Текст книги "Деснинские просторы (СИ)"

Автор книги: Константин Сычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 117 страниц)

19. И.П.Уборевич – с 1925 по 1928 годы – командующий Северо-Кавказским военным округом, с 1928 по 1931 годы – командующий МВО, с 1931 года – командующий Белорусским военным округом, в 1930 – 1931 годах – заместитель председателя РВС СССР, начальник вооружений РККА.

20. А.И.Корк – в 1921 – 1935 годах – помощник командующего вооруженными силами Украины и Крыма, а затем последовательно командовал рядом военных округов: Белорусским, Ленинградским, МВО.

21. И.С.Уншлихт – 1921 – 1923 годы – заместитель председателя ВЧК, в 1923 – 1925 годах – начальник снабжения РККА, в 1925 – 1930 годах – заместитель наркома по военным и морским делам, в 1930 – 1935 годах – заместитель председателя ВСНХ.

22. И.Э. Якир – в 1924 – 1925 годах – начальник Главного Управления военно-учебных заведений РККА. В 1925 – 1937 годах – командующий войсками Киевского военного округа.

23. Я.А.Берзин – в 1925 – 1927 годах – посол СССР в Великобритании.

24. См. Ю.Л.Дьяков, с.12;

25. См. там же, сс. 64 – 67;

26. См. там же, с. 13;

27. Там же, с.15;

28. См. там же, сс. 84 – 90;

29.См. там же, с.17;

30. Там же, с.16;

31. См. там же;

32. См. там же;

33. См. там же, сс. 71 – 76;

34. «Люфтваффе» (нем.) – Военно-воздушные силы.

35.См. Ю.Л.Дьяков, сс. 173 – 176;

36. См. Там же, сс. 177 – 182;

37. См. Там же, с.20;

38. См. Там же, с. 101;

39. См. Там же, с.19;

40. См. Там же, с.20;

41. Там же, с.23;

42. См. там же, сс. 314 – 315;

43. Там же, с.25;

44. Там же, с.21.

1997 г.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ КАРАЧЕВА И СУДЬБА КАРАЧЕСКОГО УДЕЛА

Традиционно считается, что название небольшого города Карачева, районного центра Брянской области, произошло от тюркских слов «кара чев», переводящихся якобы как «черный лес». Но летописное название города – Корачев (1) – и должно было произноситься с ударением на первом слоге. Об этом же свидетельствует и речь коренных старожилов современного городка.

И, тем не менее, название города имеет явно тюркское происхождение. Но какой тюркский народ был причастен к этому? Историки и краеведы, знатоки истории Орловской губернии еще до революции рассматривали эту проблему и находили более приемлемый вариант, чем рассмотренный выше. Т.А. Мартемьянов с уверенностью утверждал, что слово «карачев» хазарского происхождения (2). Анализ некоторых, дошедших до нас слов из хазарского языка, позволяет согласиться с этим. Наиболее удобным применительно к Карачеву является хазарское слово «корачи», означающее «приближенный», «поверенный», «наместник», «представитель власти».

Если учитывать, что согласно «Повести временных лет» ряд восточнославянских племен, включая вятичей, на земле которых и располагался Карачев, платили дань хазарам, то термин «корачев» приобретает новый смысл – «город корачи», «ставка сборщика дани». Под 859 г. в летописи сообщается: «А козари имаху на полянех, и на северех, и на вятичех, имаху по беле и веверице от дыма» (3).

Летописи фиксируют и факт уплаты дани хазарам в IX веке. Согласно «Повести временных лет», когда киевский князь Святослав Игоревич во время похода на Оку и Волгу в 964 г. встретил в лесах вятичей и спросил их, кому они платят дань, те ответили: «Козаром по щелягу от рала даем», то есть дань к тому времени уже равнялась серебряной монете. В 965 г. Святослав, по сообщению той же летописи, разгромил хазарское государство (4). Судя по дальнейшей кровопролитной борьбе и длительной эпохе покорения киевскими князьями и их потомками вятичских земель, славяне восприняли перемены враждебно. Некоторые пункты сбора хазарской дани, вероятно, использовались киевскими князьями либо по прямому назначению, либо как укрепленные городки. Можно предположить, что Карачев сохранил свое значение как пункт закрепления влияния Киева в вятичских землях.

Вначале Карачев являлся центром особого округа – Лесной земли. Ряд историков относят создание его к времени вхождения Карачева в состав Черниговского княжества в начале 60-х годов XI века (5). Однако, судя по летописным сведениям, Карачев в это время принадлежал Киеву. Когда в 1146-1147 гг. разгорелась междоусобная война, черниговский князь Изяслав Давыдович посылал своих людей в Карачев уговаривать горожан не принимать новгород-северского князя Святослава Олеговича. В свою очередь, и последний искал поддержки в Карачеве, но, не получив ее, разорил город (6).

Карачев продолжал оставаться киевским городом и в 1185 г., когда туда прибыл, как в свое владение, великий князь Святослав Всеволодович. Именно на обратном пути из Карачева, как сообщает летопись, он узнал о разгроме русских полков, ведомых известным по «Слову о полку Игореве» Игорем Святославовичем, половцами, и «залился слезами» (7). В этом же летописном сообщении Карачев называется вятичским городом.

Лишь в первой половине XIII в., накануне вторжения монголо-татар, когда Киев окончательно утратил свою централизующую функцию, Карачев вошел в состав Великого княжества Черниговского. На р. Калке в 1223 г. в битве с татарами погибли многие русские князья, в том числе черниговский и козельский. Новый черниговский князь Михаил Всеволодович объединил уделы погибших, не оставивших наследников князей, в единую волость – «Вятичскую землю», совпадавшую с местами проживания вятичских племен, с центром в Карачеве. А в 1246 г. эта земля была превращена в удельное княжество, когда Михаил Черниговский, отъезжая в Орду, распределил земли Черниговщины между своими сыновьями. Карачевский удел достался его сыну Мстиславу (8).

Судя по литовско-польским источникам (9), Карачевское княжество состояло из четырех крупных, порой не связанных между собой территориально, «концов»: карачевского, звенигородского, козельского и елецкого, и как незавидное досталось оно не самому старшему сыну Михаила. Да к тому же его еще надо было покорить. Правда, молодому князю Мстиславу в какой-то мере помогли татары, сокрушившие во время вторжения в 1238-1239 гг. на Русь многие воинственные вятичские роды. Да и последующие угрозы со стороны воинственных степняков способствовали консолидации земель княжества под властью Карачева, который от татар не пострадал. Первый карачевский князь Мстислав почти не общался со своими соседями и братьями, не участвовал в княжеских междоусобицах.

С 1246 г. удел платил Орде «выход» мехами, хотя и не напрямую, а через черниговского князя Андрея Всеволодовича, который после гибели старшего брата Михаила получил от татар ярлык на княжение (10). После 1261 г., когда черниговский «стол» перешел к Роману Михайловичу, и тот сделал Брянск «столицей» Черниговских земель, дань отвозилась туда. Только после установления в Брянске «смоленского» правления в 90-е годы XIII в. Карачев сносился с Ордой самостоятельно.

Из потомства Мстислава Карачевского выжили трое его сыновей – Святослав-Пантелей, Тит и Адриан (Андрей). Умирая в начале 1290-х годов, князь Мстислав передал власть старшему сыну Святославу-Пантелею. Между старшим сыном и двумя другими последовавшими сыновьями была существенная разница в возрасте. К моменту смерти отца Святославу-Пантелею было, видимо, около пятидесяти лет. Тит и Адриан (Андрей) действовали заодно в карачевской усобице 1339 года. А Тит Мстиславович даже упомянут в летописи под 1364 г., как участник сражения с татарами. Оба, видимо, родились от второго, позднего, брака Мстислава где-то незадолго до его смерти. По завещанию Мстислава братья Тит и Адриан (Андрей) получили: первый Козельский удел, а второй Звенигород и Елец.

Первые годы правления Святослава-Пантелея были спокойными, и братья между собой ладили. Но в 1309 г. Святослав Карачевский ввязался в заговор с князем Святославом Глебовичем Смоленским и недовольной брянским князем Василием боярской верхушкой. Совместно им удалось захватить Брянск и объявить брянским князем Святослава Смоленского. Василий Брянский сумел вовремя сбежать в Орду под защиту хана Тохтэ (11). Последний помог ему, и князь Василий Брянский с татарским войском подошел 2 апреля 1310 г. к Брянску, разгромил неподдержанного жителями Святослава Глебовича, который погиб в сражении, и занял свой город (12).

Позднее князь Василий повел татар и свою дружину на Карачев, и в результате этого похода князь Святослав-Пантелей был убит, а татары ушли в Орду. После их ухода карачевские бояре провозгласили своим князем единственного сына покойного князя Святослава-Пантелея – Василия. К моменту гибели отца Василию Пантелеевичу было уже не менее сорока лет. Он был старше по возрасту, чем его дяди – Тит и Адриан (Андрей), отношение которых к племяннику было весьма сложным и постепенно переросло в открытую вражду. К лету 1339 г. в Карачевском княжестве разгорелась усобица. Василий Пантелеевич, узнав, что зачинщиком ссоры был его дядя Адриан (Андрей), зарубил его прилюдно мечом 23 июля 1339 года в Козельске. Это злодеяние, потрясшее современников, отразилось в летописях (13).

Правление Василия Пантелеевича после случившегося продолжалось недолго: он скончался в начале 40-х годов XIV в., не оставив после себя потомства. Все земли Карачевского княжества перешли в руки Тита Мстиславовича и его потомков. Тит не поехал в Карачев, а отдал город и удел своему старшему сыну Святославу. Его сын Иван получил Звенигород и Елец. Произошел фактический распад Карачевского княжества на уделы. Даже номинально центром княжества теперь стал Козельск, где проживал глава семейства.

Тит Козельский вел активную внешнюю политику, был властным и воинственным правителем. Женив сына Ивана на дочери князя Олега Рязанского Агриппине, он вступил в союз с Рязанским княжеством. В 1364 г. Тит Мстиславович, помогая союзнику, участвовал в битве с татарами под Шишевским лесом, в которой был наголову разбит ордынский полководец Тагай (14). В 1377 г. старший сын князя Тита Святослав женился на Феодоре – дочери великого князя литовского Ольгерда.

К концу правления Тита Мстиславовича Карачевское княжество окончательно развалилось. Наследник Козельска Иван Титович даже не пытался удерживать Звенигородский удел – он вскоре отошел к Московскому княжеству. А сын Ивана от рязанской княжны Юрий, получив в удел Елец, подпал под влияние своего тестя – рязанского князя Олега. В 1395 г. Олег Рязанский вместе со своими союзниками, в числе которых были козельский и елецкий князья, ходили на Литву (15).

В 1401 г. козельский князь ходил вместе с рязанцами на Смоленск, добившись восстановления там власти князя Юрия Святославовича (16). Но уже к началу 1402 г. Юрий Иванович, унаследовавший после смерти отца Козельск, стал служить Москве, а Козельский удел вошел в состав Московского княжества и был отдан «в кормление» князю Владимиру Андреевичу Серпуховскому. Князь Юрий Козельский в 1408 г. был московским воеводой в Ржеве (17).

Женитьба князя Святослава Титовича на литовской княжне привела к усилению влияния Литвы на Карачевский удел. Теперь литовцы рассматривали всех потомков карачевских князей как своих родичей, обязанных служить Литве. И сын Святослава Титовича Мстислав, и его внук Иван Мстиславович, получивший в удел карачевский городок Хотетов, служили в литовском войске. После смерти Святослава Титовича и его жены Феодоры литовцы потребовали в качестве наследства Карачев.

К тому времени из карачевских князей в живых оставался лишь Михаил Иванович, сын Ивана Мстиславовича (18). Заняв в 1396 году Карачев, литовцы оставили ему лишь Хотетов. Михаил Хотетовский смирился с потерей родового гнезда и еще некоторое время служил в войске великого князя Литовского. Однако когда литовцы стали притеснять русских и насильственно навязывать им католичество, последний карачевский князь ушел в 1408 г. с группой знатных русских людей на службу московскому князю. В ответ на это войска великого князя литовского Витовта заняли в том же году все карачевские земли. При этом Карачев был объявлен владением самого Витовта (19).

Так распалось и прекратило свое существование Карачевское княжество, а потомки его князей стали служилой знатью великих московских князей – родоначальниками князей Болховских, Горчаковых, Елецких, Козельских, Мосальских, Перемышльских, Хотетовских (20).

Примечания

1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ), т. 28, с. 28;

2. Труды Орловской ученой архивной комиссии за 1904 и 1905 годы. Карачевский удел. Сборник. Орел. 1906;

3. Повесть временных лет. Т. 1. М.Л. 1950, с. 18;

4. Изборник. М. 1969, с. 48;

5. Труды Тульской археологической экспедиции. Верховские княжества XIII – сер. XVI вв. Тула. 1995, с. 27;

6. ПСРЛ. т. 2, сс. 336-338;

7. Там же;

8. Там же, т. 28, с. 215;

9. Kuczynsky S.M. Ziemie czernihowsko – siewierskie pod rzgdami Litwy. Warszava. 1960;

10. Карамзин Н.М. История государства Российского. тт. IV-VI. Тула. 1990. с. 42; Соловьев С.М. Соч. Кн. 2, т. 3-4. М. 1988, с. 185;

11. ПСРЛ. т. 10, с. 177;

12. Там же; ПСРЛ. т. 30, сс. 101-102; Соловьев С.М. Ук.соч., сс. 238-239;

13. ПСРЛ. т. 15, столбец 422;

14. ПСРЛ. т. 10, с. 233;

15. Труды Тульской археологической экспедиции, сс. 36, 38;

16. ПСРЛ. т. 11-12.сс. 185-186;

17. Труды Тульской археологической экспедиции, сс. 38, 39;

18. Труды Орловской ученой архивной комиссии.

19. Труды Тульской археологической экспедиции. с.39;

20. Труды Орловской ученой архивной комиссии.

Журнал «Вопросы истории», № 6, 2004 г.

НАЧАЛО ИСТФАКА ГЛАЗАМИ СТУДЕНТА ПЕРВОГО НАБОРА

Исторический факультет зародился в недрах факультета иностранных языков – самого именитого и укомплектованного наилучшими преподавательскими кадрами.

Известно, сколь низок уровень подготовки школьников по иностранным языкам в нашей стране! Эта «традиция», обусловленная отвратительной программно-методической системой, лишенной практической направленности, увы, сохраняется и по сей день!

Однако качество преподавания иностранных языков в Брянском пединституте резко контрастировало с тем, что подавалось в школе, поэтому поступившие на инъяз вчерашние школьники это сразу же чувствовали и либо испытывали значительные трудности, либо, наоборот, заряжались энергией и с охотой учились.

Так случилось и с нами, поступившими летом 1976 года на впервые созданное историческое отделение факультета иностранных языков. Не преувеличивая, скажу, что на это отделение тогда были приняты довольно эрудированные, начитанные, любившие историю студенты. Всего нас было тогда 50 человек.

В народе бытует такая обывательская мысль, что историки – это непременно люди, хватающие с неба звезды, имеющие интересную, полную развлечений жизнь, не знающие тяжелого труда и, естественно, получающие солидную заработную плату. В погоне за праздной, полной романтики и благополучия жизнью многие молодые люди, поддавшись обывательской молве, устремились на историческое отделение, создав ажиотаж и огромный конкурс.

К чести тогдашней приемной комиссии, на наше отделение поступило немного случайных людей, и в 1981 году историческое отделение окончили более 43 человек. В большинстве своем, наши ребята очень любили историческую науку, к учебе относились серьезно, однако все тяготы исходили в основном, от английского языка.

Дело в том, что факультет иностранных языков первоначально диктовал свою волю, и преподаванию истории уделялось меньше внимания. Большая загруженность филологическими дисциплинами в какой-то мере усложняла процесс обучения. Доходило, порой, до того, что наиболее трудолюбивые, усердные и педантичные студенты, строго выполняя указания преподавателей, не всегда имели время на подготовку к занятиям по историческим дисциплинам.

Не забуду, например, старосту нашего курса В.А.Гикова, который однажды даже прослезился, просидев за учебниками английского языка и не успев подготовиться к практическим занятиям по истории древнего мира.

Мучились таким же образом и ребята, изучавшие в школе немецкий язык: А.Ю.Атапин, Г.Я.Ушеров и другие.

Были же и такие, кто со скептицизмом относились к иностранному языку. Особенно беспечным и беззаботным был С.В.Платонов, который даже насмехался над прилежными товарищами. – Что вы мучаетесь? – говорил он, улыбаясь, Гикову и Ушерову. – Кому ваш английский нужен? Мы же все – невыездные! Лучше бы Брежнева почитали! – И, высунув язык, выпучив глаза, он декламировал переработанную им известную советскую песню

      – Нам Брежнев строить и жить помогает,

      Он нас, как друг, и зовет и ведет!

      И тот, кто с Брежневым вместе шагает,

      Тот никогда и нигде не пропадет!

Примером беззаботности и удали в ту пору в нашем институте являлся еще один студент нашего факультета, но чисто иностранного отделения, Ю.Г.Болтушный. Последнего трудно было отделить от студентов-историков, поскольку он проживал вместе с ними в общежитии, дружил с нами, принимал участие в общих застольях и даже загородных поездках.

Болтушный, оправдывая свою фамилию, был отчаянным балагуром, весельчаком и неутомимым гулякой. Рослый, красивый и веселый, он был симпатичен девушкам, легко входил с ними в контакт и почти всегда одерживал победы, меняя подруг едва ли не ежедневно. Его жизнелюбие, беззаботность и невероятная сексуальная мощь, о которой ходили легенды, вызывали невольное уважение. Георгич – так прозвали его на факультете. Влияние Георгича было настолько велико, что, порой, глядя на его беззаботную жизнь, прочие студенты начинали ему подражать, подленивались, «попивали винцо» и погуливали. Как правило, заканчивалось все это не всегда счастливо.

Так, еще на первом курсе один наш студент, приняв участие в попойке и пытаясь ни в чем не уступать Георгичу, попал в медвытрезвитель и едва не «вылетел» из института.

Был и еще один неприятный эпизод студенческой жизни, связанный с «веселостью» Георгича. Однажды студенты, проживавшие в общежитии, устроили вечернее застолье, в котором принимали участие почти все историки – обитатели общежития. Пришли туда и студенты-брянцы. Хорошо подвыпив, молодые люди вдоволь повеселились, а затем стали искать дополнительные источники развлечения.

На стене комнаты, где проживали А.Ю.Атапин, Ю.Д.Ковшуро и Ю.Г.Болтушный, висел портрет Л.И.Брежнева, унизанного орденами. Кто-то, будучи навеселе, подошел к изображению вождя и подрисовал ему усы. Я, увидев таковое, извлек из кармана авторучку и подрисовал выдающемуся политику бороду, а подружки Георгича – украсили портрет веснушками.

Так бы все и прошло, если бы не Георгич. Вместо того чтобы убрать испорченный портрет и «замять» случившееся, Юра взял его себе, отправился с ним на факультет и стал всем показывать. Дело завершилось скандалом. Каким-то образом о произошедшем узнали комсомольские руководители института, дело раздули до уровня «государственной измены», нашим студентам пришлось претерпеть немало неприятностей, и лишь благодаря тому, что Болтушный, привлеченный к ответственности вузовской инквизицией (многие из состава которой ныне – видные борцы против коммунизма и ненавистники Брежнева), никого из соучастников «изуродования портрета» не выдал и всю вину взял на себя, дело развития не получило. Самого Болтушного исключили из комсомола и, хотя временно оставили в числе студентов, он вскоре сам ушел на заочное отделение в смоленский вуз.

Надо сказать, что Георгич, несмотря на бьющую ключом энергию, был далеко не для всех примером. На факультете обучались и другие достаточно энергичные, решительные и по-своему обаятельные ребята.

Так, староста курса Гиков, несмотря на кажущиеся мягкотелость и чрезмерную доброту, был человеком сильным и самостоятельным. К Георгичу он относился снисходительно, в чем-то его уважал, но на беззаботные трюки, ему в подражание, никогда не шел. Гиков был очень умен и обходителен, частенько выручал попавших впросак товарищей. Не раз его советы позволяли исправлять довольно серьезные житейские ошибки. В контраст Георгичу он был спокоен, доброжелателен и практичен. Таковым же был и другой наш студент – Ковшуро, который не в пример горячему и энергичному Атапину, не заражался неуемной энергией своего соседа по койке – Георгича – и даже умел иногда словом охладить его пыл.

Особо хотелось бы отметить студента-историка нашего курса С.А. Кокотова. Он обладал, пожалуй, наибольшими достоинствами: был сдержан, деловит, умел и пошутить, и поспорить, но в крайности не впадал никогда. Хорошо атлетически сложенный, рослый, Сергей мог порой подкрепить свои слова и прочими, наиболее излюбленными народом, аргументами, словом, за себя постоять он умел! К Георгичу он относился с добродушным скептицизмом: улыбался, когда узнавал об очередных его приключениях, или даже посмеивался. Надо сказать, что он, как и Гиков, обладал хорошими властными и деловыми способностями. Так, однажды он помог мне в весьма неприятной истории.

Летом 1978 года мы, будучи студентами-третьекурсниками, поехали на археологическую практику в Новгород, приняв таким образом участие в крупнейшей археологической экспедиции, возглавляемой академиком В.Л.Яниным.

В первый же день приезда в древний город наши студенты не удержались и, поселившись в местной школе, устроили застолье. Нельзя сказать, что это была попойка, поскольку все были, в соответствии с брянскими привычками, «в норме», хотя многие захмелели не столько от напитков, сколько от дорожной усталости.

Буквально через час после того как пиршество завершилось в школу приехали студенты-москвичи, принимавшие участие в экспедиции. К сожалению, студенты МГУ и МГПИ повели себя в этот первый день не совсем дружественно, можно сказать, грубо и заносчиво, и каким-то образом случилась драка. Закончилась она не в пользу москвичей, и последние отправились к руководству экспедиции с жалобами.

В центре событий оказался я, поскольку в процессе потасовки уронил очки и, рассвирепев, расправился с обидчиками, получив от них, в свою очередь, синяки и шишки, отчетливо проявившиеся на лице. Увидев меня, украшенного не совсем подобающими атрибутами, а также выслушав перед этим своих московских студентов-жалобщиков, помощник главы экспедиции профессор А.С.Хорошев страшно разгневался.

– Как я вижу, вы приехали сюда не на практику, – сказал он в сердцах, – но пьянствовать и избивать наших ребят! Убирайтесь же отсюда!

Если бы не Гиков, командир нашего отряда, и Кокотов, комиссар, дело наше закончилось бы печально и бесславно…Но они проявили себя в этой трудной ситуации как люди уверенные и достойные. Ни один из них не показал вида, что принимал участие в застолье! Эти ребята умели держать себя в руках! Они спокойно, аргументировано объяснили Александру Степановичу, что коллективной попойки не было, что почти все ребята трезвы, однако ссора с москвичами возникла по недоразумению и была связана с заносчивостью и задиристостью самих пострадавших.

Их убедительные речи, высокий интеллектуальный уровень произвели благоприятное впечатление на московского ученого.

– Слава Богу, что мое первое впечатление не оправдалось, – сказал он, выслушав ребят. – Вижу, что и наши студенты далеко не ангелы. Однако надо бы кого-то за случившееся наказать! Зачинщик не должен уйти от возмездия! – И он вперил свой суровый взгляд в меня. – Этому студенту здесь места нет! Пускай он уезжает!

Я вышел вперед и хотел возразить, но Гиков быстро подошел ко мне и тихо сказал: – Подожди до завтра, проспись, а там пойдем к Янину!

Наутро состоялось мое первое знакомство с известным ученым. В кабинете В.Л. Янина сидели мы трое: я, Володя Гиков и Сергей Кокотов.

Валентин Лаврентьевич был вначале раздражен и требовал сурового для меня наказания. Однако в процессе беседы он все более смягчался и, наконец, улыбнулся. – Так сколько же ты выпил, Костя? – спросил вдруг он насмешливо.

– Стакан вина, – пробормотал я.

– Всего-то? – вскинул брови профессор. – Неужели молодой, здоровый парень от этого захмелеет?

– Говори все, как есть! – громко сказал, почувствовав общую разрядку, Сергей.

– Нечего скрывать! – деланно возмутился Володя.

– Честно говоря, не помню, – сказал я откровенно.

– Ну, тогда ладно, – кивнул головой Янин, – будем считать все это недоразумением! Но смотри: до самого отвала – ни-ни! Этот разговор у нас будет последним.

В этот вечер мы, обрадованные благополучным исходом, приняли приглашение москвичей сыграть с ними в футбол и, разгневанные на злополучную жалобу, начисто их обыграли – 7:3! Москвичи, большинство из которых считались известными футболистами и спортсменами, были так потрясены, что до самого конца экспедиции уважительно и дружески к нам относились.

Надо сказать, что наши студенты очень хорошо смотрелись на общем фоне отечественного студенчества. Мы ни в чем не уступали студентам из других вузов и городов, включая Москву: ни в знаниях, ни в спорте, ни в потасовках, ни в увеселениях!

С большим успехом и даже триумфом ездили наши ребята на межвузовские научные конференции.

Так, в 1978 году мы приняли участие в известной археологической конференции «РАСК-78» в Чернигове, где были не только докладчиками, но и лауреатами. А выступление нашего студента А.И.Тимко было встречено овацией!

В 1979 году мы также хорошо выступили на студенческой конференции в Смоленском пединституте, достойно представляли свой институт и факультет в нескольких археологических экспедициях на севере страны и в Причерноморье. Мне еще раз, в 1980 году, довелось поработать в новгородской археологической экспедиции, где я пребывал уже в качестве командира отряда (комиссаром был О.В.Щербаков). В той экспедиции наши студенты особенно отличились, обнаружив несколько берестяных грамот, а лучшей среди них была студентка-второкурсница С.А.Никулина, которую отдельно хвалил и отмечал за старательность сам В.Л.Янин.

Случались с нашими студентами и приключения, и происшествия, но следует отметить, что ребята умели достойно выходить из трудностей! Словом, наш первый набор, положивший начало историческому факультету, был одним из самых сильных в институте и, возможно, самых трудных!

Хотелось бы сказать и несколько теплых слов по адресу наших девушек. На фоне наших энергичных и сильных ребят они, казалось, выглядели незаметно. Однако, на самом деле, это были интеллектуальные, трудолюбивые, добродушные и достаточно сильные девушки. Они так же, как и парни, могли за себя постоять! Не забуду, как в свое время, обиженная упомянутым ниже преподавателем истории средних веков Александром Ивановичем, скромная, застенчивая девушка, Наташа Левкова, чуть ли не «послала подальше» несостоявшегося лектора! Достаточно самостоятельны были и Люда Исакова, и Лариса Чуркова, и Наташа Алехина. Последняя же была едва ли не самой красивой девушкой в институте, и однажды, когда знаменитый Георгич попытался к ней приставать, она, одна из немногих устоявшая против его чар, довольно легко «отшила» его «незлым тихим словом»…Девушки тоже играли большую роль в студенческой жизни, принимали активное участие в работе студенческого научного общества, общественной жизни факультета и института.

Вспоминая прошлое, анализируя события нашей студенческой жизни, я теперь с сочувствием вспоминаю наших преподавателей-наставников, которые, увы, немало от нас натерпелись! А преподаватели нашего факультета были люди уникальные!

В первую очередь, хотелось бы отметить Юрия Борисовича Колосова, который был в то время заведующим кафедрой истории. Я никогда не забуду свой первый день в институте и первую лекцию по отечественной истории. Вел ее Юрий Борисович. Я тогда сидел на первой парте вместе с Сашей Тимко. Юрий Борисович вошел в аудиторию своей неспешной, прихрамывающей походкой и после приветствия приступил к делу. Он говорил спокойно, с улыбкой, слегка жестикулируя рукой. Речь его была плавной, уверенной, воспринималась аудиторией с интересом: это был настоящий, профессиональный историк, человек, преданный нашей любимой науке!

Благодаря своим заслугам и высокому положению, Юрий Борисович был непререкаемым авторитетом. Именно он является основателем исторического факультета. Но, несмотря на свое положение, он никогда не позволял себе быть высокомерным или тщеславным: запросто мог остановиться и побеседовать с любым из нас, доброжелательно и даже дружески; знал по именам весь наш курс и, если замечал, что кто-либо отвлекался на занятии, обычно говорил: – Что вы там, галерка? Ну-ка, Алексей, успокойся! А ты, Костя, что там за портфелями засел? Повнимательней, молодые люди!

Впрочем, такие реплики были редки, потому как его занятия проходили спокойно и серьезно. На всю жизнь запомнил я множество афоризмов, цитат, интересных фраз, включая архаичные, сугубо исторические, которые широко использовал Юрий Борисович в своих лекциях и беседах. До сих пор, описывая русских князей, я вкладываю эти слова в уста своих героев, а сам Юрий Борисович представляется мне могучим русским князем. Когда я работал над образом князя Михаила Черниговского, мне явственно виделся доброжелательный, голубоглазый, с седыми, аккуратно причесанными волосами Юрий Борисович. Трудно забыть и шутки, которые он отпускал в процессе работы! Как-то он произнес, по-моему, во время изложения материала по монголо-татарскому вторжению на русские земли, что-то вроде того, что-де «монголы обязали русских выплачивать в Орду изрядную мзду»…Но произнес он эту фразу так сочно, завершив долгое рассуждение взмахом руки, что студенты не удержались от дружного смеха…Засмеялся и сам Юрий Борисович, весело глядя на нас. Потом эта фраза стала излюбленным афоризмом наших студентов.

Следовало бы сказать, что Ю.Б.Колосов, несмотря на доброжелательность и юмор, умел проявить и строгость. Однако по отношению к студентам это ограничивалось лишь устными порицаниями, как правило, сразу же, если он замечал леность или незнание. Но строгий к самому себе, Юрий Борисович, был очень строг к преподавателям! Особенно, если случались ляпсусы!

Как-то в середине семестра от нас ушел преподаватель истории средних веков – Тоцкий. Его пригласили в другой вуз, и мы едва не остались без знающего предмет специалиста. Но Юрий Борисович этого допустить не мог и, не желая оголять расписание, принял на работу отставного военного – Александра Ивановича. Последний заочно окончил исторический факультет какого-то пединститута и убедил нашего заведующего кафедрой истории в своей высокой компетенции. Впрочем, Александр Иванович и сам так считал. Однако на деле он, конечно, историю преподавать не мог. Придя из армии с привычками и выражениями профессионального воина, он внес в студенческую среду веселое оживление. Так, он любил выкрикивать: – Встать! Смирно! Слушай мою команду! – а также сдабривать свою речь нецензурными, матерными словами. Смешно было слышать его речь, совершенно лишенную преподавательских навыков, просторечивую, грубую, впитавшую в себя примитивный армейский лексикон. В довершение ко всему, он совершенно не владел материалом читаемых им лекций да и вообще плохо читал списанный со старых учебников текст. Кроме того, он забавно, на свой лад, произносил имена иностранных политиков или известных исторических героев. Так, слово «герцог» он произносил с ударением на последнем слове, а фамилию французского писателя Рабле – на первом!