарелки, кувшины, деревянные ложки. – Вот ужо щаса, яловица премерзкая, за усе тобе задам! Такоже по безочадию твому покараю!

Все терпела жалкая Ефросинья: и побои, и ругань, и прилюдное унижение. Но вот попреков за бесплодие не снесла! – Ах, ты, нелюдь! – взвизгнула в отчаянии она. – Тако ты меня во страмоте таковой попрекаешь?! Ужо собя за дрын твой опавший хули!

И она, схватив обеими руками древко ухвата, с силой ударила его железным навершием мужа.

– Ах, ты, сука! – дико заорал тот. – Ну, ужо погоди!

Однако Ефросинья, разъяренная до последней степени, не дала ему возможности придти в себя. – Крак!! – ухват с силой опустился на голову пьяницы Семена. Еще удар – и незадачливый муж с хрипом и грохотом рухнул на некрашеный деревянный пол, обливаясь кровью.

– Ох, что же я наделала?! – вздохнула, приходя в себя и бросая ухват на пол, Ефросинья. Она выбежала во двор и громко закричала: – Ох, соседи, соседи милаи, ужо бегите сюды! Я супруга свово нещастного до смерти убила!

Соседи, ранее с радостью вслушивавшиеся в скандальные крики, доносившиеся из дома злополучного сапожника Семена и даже не пытавшиеся как-то помочь его несчастной жене, теперь сбежались со всех концов, как мухи на кровь.

Никто не сочувствовал невольной убийце. К воеводе немедленно послали вестника со сведениями о случившемся. Из соседнего околотка прибыли мать и отец покойного, его брат и незамужняя сестра. Покойника вымыли, обрядили в погребальные одежды, положили в гроб. Послали за священником.

Окаменевшую, потерянную Ефросинью увели в городскую тюрьму присланные воеводой солдаты.

20 августа в судебном присутствии воеводского управления состоялся суд, продолжавшийся не более часа. После того как местный судебный писарь зачитал пространный доклад о преступлении «крестьянской жонки Ефросиньи», судья, он же подполковник Василий Камышин, задал ей вопрос: – Пошто зло таковое содеяла, да како рука твоя на сие поднялася?

– Сего не помню, батюшка, – ответила, трясясь от страха, преступница. – Ужо не разумела я, чаго творила! Тако бивал меня супруг день кажный да пияный слова непотребные по мне говаривал! Ужо не стерпела я да собя не помнила! Прости меня, чоловек государев да судия праведный!

В зале суда сидели все соседи убийцы, а также близкие родственники покойного Семена. Последние слова Ефросиньи вызвали у них ярость. – Смерть тобе, подлая! – кричали одни. – Да псам, псам ея надобно бросить! – вопили другие.

– Эй, вы, тихо, скоты презренные! – ударил кулаком по столу судья. – Тута вам приговор государев, добр да справедлив: «Ужо закопать злодейку сию Ефросинью в землю на площади Красной по главу самую, во окоп со руками повязанными»! Пущай же тако, до смерти самой сиживает!

– Слава! Слава суду государеву праведному! – закричали едва ли не хором все присутствовавшие в зале, искренне радуясь.

Все это вспоминала несчастная Ефросинья, мучаясь и обливаясь слезами: вот уже прошел месяц как она, окаменев, стояла в холодной земляной яме, умоляя Господа дать ей скорее спасительную смерть. Но смерть все не шла. Лишь с каждым рассветом наступали новые муки: мимо нее проходили брянцы и, осыпая бранью преступницу, плевали ей в лицо, весело смеялись, радуясь ее страданиям, и пытались ударить ее по голове камнем или палкой. Но стражники, стоявшие у головы осужденной круглые сутки, не допускали к ней горожан слишком близко. А это было непросто! Приходилось в дневное время выставлять на охрану целый отряд. Лишь ночью убийцу охранял только один стражник. Но и здесь была опасность – бродячие собаки…

Вот почему капрал Игнатий был особенно озлоблен в этот мрачный день 22 сентября: ему просто надоело отгонять от головы преступницы сбежавшихся со всех сторон собак. А когда те, наконец, разошлись по сторонам, ему не удалось спокойно посидеть с приятелем за углом после выпитого стакана сивухи.

– У, сука, – бурчал караульный, отдых которого был так неожиданно прерван, – такоже нетути покою от тобя нисколечки!

Неожиданно Ефросинья подняла голову и что-то прошептала. Тут же ее лицо скривилось, дернулось и окаменело.

– Никак преставилась?! – с радостью выкрикнул капрал Игнатий. – Господи, слава Тобе, наконец-то!

Наутро в воеводской канцелярии подьячий Степан Лаврентьев писал под диктовку донесение караульного. «Сего 1730 года, августа 21-го дня, в Брянске на площади вкопана была в землю крестьянская жонка Ефросинья за убивство до смерти мужа ея. И сего, сентября 22-го дня, оная жонка, вкопанная в землю, умре…» Подьячий Степан ухмыльнулся, посыпал надпись песком, стряхнул его и, аккуратно держа в руке донесение, вошел в комнату воеводы. Вскоре оттуда донесся громкий хохот, а затем подьячий вернулся назад с бумагой, в углу которой было написано: «Отдать к повытью и сообщить к делу, а показанную умершую жонку, вынув из окопу, похоронить и в колодничьем списку под именем ея отметить и в Севск в провинциальную канцелярию о том рапортовать. Подполковник Василий Камышин. Приписал Андрей Богданов».

Так, документ за № 804 от 22 сентября 1730 года отправился в уездный Севск, где был одобрен и похоронен в прочих деловых бумагах.

«Десница», № 30 от 30.07.2008 г.

БРЯНЦЫ НА КУЛИКОВОМ ПОЛЕ

Августовским утром 1380 года из брянской крепости выехали верхом на конях два князя – братья Дмитрий Ольгердович Брянский и Андрей Ольгердович Полоцкий со своими преданными боярами. Маленький отряд направлялся в сторону Десны, где раскинулись шатры их двухтысячного войска. С крепостной стены прозвучал призывный сигнал боевого рожка, разбудивший палаточный городок, который сразу же пришел в движение. Возле городских стен стояли одетые в лучшие одежды брянцы: женщины махали платками, мужчины кричали здравицу князьям, а старики молча вглядывались в даль.

Многие горожане лили слезы, предвкушая тяжелые потери, возможную гибель воинов и самого князя: Дмитрию Ольгердовичу все никак не удавалось прочно осесть в Брянске. Два года тому назад он был изгнан из этого города великим князем литовским Ягайло и отсиживался в Трубчевске. В 1379 году во время похода на Литву московские полки, в составе которых пребывал и родной брат брянского князя Андрей Ольгердович со своей дружиной, осадили Трубчевск и, прислушавшись к совету брата, Дмитрий Ольгердович сдал город московскому войску, а сам, как и его брат Андрей, перешел на службу к великому князю Дмитрию Ивановичу Московскому. Последний высоко оценил этот поступок брянского князя и дал ему в «кормление» Переяславль.

Великий князь литовский Ягайло был очень этим встревожен. Опасаясь массового перехода своих вассалов на сторону Москвы, он возвратил Дмитрию Ольгердовичу Брянск.

Но брянский князь, вернувшись в свой удел, не забыл «почету и ласки» Дмитрия Московского, и когда возникла угроза московской Руси от татар, он, как настоящий друг, пошел на помощь своему покровителю.

А все началось с трогательного письма его брата Андрея Полоцкого, приведенного в летописи, которое было прислано с тайным гонцом в Брянск.

– Как ты знаешь, брат, – писал князь Андрей, – наш отец Ольгерд оттолкнул нас от себя и возненавидел за то, что приняли веру православную, поэтому Бог принял нас, как отец и создатель, так останемся же вечно в святой вере и пойдем на помощь великому князю Дмитрию и всему христианскому народу против поганого царя Мамая.

Дмитрий Брянский, прочитав послание, «умилился со слезами» и дал ответ: – Готов на деле, брат, идти с тобой со своим войском, которое я собрал на дунайских татар, а дорога наша лежит на север к Дону и пойдем до великого князя Дмитрия.

Так, брянское войско, включив в свои ряды полоцкие рати Андрея Ольгердовича, пошло на великий подвиг – на смертный бой с полчищами Золотой (Кыпчакской) Орды вместе с великим московским князем Дмитрием, осмелившимся бросить вызов всесильному Мамаю.

Брянское войско шло сначала на запад, по Большой Смоленской дороге, а затем повернуло на юг – в сторону рязанских земель. Почти в то же время из Москвы по Коломенской дороге двинулись войска Дмитрия Ивановича Московского.

В начале сентября в местечке Березуй «за 23 поприща от Дона» с московской ратью соединились брянский и полоцкий полки. Общая численность московского войска достигла сорока тысяч человек!

Сбор такой рати был делом нелегким! Достаточно сказать, что великий князь московский был вынужден даже снимать вооруженную охрану с монастырей! Так, в войско были призваны дружинники его вассала, Романа Михайловича Молодого, владевшего Брянском до захвата города Литвой в 1363 году – братья-бояре Пересвет и Ослябя, охранявшие в Радонеже монастырь Св.Троицы. Сам игумен Сергий благословил их на подвиг!

В ночь на 8 сентября 1380 года объединенное войско многих князей переправилось через Дон и расположилось на Куликовом поле. Здесь великий князь Дмитрий Иванович осуществил общее построение. Впереди стоял Сторожевой полк, который должен был провести разведку боем. За ним расположился Передовой полк во главе с московским воеводой Семеном Меликом, составленный из простонародья, так называемая «сермяжная рать», не имевшая ни железных кольчуг, ни броневых панцирей, поскольку средств на их приобретение у вчерашних пахарей не было.

Однако Дмитрий Московский, не желая посылать на убой «чермной люд», включил туда несколько дружин под водительством князей Друцких и московского воеводы Микулы Васильевича.

Командование полком Правой Руки было поручено князьям Андрею Ростовскому и Андрею Стародубскому, но фактически ход сражения контролировался московским воеводой Федором Грунком.

Полк Левой Руки возглавили князья Федор и Иван Белозерские, Василий Ярославский и Федор Моложский.

Управление всем войском и Большим полком великий князь Дмитрий Иванович оставил за собой, взяв в помощники воевод Михаила Бренка, Ивана Квашню и князя Ивана Смоленского.

В резерве Большого полка стояли дружины Дмитрия Ольгердовича Брянского и Андрея Ольгердовича Полоцкого.

Главный же резерв – Засадный полк – расположился в дубовой роще, неподалеку от места битвы. Им руководили двоюродный брат великого московского князя Владимир Андреевич Серпуховский и воевода-князь Дмитрий Боброк-Волынский. В состав полка входили дружины бывшего брянского князя Романа Молодого и Василия Кашинского, внука брянского князя Дмитрия Красивого (умершего в 1352 году).

В шестом часу утра 8 сентября объединенное русское войско столкнулось лицом к лицу с подошедшими войсками Мамая.

Как только рассеялся туман, перед глазами русских воинов предстали несметные полчища «всех стран и народов». Кого здесь только не было! Даже наемники-генуэзцы прибыли сюда поживиться «русским добром»!

Битва началась, когда передовые конные силы татар, ведомые мурзой Темир-беем, ринулись на Сторожевой полк. Этот страшный, широкоплечий, «со зверским ликом» татарский мурза-богатырь рассчитывал напугать русских. Но его успех был недолгим. В беспощадной бойне полегли все воины Сторожевого полка, но и татары понесли большие потери. «Испил свою чашу смертную» и Темир-бей, обрушившийся с воодушевленными первой победой татарами на Передовой полк. Здесь ему навстречу бросился вскочивший на коня брянский боярин Пересвет. Оба соперника, пронзив друг друга копьями, рухнули мертвыми на окровавленную землю.

Когда же Мамаево войско «вгрызлось» в Большой полк и начало его сокрушать, в бой вступили резервные дружины брянского князя Дмитрия Ольгердовича и его брата Андрея. Их воины остановили врага и вынудили его повернуть на правый фланг. Спасая положение, хитроумные татары попытались совершить обходный маневр.

Но в критический момент, когда враги уже выходили в тыл русского войска, из засады, им в спину, стремительной лавиной обрушились конники Засадного полка Владимира Андреевича Серпуховского и Романа Михайловича Молодого. Самоуверенные, не привыкшие к поражениям ордынцы, попали в капкан. В «злой сече», в которой с обеих сторон погибло множество воинов и военачальников, русские разгромили врага. Татарская армия дрогнула и побежала. Господство Кыпчакской Орды пошатнулось.

И в общем подвиге русских значительную роль сыграли наши соотечественники – брянские воины.

«Десница», № 42 от 15.10.2008 г.

ШВЕДСКАЯ «КОНФУЗИЯ» ПОД СТАРОДУБОМ

Жарким не по погоде оказался конец сентября 1708 года в Стародубе. Город гудел от возбуждения: сюда шли полчища непобедимого шведского полководца короля Карла XII!      Стародубский полковник Скоропадский, поставленный в 1706 году гетманом Украины Мазепой, делал все возможное, чтобы предотвратить распространение «смуты да слухов вредоносных», но горожане узнавали обо всем. Совсем закрыть город для въезда стародубские власти не могли, и вот то ли от приезжавших с товарами купцов, то ли от бежавших с окраины Малороссии крестьян, то ли от монахов-странников слухи ежедневно, если не ежечасно, беспокоили и без того напуганных горожан.

Особенно горячо обсуждались сведения о жестокостях и зверствах северных захватчиков. Очевидцы рассказывали, что Карл XII издал специальный указ, по которому войска должны были жестоко расправляться со всеми, кто бы ни встретился на их пути, не щадя ни стариков, ни женщин, ни даже младенцев!

Шведы также беспощадно расправлялись с попавшими к ним в плен русскими воинами: сразу же их убивали. В свою же очередь, русские военачальники скрупулезно соблюдали «кодекс чести» европейского воина и относились к пленным не только терпимо, но «с теплотою душевною».

Все это возмущало горожан. А вот, когда местные стародубские власти неожиданно приняли решение вывезти из города своих жен и детей, горожане взбунтовались! Загудели колокола всех городских церквей, толпы возбужденных людей устремились к полковой церкви, требуя от властей «ответу».

Сам полковник Скоропадский, окруженный вооруженной свитой, был вынужден выйти к стародубцам и разъяснить им происходившее. Одетый в богатый польский кунтуш, сверкавший серебряными пуговицами и галунами, в меховой, обшитой черной куницей шапке, с полковничьей булавой в правой руке, Скоропадский поднялся на установленную по такому случаю трибуну и, откашлявшись, произнес краткую речь, в которой попытался оправдать поведение стародубских богачей. Но горожане его не поддержали.

– Ужо безо жонок не будут крепко сидети! – кричали одни.

– Али вороги тута, но не начальство?! – вторили другие. – Ужели свеям ненавистным град отдать хотите?!

– Такоже предателей усих избивать станем! – вопили третьи. – Аще до пор сих победы никоей нетути! Знамо, землицу нашу не бережете!

Скоропадский, видя, что его слова не успокоили народ, лихорадочно думал, как найти общую, объединяющую всех идею. Последние слова горожан подсказали ему, что нужно сказать. Подняв руку с полковничьей булавой, он призвал толпу к молчанию.