Текст книги "Деснинские просторы (СИ)"

Автор книги: Константин Сычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 117 страниц)

– Вот негодяи! – подумал Василий. – Крупную рыбу забрали, а мелочь оставили умирать! Но неужели вся рыба в озере погибла от этого? Может в воду попал трупный яд?

Он шел вдоль берега и все больше приходил в ужас. Повсюду в изобилии валялись мертвые рыбы, обрывки сетей и даже древки…острог!

Когда же он подошел к ручью, вытекавшему из озера с северной части и примыкавшему к густому лесу, ему все стало ясно: на берегу в куче полусгнивших рыб лежали длинные электрические пруты. Стало ясно, что браконьеры истребляли рыбу электрическим током и даже не посчитали нужным спрятать орудия убийства!

– А от кого их прятать? – грустно усмехнулся наш грибник. – От собственного народа, которому совершенно все равно, что останется после него не только другим людям, но и собственным детям?! От властей, которые больше увлечены борьбой за власть и деньги?

С больной душой Василий вошел в темный лес. Ему уже не хотелось ни грибов, ни лесной прогулки. Сердце щемило, болела голова.

– Вернусь-ка я назад к велосипеду! – решил он. – Нечего мне здесь делать! Разве можно спокойно ходить по этой земле, видя такой ужас?!

Он медленно поплелся, выйдя из леса, по берегу распятого людьми озера, качая головой и думая грустную думу. Вспомнилась недавняя телевизионная передача, в которой много говорилось о том, как обижают наших людей за рубежом, как недостойно и неуважительно относятся к нам иностранцы…

– А вот и ответ! – подумал вслух Василий. – Если мы так относимся к собственной природе, к народному достоянию, то достойны ли мы уважения вообще? Вряд ли бы те же иностранцы отнеслись к нам уважительно, если бы увидели, что сделали наши люди хотя бы с этим озером! А если мы также ведем себя и за рубежом?

Так, размышляя, он подошел к тому месту, где оставил велосипед, и оцепенел: велосипеда на месте не было! Василий покачал головой, потер глаза, но от этого ничего не изменилось: никаких следов от его «техники» не осталось!

– Может я не там его закрепил? – подумал он, не веря своим глазам, и огляделся. Шелестел осенними листьями ветер, пузырилась и покрывалась рябью черная озерная вода. В груди нарастала мрачная тоскливая тревога. – Значит, украли! – опомнился, наконец, Василий. – Как же я так оплошал?! Оставил свой новый велосипед здесь, где орудуют эти волки в людском обличье!

Он и не мог представить, что, путешествуя в одиночестве по берегу лесного озера был объектом пристального наблюдения профессиональных воров-мародеров.

А это стало ясно при внимательном обследовании местности. Василий обладал хорошим зрением для лесных походов и мог заметить следы не только людей, но и зверей по малозаметным приметам: сломанному сучку, сбитому грибу или примятой траве. А тут он ничего не увидел. Лишь обойдя десяток раз то место, где он оставил велосипед, Василий нашел в траве три хорошо замаскированные отверстия в земле. Это все, что осталось от березок, к которым он прицепил велосипед! Сами же березки, одна из которых была довольно крупной, бесследно исчезли! Стало ясно, что в лесу действует хорошо организованная группа опытных воров, умело убирающая все следы.

– Господи, куда же делась моя самодельная невзрачная сумка? – думал он не столько с горечью, сколько с удивлением. – Неужели эти мародеры покусились и на такую мелочь? А где бутылка с водой? Она-то им зачем?

Он прошел еще немного и вдруг, случайно бросив взгляд в отдаленные кусты, увидел свою полиэтиленовую бутыль из-под кваса. – Вот так да, – тихо сказал Василий, осматривая коричневый сосуд. – Даже воду выпили! Однако унесли пробку и срезали бумажную этикетку! Именно те места, которых касаются руки! Ловко!

Он вспомнил, как однажды на кладбище у него украли банку с краской, оставленную в сумке на велосипедном руле. Он тогда окрашивал ограду на могиле и, увлекшись, не заметил, как проходившие мимо него женщины обшарили его сумку.

А теперь-вот украли велосипед!

…Пришлось Василию на этот раз идти домой из леса пешком. Но он не чувствовал усталости и не очень переживал свою утрату. Он просто понял, что получил на этот раз пусть неприятный, но зато достаточно полезный урок. – Теперь я уже больше не оставлю велосипед на произвол судьбы, – говорил он себе, мрачно усмехаясь. – Разве можно доверяться людям, которые безжалостно уничтожают все живое и оставляют после себя только смрад и пустоту? Впрочем, важно не только это! Я теперь понял, почему у нас постоянно происходят всякие катаклизмы, случаются вечные неурядицы, не в чести ученые, умные и просто порядочные люди!

Он вспомнил о рассказе одного своего товарища приехавшего из Германии. – Я не раз видел, как там оставляли без всякого присмотра и крепления велосипеды, тележки и даже хозяйственные сумки, набитые всякой снедью, – говорил тот. – Потому что немцы – народ умный! А дурачки и есть дурачки! Они дальше своей мелкой выгоды ничего не видят!

– Именно так, – решил Василий, выходя из леса. – Такие люди не считаются ни с чем! Что им честь и совесть! Но вот дурачки ли они, как сказал упомянутый товарищ?

Он вспомнил телевизионную речь одного из правительственных чиновников, вышедшего из простонародья, в которой тот требовал увеличения пенсионного возраста и снижения уровня жизни собственного народа.

– Разве этот человек лучше тех жалких велосипедных воров? – подумал он. – Пожалуй, значительно хуже! Вот это – настоящий крохобор!

7 сентября 2011 г.

С Л И З Е Н Ь

Тихо и спокойно в просторных коридорах музея местных древностей славного города Ругаева. Редкие посетители удивляются: как же здесь хорошо! Кажется, порой, пролетит муха, будет слышен шум ее крыльев и легкое жужжание! Просторный вестибюль приветливо встречает гостей, но, почему-то, несмотря на комфорт и убаюкивающую души тишину, ни жители Ругаева, ни приезжие туристы не спешат побывать в стенах этого учреждения…

Даже экскурсии приходят сюда лишь «по указанию свыше» или дежурному плану учебно-воспитательной работы, опять же навязанному всесильными чиновниками городским учебным заведениям.

А ведь было время, когда стены этого храма культуры сотрясались от восторженных криков детей, от топота ног многих любителей не только седой старины, но и современной истории, когда в музей записывались заранее, за несколько дней, шли на своего любимого экскурсовода, а потом горячо обсуждали услышанное. Опытные экскурсоводы, научные сотрудники всегда знали, чем порадовать своих слушателей, какие новые интересные сведения представить, как ответить на многие вопросы из истории родного края.

И вот теперь музей заглох, захирел. Что только не делали чиновники для того, чтобы поднять авторитет своего нынешнего детища: и бросали немалые средства на ремонт здания, и обустраивали окрестности музея, и приводили в порядок ближайшие дороги. Из серого мрачного здания, напоминавшего казарму, музей превратился в настоящий дворец, но…люди туда не идут.

Конечно, жители Ругаева во всем обвиняют чиновников, власти, которые выжили из музея опытных, знающих свое дело специалистов и назначили взамен лишь «местоблюстителей». Все это, конечно, было. Однако только ли чиновники ответственны за моральную чистоту и порядочность отдельных людей, за их собственный выбор, их трусость? Известно, что один человек, порой, может возродить, казалось бы, гибнущее дело, а другой из личной корысти, неумения решать дела и безграничной самовлюбленности может загубить все лучшее, что уже есть! И дело совсем печально, если такой человек становится большим начальником, опираясь на добрую волю «трудового коллектива».

На примере ругаевского музея можно проследить, что же действительно хочет народ, кого он выбирает, и какие последствия наступают при неудачном выборе.

Иван Николаевич Лизоблюдов был простым сотрудником музея, когда вдруг неожиданно грянула перестройка. Молодой сельский парень, старательный и усидчивый, мечтавший вырваться из «идиотизма деревенской жизни», успешно закончивший университет был полон желаний и амбиций. У него впереди была вся жизнь!      Сотрудники музея не замечали, что под скромной и покорной личиной скрывался хитрый, расчетливый, опытный в интригах карьерист и стяжатель.

С первых дней пребывания в музее Иван Николаевич был «тише воды, ниже травы». Он знал, что музейный коллектив был достаточно сильным, способным не только защищать интересы сотрудников, но и «ставить на место» нескромных новичков. Здесь работали многие опытные специалисты, истинные знатоки истории родного края: экскурсоводы, археологи, научные эксперты. Молодому Ивану Николаевичу было нелегко идти с ними в ногу, и тогда он превратился в «саму любезность»: был вежлив, предупредителен, разговаривал «вполголоса», старался выглядеть в глазах старших товарищей этаким грибоедовским Молчалиным. Зная о том, как любят окружающие чувствовать свое превосходство над другими, он всячески принижал себя, всем своим видом показывал, насколько он уступает авторитетным сотрудникам и в одежде, и в скромном поведении, и в работе. Будучи же человеком увлеченным стариной, он много читал, расширяя свой кругозор и, в отличие от большинства сотрудников, предпочитавших в свободное от работы время отдыхать, Иван проводил время за книгами. Его увлеченность и знания многих вопросов, о которых не имели даже представления коллеги, не остались незамеченными. Директор музея Александра Яковлевна Семеренко не чаяла в нем души! Иван Николаевич всегда мог дать краткий и вразумительный ответ на любой проблемный вопрос, связанный, в первую очередь, с местным краеведением. А запросы приходили туда очень часто… Порой, даже от высоких чиновников обкома партии!

Кроме того, Лизоблюдов, действовавший по принципу – «Чего угодно?» – всегда был готов к выполнению любого задания высокого начальства, независимо от времени и места: и ночью, и днем, и даже в свои выходные дни. С большой видимой охотой он выезжал на сельскохозяйственные работы, которые расценивались основной массой сотрудников как «крепостная барщина», но и там, несмотря на упорный труд, был скромен и старался, чтобы товарищи не замечали его угодничества перед любым начальством.

Иван Николаевич был очень скрытным в разговорах с окружающими и стремился вызывать собеседников на откровенные беседы своими хитрыми многословными, ничего не обязывающими речами. Так он получал необходимую ему информацию о товарищах, начальстве, а сам при этом оставался в глазах собеседников, не узнавших от него ничего нового, своим «рубаха-парнем».

В конечном счете, Александра Яковлевна, не чаявшая души в молодом научном сотруднике выдвинула его, когда освободилось место, в свои заместители. Чиновники управления культуры, знавшие о скромности, почтительности и исполнительности Ивана, утвердили его кандидатуру.

На посту заместителя директора Иван Николаевич оказался еще больше полезен, чем раньше! Ежедневно, появившись с самого раннего утра на работе, он метался между музеем и управлением культуры, самолично выезжал в отдаленные музейные филиалы, словом, «в поте лица своего добывал хлеб свой». В любой удобный для него момент он старался попасть на глаза чиновникам управления культуры, высказывая в их адрес потоки лестных слов. Если наступал день рождения какого-либо ответственного чиновника, он первым с утра бежал к его кабинету с охапкой цветов, а то и с дефицитной в ту пору бутылкой шампанского, коробкой конфет или каким-нибудь антикварным сувениром.

А в антиквариате Иван Николаевич умел разбираться! Он знал, какую ценность представляют старинные и редкие вещи!

В те годы граждане охотно приносили свои находки или реликвии в музей. Они доверяли, порой, государству самые сокровенные наследственные предметы, надеясь сохранить в памяти людей свои имена и имена своих предков. Очень часто в музей, не обладавший достаточными денежными средствами, реликвии сдавались просто так, задаром. Иван Николаевич передавал часть из них, не представлявшую большой ценности, на регистрацию в музейные фонды, но особо значимые вещи оставлял себе. Если же посетитель требовал за старинные предметы деньги, то Иван либо выплачивал скромные суммы из средств музея, либо скупал их за собственные деньги за бесценок.

Благодаря доверчивости граждан Иван Николаевич стал обладателем богатейших коллекций, которые, возможно, не снились даже миллионерам! Присваивая себе ценности одураченных людей, Иван про себя посмеивался над ними и мечтал, что настанет такой час, когда он будет «звездой первой величины» на вершине богатства и славы.

Однако главные ценности все же оставались в хранилищах музея – фондах. Несмотря на определенную власть, Иван Николаевич пока не имел к ним свободного доступа без свидетелей. Тогда он решил дождаться лучших времен.

Вскоре в стране начались связанные с «реформами» беспорядки. К власти пришли так называемые «демократы», образ мыслей и действия которых вполне подходили нашему герою. Принципиальная партийная директриса Александра Яковлевна подала в отставку. Управлению культуры и прочим чиновникам города Ругаева в ту пору было не до какого-то там музея. В погоне за властью и деньгами они пустили на самотек музейные дела и позволили сотрудникам самим выбирать директора.

Так получилось, что скромный и трудолюбивый Иван Николаевич был выдвинут «группой товарищей» как один из кандидатов. Ему противостоял самовыдвиженец – энергичный и грамотный научный сотрудник Иванов Петр Геннадиевич. Он отличался твердым характером, высокой требовательностью, граничившей со строгостью.

В сравнении с «добрым, отзывчивым к нуждам людей» Иваном Николаевичем, Петр Геннадиевич сильно проигрывал: сотрудники боялись, что их вольная жизнь может прекратиться. – Выберем Ваню, – рассуждали они, – и заживем лучше прежнего! Можно будет совсем ничего не делать!

В свою очередь, Иван Николаевич твердо обещал на общем собрании «хранить и расширять музейные вольности членов коллектива, улучшать их материальное положение и заботиться о них».

Большинством голосов, конечно, победил Иван Николаевич.

Закрепил он свою победу утверждением на должность в управлении культуры. Чиновники, помня о достоинствах и трудолюбии Ивана, не колебались. – Коллектив сделал правильный выбор! – решили они.

Так Иван Николаевич стал руководить крупнейшим учреждением культуры города Ругаева. Вместе с ним радовались случившемуся многие ценители местной истории: наконец-то музей пойдет в гору!

Однако в гору пошел не музей, но лишь…Иван Николаевич.

Прежде всего, он решил выполнить часть своих предвыборных обещаний. Именно тех, которые от него ничего не требовали. Так, он «закрыл глаза» на безделье целого ряда сотрудников, присланных в музей вышестоящими чиновниками. В музее и раньше существовала практика приема на работу «по протекции». По телефонным звонкам из управления культуры, обкома партии, а потом из областной и прочей администраций в музей назначались свои люди, которым обеспечивалась пусть не богатая, зато сытая и спокойная жизни. Эти люди совершенно ничего не делали на работе и начинали свой «трудовой» день с обходов окрестных магазинов, рынков и просто с уличных прогулок. Но при прежних директорах их действия не были такими наглядными. Конечно, к привилегированным лицам всегда было особое отношение, но на работу они приходили вовремя, присутствовали на своих рабочих местах и отлучались по своим делам «потихоньку», не афишируя. Теперь же они стали показывать, сколь велика их власть и независимость. Появились и такие сотрудники, которые все реже и реже бывали в музее, считая нужным регулярно приходить на работу лишь за получением зарплаты.

Несмотря на это, музей вел большую работу и плановые показатели, которые были утверждены вышестоящими чиновниками, никто не отменял. Поэтому меньшинство сотрудников, не имевших высоких покровителей, вынуждены были работать, как говорится, «за себя и за того парня». Среди них было немало трудолюбивых, честных, знающих свое дело специалистов. Вот на их плечи и обрушились все проблемы, связанные с деятельностью директора Лизоблюдова!

До него музейный коллектив был достаточно сплоченным. Бездельники и труженики не враждовали. Последние «знали свое место», потому как в поздние годы Советской власти кастовость пустила глубокие корни, и простым людям было невозможно с этим бороться. Однако на «массовых мероприятиях», проводившихся довольно часто, существовало полное единство. Вместе пили, вместе пели, даже помогали, порой, друг другу в трудные дни: в случае смерти близких людей, при болезни кого-либо из сотрудников или покушении на права музейных работников. Здесь забывались привилегии и «связи».

Опасаясь создавшейся «сплоченности» коллектива, Лизоблюдов решил от этого избавиться. В короткий срок, используя новую политику государства, направленную на то же самое, Иван Николаевич стал медленно, как бы невзначай, натравливать одних людей на других. Первым таковым его действием было создание условий для полной свободы привилегированных лиц. Они теперь только «отдыхали» на работе! С другой же стороны, усилиями его секретарей и доносчиков, за остальными велось наблюдение. И «работяги» были лишены прав на вольную жизнь. Все это породило разногласия в коллективе. Одновременно с этим у нового директора стали появляться свои «любимчики», которые получали надбавки к зарплате, всевозможные почетные грамоты, звания ветеранов, позволявшие иметь к старости льготы. Таковые блага давались только по личному благоволению директора. Это еще больше углубило противоречия в коллективе. И, наконец, с целью упрочить свою власть, Иван Николаевич стал щедро поощрять массовое доносительство сотрудников друг на друга. Последний фактор совершенно разрушил трудовой коллектив. Люди докатились до того, что совсем перестали доверять друг другу и бежали в кабинет директора с доносами, порой, так стремительно, что сталкивались у его дверей чуть ли не лбами, стараясь опередить соперника, узнавшего об очередном «заговоре» против своего избранника.

Иван Николаевич, хорошо зная свои слабые организаторские способности, понимал, что попал в начальственный кабинет лишь стечением обстоятельств, и постоянно чувствовал угрозу своей власти со стороны любого грамотного и мало-мальски энергичного сотрудника. Этим его страхом очень часто пользовались бездельники и интриганы, собиравшие против своих соперников, которыми, естественно, были знающие и трудолюбивые люди, всяческий компромат. Скоро в музее не стало людей, которые бы осмелились высказать вслух правду о своем директоре. Тогда доносчики стали прибегать к выдуманной ими клевете! Доходило до того, что они придумывали, что кто-то из их соперников готовится…убить директора! Ложь и сплетни опутали музей. О какой сплоченности уже могла идти речь?!

Иногда директор любил выдавать своих тайных осведомителей. Он вызывал «на ковер» своих недоброжелателей (каковыми считал более умных, чем он, людей) и как бы невзначай сообщал «по секрету», кто на них донес. Возникали ссоры и скандалы. Собирались целые группировки и коалиции против других группировок и коалиций. Все винили друг друга и не замечали, как ловко манипулирует ими заманивший их в липкую паутину лжи директор.

Все это тянулось годами, пока, наконец, не исчезли любые группировки: люди стали ненавидеть и презирать друг друга!

Воспользовавшись разладом в коллективе, Иван Николаевич занялся «кадровой» работой. Постепенно в музее стали появляться все новые и новые люди. Все уже знали, что если это не присланные от чиновников лица, значит, его односельчане. Деревня заполонила музей. Это уже были преданные, как считал Лизоблюдов, «кадры». Одновременно с этим выживались многие достойные люди и грамотные специалисты. Одним из первых ушел из музея его конкурент на выборах – Петр Геннадьевич Иванов. Хотя с ним пришлось повозиться. Но Иван Николаевич не спешил. Он сумел стравить своего потенциального конкурента с другими сотрудниками, оклеветав его перед ними. Последние, слепо веря своему директору, стали травить Петра Геннадьевича и тот, наконец, не выдержал. Затем «потянулись к выходу» и другие видные специалисты, в числе которых оказались и те, которые выжили Иванова.

Но опытный в интригах и кознях директор, как ни странно, оказался совершенно беспомощным в подборе технических специалистов, бухгалтеров. Для него, постоянно жившего в страхе перед перспективой утраты своей должности, мерой оценки специалиста служили угодничество, лесть и ярко выраженная…глупость. Сотрудники музея замечали, что директор часто предпочитал дурачков вместо умелых специалистов.

Доходило до смешного. Так, однажды он принял на должность техника психически больного человека, имевшего даже инвалидность! Этот «специалист-универсал», как он его называл, совершенно ничего не умел делать и, порой, метался по музею, выпучив глаза и высунув язык. Это, видимо, происходило в период его болезненных приступов. Однако при встрече с директором этот «техник» угодливо кланялся и всячески того расхваливал. Он нанес колоссальный ущерб музею, переломав немало ценного технического оборудования и перепортив почти все холодильники, в которых охлаждал чайники с кипятком. Несмотря на все эти безобразия и жалобы на никчемного работника со стороны специалистов технической службы и сотрудников музея, директор продолжал держать того на работе, демонстрируя свою «терпимость и доброту». Но тут случилось чрезвычайное происшествие! Как-то одна сотрудница отправилась по нужде в туалет, заняла известное место в кабинке и уже собралась приступить к делу, как вдруг увидела, что из отверстия в стенке, которого раньше не было, на нее смотрели чьи-то глаза! Она в ужасе, с криком выскочила из туалета в коридор. На шум прибежали другие сотрудницы, открыли дверь женского туалета и обнаружили там веселого и улыбавшегося техника. Он спокойно вышел из уборной и величественно проследовал в свою мастерскую! Но скандал разгорелся нешуточный! Женщины побежали к Лизоблюдову и в категорической форме потребовали уволить «одаренного специалиста», пригрозив написать жалобу в управление культуры. Это подействовало – идиот был уволен.

Однажды директор принял на работу смотрителя – психически больную женщину. Она вытанцовывала на своем этаже настоящие балетные «па», шокируя публику, часто вмешивалась в работу экскурсоводов и подавала такие «советы», что посетители хохотали до упада. Вдобавок ко всему, она буквально преследовала всех молодых смотрительниц и письменно, ежедневно сообщала директору об их мнимых нарушениях: о длительном пребывании в туалете, о приеме в музее посторонних лиц, якобы их любовников, и прочей ерунде. Она замучила мужчин музея рассказами о том, как ее преследуют какие-то злодеи и пытаются изнасиловать. Избавление от нее пришло случайно: родственники перевели ее на какую-то легкую работу поблизости от дома. Немало возникало и проблем из-за уборщиц. Бывали случаи, когда они не выходили на работу по причине пьянства, и музей пребывал в антисанитарном состоянии, но принимать к нарушительницам дисциплинарные меры директор не давал, демонстрируя свою «мягкость и сердечность». Однажды уборщица прогуляла почти целый месяц, и хозяйственникам пришлось прилагать немало усилий, чтобы временно найти на ее место замену. Когда же она вышла и упала перед Лизоблюдовым на колени, тот «великодушно» ее простил, унизив, таким образом, своих хозяйственников, измученных прогульщицей.

Кроме всего этого, директор продолжал (еще более активно!) практику приема на работу неизвестных людей по телефонным звонкам вышестоящих начальников. Практически всегда эти люди были не только не нужны музею, но вообще не хотели работать. Таких случаев было много, но один следует описать как особенно уникальный.

Из музея уволилась молодая девушка-бухгалтер, плохо знавшая работу. А поскольку в бухгалтерии пребывали, в основном, все «блатные», работа не клеилась, и у сотрудников появилась надежда, что, наконец, возьмут хотя бы одного грамотного бухгалтера. Но как раз в это время директору позвонил депутат Государственной Думы и предложил взять бухгалтером свою «протеже». Лизоблюдов, естественно капитулировал!

Так, в музее появилась 25-летняя женщина по имени Оксана. Она прибыла в бухгалтерию, назвала себя студенткой-заочницей какого-то финансового института и была принята «с распростертыми объятиями». Она не имела представления о бухгалтерской работе и не стремилась приобретать необходимый опыт. Несмотря на то, что ее старшие коллеги были также устроены в бухгалтерию по протекции, они все-таки что-то делали, пусть медленно и некачественно, но как могли, и работать за упомянутую Оксану не хотели. К тому же Оксана стала прогуливать и, порой, по два – три дня не выходила на работу. Бывало и так, что она приходила в музей в легком подпитии. Женщины не стали ее долго терпеть и, зная, что директору жаловаться бесполезно, сами умело «выжили» прогульщицу из бухгалтерии. Чтобы не разжигать скандал, Оксана попросила директора перевести ее в гардеробщицы. Но это была сезонная работа, и вскоре «протеже» депутата перевелась в смотрительницы. Но и на этаже среди витрин и экспонатов она долго не продержалась. Подружившись с техниками музея, которые постоянно пьянствовали, она стала уходить со своего рабочего места в их мастерскую, где напивалась «до положения риз». Бывали случаи, когда сотрудники заставали ее среди пьющих мужчин справляющей прилюдно нужду на ведре: выйти в туалет она была не в силах! Смотрительницы многократно жаловались директору на пьяницу, требуя ее уволить, но тот всегда говорил: – Вы что, смеетесь? Да ее прислал сюда депутат…Да меня самого из-за нее уволят!

Как-то в музей пришла иностранная делегация, гости поднялись с экскурсоводом на верхний этаж и, подойдя к одной из витрин, почувствовали скверный запах, исходивший из комнатки смотрительниц. Смущенный экскурсовод увел гостей подальше от зловония, а после экскурсии позвал заместителя директора и нескольких сотрудников наверх. Они обнаружили в комнатке смотрителей лежавшую на полу совершенно пьяную Оксану, которая со слезами на глазах причитала: – Ой, люди, ратуйте, я обделалась!

Слава Богу, что Лизоблюдов был в это время в командировке, и пьяница была вынуждена подать заявление об увольнении «по собственному желанию».

Надо сказать, что директор, как достойный выходец из деревни, не только терпимо, но уважительно относился к пьяницам. Он прекрасно знал о беспробудном пьянстве его технических работников, но не только не препятствовал, но даже поощрял это. И таковое было вполне объяснимо. Дело в том, что музей, как всякое учреждение, нуждался в специалистах, знающих рабочие профессии. Но на низкую музейную зарплату было непросто найти хороших технических работников. Лизоблюдов прекрасно знал, что «работяги» любят выпить и поэтому предоставил им эту «льготу». Технические работники музея часто начинали свой рабочий день с «опохмелки». В стенах их мастерской не переводились алкогольные напитки! Чего у них только не было: и вина всех сортов, и водочные изделия и даже дорогостоящий коньяк! Где же они брали на это деньги? Ведь все знали, что Лизоблюдов наплевательски относился к своим работникам и их материальному положению! Однако для пьяниц он не жалел ничего! Они числились на нескольких работах, получали премии и доплаты из директорского фонда. Кроме того, администрация не препятствовала им подрабатывать «на стороне». В музей буквально вереницами тянулись жители соседних дворов, которые нуждались в тех или иных работах. Дошло до того, что музейные техники стали местными грузчиками, доставлявшими на дом старикам-пенсионерам мебель, холодильники и прочие тяжелые грузы. За все их щедро «благодарили», и они, порой, так напивались, что оставались ночевать в музее!

Конечно, работать на музей они, будучи с утра в подпитии, «желанием не горели», однако со всеми распоряжениями директора справлялись, если к тому времени еще стояли на ногах. Впрочем, в этом случае, как истинный российский руководитель, Лизоблюдов привлекал к переноске тяжестей своих сотрудников-мужчин, естественно, бесплатно, объявляя очередной «субботник». Как результат такой политики, «работяги» вскоре превратились в хронических алкоголиков и жить без пьянства не могли. Они прекрасно понимали, что нигде, кроме музея, им не удастся свободно пьянствовать на работе, и держались за свои места, как «черт за грешную душу». Директора они боялись, и тот периодически, имитируя «заботу» об их здоровье и «отеческую строгость», журил бесхитростных пьяниц, хотя знал, что сам повинен в том, что они так распустились.

Так Лизоблюдов тихо и незаметно превратил этих некогда крикливых и уверенных в себе людей в бессловесных рабов!

Обнаружив, что алкоголь является очень удобным средством для поддержания его власти, директор стал поощрять пьянство и среди научных сотрудников музея. Попойки, в том числе групповые, стали частым явлением в стенах этого учреждения. По всякому поводу (чей-либо день рождения, памятная дата, рождение у кого-либо ребенка, поминки по усопшим и т.д.) собирались застолья. Сначала пьянствовали в конце рабочего дня, но постепенно стали «праздновать» и в дневное и даже в утреннее время. Директор не щадил денег на эти дела: помимо сборов с сотрудников, в ход шли средства из какого-то загадочного «фонда», скорее всего, из премиального. А когда сотрудники, получавшие мизерную зарплату, не видели подолгу и без того скудных премий, верные люди Лизоблюдова как бы «по секрету» сообщали недовольным, что их постоянно обделяет «жадное» управление культуры, присваивая их крохи себе.

Были, конечно, в музее люди, которые не принимали участия в организованных пьяных мероприятиях. Но они скоро стали «в глазах коллектива» «отщепенцами», «гнилыми интеллигентами» и первыми кандидатами на возможное увольнение.

Так, постепенно и уверенно разваливалась музейная дисциплина. Но от этого положение директора не только не ухудшалось, но наоборот, упрочивалось.

Совестливые люди совершенно устранились от критики директора и его кадровой политики, более того, они утратили веру в справедливость и возможность навести порядок. Теперь Лизоблюдов мог свободно, без свидетелей, «заглядывать» в фонды. Здесь было достаточно ценных вещей! Только одних монет было «море»! Но возникла еще одна проблема: как быть с заведующим фондами? Ведь не каждый захочет нести ответственность за пропажу вещей?

Тогда началась чехарда со сменой заведующих. Каждый новый заведующий, принимая фонды, обнаруживал недостачу. Одних монет исчезло огромное количество. Директор же успокаивал будущих потенциальных виновников словами: – Ничего страшного. В музеях всегда воруют! Спишем по акту!