Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

Быстрым шагом подошёл ординарный медик Второго Вспомогательного, Минуций Дентат. Никого ни о чём не спросил, осмотрел девушку и непререкаемым тоном самого главного здесь начальника приказал:

– Быстро в валетудинарий. И аккуратно, не растрясите. Ламп нужно много, темно уже.

Он пошёл с телегой. Дардиолай двинулся следом. Турбон придержал его за локоть:

– Я всё же хотел бы послушать эту «долгую историю».

Дардиолай взглянул ему прямо в глаза и сказал:

– Спасите её. Умоляю.

Турбон отпустил его руку. Не отводя взгляда, кивнул.

Минуций позвал двух капсариев. Они осторожно взяли на руки раненую девушку. Врач шагнул было за ними, но почти сразу остановился. Никогда не следует пренебрегать выяснением обстоятельств ранения.

– А кто в неё стрелял? – спросил Минуций у примипила.

– Похоже, языги, – коротко ответил Турбон.

– Понятно, – врач помрачнел.

Ясно, что рана будет ещё сложнее, чем показалось ему с самого начала. От сарматов всегда следует ждать какой-нибудь особенной пакости. Вроде их любимых наконечников с шипами.

– Это что же, на нашем берегу? – хмурился Минуций, – у нас что, сарматы под Аквинком стоят?

– Нет, с чего ты взял? – удивился Турбон.

Но врач не стал сей вопрос развивать, повернулся к Дардиолаю.

– Как давно это случилось?

Дардиолай ответил. Минуций покачал головой. Очень много времени потеряно. И рана скверная.

Он поспешил в валетудинарий. Варварку внесли в большую комнату, которую врач использовал для операций и перевязок. Капсарии положили девушку на стол. Минуций наклонился над ней, пощупал пульс на шее.

Живая, жилка билась вполне ощутимо. Сердце равномерно стучало, хоть и довольно часто. Может, и не умрёт. Помогут варварской девушке Асклепий и её сарматские боги? Минуций решился.

– Несите ещё лампы, жаровню, – сказал он капсариям, – и ставни откройте.

Темнеет уже, но всё свет.

– Тимокл, где ты там болтаешься? Быстро иди сюда!

Помощник несмело заглянул в операционную. Тимокл по-прежнему не проявлял усердия в обучении медицине. Но Минуцию удалось найти для него занятие. Ординарный медик Второго Вспомогательного переложил на парня обязанность составлять разнообразные лекарства по рецептам известных врачей и самого Минуция. Теперь Тимокл значился, как sesplasarius. Новоявленному фармакаполу пришлось взять на себя многочисленные записи и отчёты, которые терпеть не мог Минуций.

– Мандрагору неси, вина и уксуса побольше, – приказал он помощнику, – да снимите с неё сапоги, что ж вы прямо в сапогах на стол положили, болваны!

Капсарий стащил с сарматки сапоги. Тут же громко звякнул, выпал из-за голенища нож. Едва не пропорол ступню неосторожному. Помощники с недоумением уставились на раненую сарматку. Минуция только разозлило их замешательство.

– Чего уставились? Обыкновенный сарматский воин, только с косой и сиськами, – раздражённо рыкнул Минуций, – рубаху давай режь, что ж вы возитесь-то сегодня.

Оба помощника взяли ножницы и принялись резать на сарматке её окровавленную рубаху. Получалось у них плохо и медленно. Минуций не выдержал, отобрал у них ножницы. Уверенной рукой разрезал сам, бросил лохмотья на пол.

– Что вы, девок не видели, что ли? Беда с вами. Будете разинув рот стоять, такая варварка с того берега вас и подстрелит, – тихо бранился Минуций, – Тимокл! Губку, уксуса давай!

Минуций обтёр губкой, смоченной в уксусе, спину раненой. Кровь местами уже успела засохнуть. Обломок стрелы торчал из правого бока, чуть ниже угла лопатки. Минуций пощупал рану. Ребро сломано, под пальцами чувствуются неровные края. Но это ещё не самое страшное.

Сарматка, обнажённая до пояса, дышала тяжело, всхлипывала с каждым вздохом. Её ненадолго перевернули набок, посмотреть, как дышит. Резко, с видимой болью, она вдыхала, но подъём груди не виден. Заметно стало другое. С каждым выдохом из-под древка стрелы с шипением выходил воздух, и вытекало несколько капель крови.

Минуций приложил пальцы к ране. Так и есть. Лёгкое пробито, кровь и воздух вытекают наружу. Каждый вдох должен даваться непереносимой болью. Хорошо, что девчонка без сознания.

– Мандрагору принёс? – спросил врач у Тимокла, не оборачиваясь к помощнику.

Он взял у него склянку с перетёртым корнем мандрагоры, растворённым в вине. Минуций слегка разжал ей челюсти, попытался влить в рот немного настойки. Вроде, проглотила. Значит, можно ещё чуть-чуть.

Минуций снова щупал пульс на шее, чувствовал биение сердца, а сам не понимал одной простой вещи. Почему эта девушка с такой раной всё ещё жива? Она давно должна была умереть. От невыносимой боли, от кровотечения, от того, что почти не может дышать. Было множество причин для того, чтобы эта девушка отправилась в свой сарматский Элизиум. И ни одной, чтобы остаться в живых.

У Минуция в голове крутились какие-то мысли, будто он слышал о чём-то подобном, но никак не мог вспомнить, где и когда. Воспоминания не мешали делать привычную работу. Минуций проверил, остро ли наточен скальпель, подержал его над огнём. Глянул, достаточно ли помощники приготовили бинтов и ниток.

– Стрела пробила панцирь, и соединила его с телом, как гвоздь, – пробормотал Тимокл, – когда Александра принесли, стрела торчала из его тела, и кровь вытекала вместе с воздухом…

Минуций только вопросительно глянул на помощника. Тимокл смутился:

– Это про Александра Великого. Когда его так же ранили, а потом он не умер. И даже смог своему войску показаться, чтобы не говорили, что он умер.

Последние слова Тимокл сказал совсем тихо, явно опасаясь недовольства учителя. И не зря.

– Не по тем книгам ты врачебное дело изучаешь, – Минуций протянул Тимоклу крючки и приказал капсариям, – теперь держите её покрепче!

Он сделал надрез. Кровь тут же закапала мельчайшими росинками. Он промокнул поверхность раны и потрогал обломок древка. Крепко сидит, не движется. Наконечник застрял между рёбрами, надо глубже резать.

Капсарии изо всех сил налегли на руки и ноги девушки, ведь обычно во время операций раненые орали и метались, несмотря ни на какие зелья и настойки. Но варварка лежала тихо, только дёрнулась, когда нож Минуция вошёл в рану глубже.

Хирург чувствовал, что нервничает куда больше обычного. Если ошибиться хоть на волосок, тут же у неё кровь хлынет в лёгкие. Потом пойдёт горлом и тогда уже всё. Хотя, кто ему эта девушка? Почему ему кажется, что он пытается выиграть в кости у самой смерти?

Туман. Бледная дымка неподвижно висит над гладкой поверхностью воды. Порыв ветра, и она исчезнет, растворится в стылом воздухе осеннего утра…

Ветра нет. Ни света, ни тьмы. Серое безмолвие плотной пеленой предрассветного полумрака застилает глаза. Какой маленький мир… Протяни вперёд руку, и она скроется за его несуществующей границей. Кончики пальцев теряют чёткие очертания, сливаются с туманом. Маленький бесконечный мир вечной осени, ничто посреди нигде.

Тишина. Вокруг ни души. Как странно… Она совсем одна, босая, волосы распущены, одета в белую рубаху до середины бедра. Тончайший лён пропитался сыростью, прилип к коже.

Почему-то холода Фидан совсем не ощущала, хотя всё ей подсказывало, что она должна бы уже здорово продрогнуть.

Осторожно ступая по острой осоке, она подошла к воде, шагнула в неё, представляя, как в ногу сейчас вопьются тысячи невидимых ледяных игл.

Ничего подобного. Вода – будто парное молоко. По серо-оловянной глади побежали круги, вызванные бесцеремонным вторжением.

Фидан вздрогнула. Она не увидела своего отражения. Испуганно поднесла ладони к лицу. Сердце сжалось от страха – руки бледные и будто прозрачные, призрачные. Она провела пальцами по щекам и, ощутив прикосновение, немного успокоилась.

В следующее мгновение откуда-то справа донёсся звук, похожий на конский всхрап. Фидан даже показалось, что она узнала его. Девушка повернулась.

– Снежинка?

Нет, это была не её любимица.

Туман тёк, сгущался, обретал форму.

Перламутровая роскошная шкура лоснилась, будто бы даже мерцала, а за ветвистыми рогами еле угадывался призрачный шлейф тьмы.

Перед девушкой стоял белый олень. Грациозный. Прекрасный. Рога блестели, будто стальные. Глаза – тёмный янтарь. Глубокий пронизывающий взгляд. Оценивающий.

Олень повернул голову в сторону скрытого туманом противоположного берега реки. Фидан вдруг ощутила, как по жилам разливается тепло. Она понимала, что происходит. Белый олень отведёт её к маме.

Страха не было. Она перейдёт реку и будет ждать того, кто остался там, за границей тумана. Здесь все ждут. Без тоски, горя, в вечном покое.

Но олень не вошёл в воду. Он повернулся и медленно побрёл вдоль берега. Фидан последовала за ним.

Сколько они прошли, она не знала. Впереди белёсая дымка сгустилась, потемнела, приобрела очертания деревянного моста. Он был длинный, тянулся не только над водой, но и над заболоченным берегом. Начало его и конец терялись в тумане.

Олень, что до того шёл медленно, вдруг скакнул вперёд и в три прыжка скрылся из виду, растворился в серой пелене.

Фидан растерянно остановилась. Покрутила головой по сторонам.

Обернулась.

Позади неё стояла высокая женщина в зелёном платье, расшитом красным бисером. На голове её поблёскивал чеканным золотом убор с обращёнными вверх рогами полумесяца.

Женщина была молода и очень красива. Вот только в длинных чёрных распущенных волосах виднелись две седые пряди, обрамлявшие лицо. В левой руке она держала серп. На плече её сидел ворон. За спиной женщины угадывались несколько призрачных человекоподобных фигур. Но это определённо были не люди. Голые, серые, лысые, заострённые уши, безгубые рты, выпученные глаза.

– Вот и свиделись, дочь Наиры, – произнесла женщина, – но ни радости, ни здоровья тебе не пожелаю. Ни к чему уже.

Тимокл взялся за крючки, изо всех сил вцепился в них, раздвигая края раны. Парень вдруг заткнулся и совсем не мешал учителю.

Наконечник стрелы оказался с шипом. Минуций осторожно поддел его пальцами и начал тащить наружу, слегка покачивая, чтобы медленно освободить от окружающих мягких тканей. Вот найти бы этого сармата с такими стрелами и загнать бы самому одну такую куда поглубже. Какую скверную работу из-за подлой варварской выдумки делать приходится.

Минуцию удалось вынуть из раны наконечник. Она закровила ещё сильнее. Хирург свёл её края и принялся шить. Быстро накладывал один стежок за другим, прижимал кровоточащую рану и промокал шов губкой.

Наконец, последний стежок, в конце надо оставить дренаж. Так, вроде ничего не забыл. Тимокл подал ему моток льняных полос и Минуций туго перебинтовал раненую девушку.

А потом снова приложил пальцы к девичьей шее. Только услышал не её сердце, а почему-то своё собственное. Его сердце стучало, кровь звенела в ушах от чудовищного напряжения сил.

– Поверните снова набок.

Минуций взял в руки лампу, поднёс к самому лицу, приподнял веки и заглянул в глаза сарматки. Только так наверняка можно узнать, жива ли она ещё.

От пляшущего огонька девушка замигала. А Минуций будто провалился куда-то. Он заглядывал в глаза сарматской девушки, а видел перед собой струящийся туман. Будто белые клубы стелились перед глазами. Потом туман поднялся вверх, а внизу заплескалась вода, мутно-зелёная, как в болоте.

– Кто ты? – спросила Фидан, непроизвольно отступив на два шага, – госпожа Дзерасса?

Женщина рассмеялась. Приподняла подол длинного платья.

– Разве я змееногая?

Фидан увидела, что ноги у неё обычные. Обуты в красные сапожки. Однако, присмотревшись, девушка разглядела, что на тыльной стороне ладоней и молочно-белой шее еле заметно переливается мелкая сетка. Будто чешуя.

– Кто ты? – повторила вопрос Фидан.

– Зачем тебе это знать, милая? – усмехнулась женщина, – тебя ждёт тьма, темница в небытие, забвение. Я пришла лишь для того, чтобы сказать – ты, сучка драная, сполна это заслужила.

– Заслужила? Как?

– Зачем ты вернула его? Зачем ты вернула их?

– Кого? – прошептала Фидан.

– Моих детей, – раздался за спиной спокойный низкий мужской голос.

Фидан обернулась.

Позади неё стоял высокий широкоплечий старик, закутанный в бурый плащ до пят. Фигуру его венчала оленья голова с раскидистыми рогами, будто шлем, низко надвинутый на стальные глаза. У ног старика стоял волк.

Фидан знала, кто это. Только на гемме Варки он был вырезан сидящим.

Ворон на плече женщины в зелёном платье захлопал крыльями, тишину вспороло хриплое карканье.

– Уходи, Безотрадная, проваливай, – властно сказал старик, – она не твоя. Сын мой девку к тебе не отпустит, да и она силой напиталась, аж через край всё ещё хлещет. Тебе не дотянуться. А я дверь крепко держу. Она уж не закроется. Никогда.

Женщина зашипела, её прекрасное лицо исказила злая гримаса.

– Это пока, Рогатый. Пока. Вечно так не будет.

– Не будет, – согласился старик, – но теперь уходи. Не здесь и не сейчас ты девку получишь. А мои дети ныне свободны. Все.

– Но получу! Рано или поздно! Как и твоих!

Фидан увидела, как при этих словах призрачные фигуры за спиной женщины задёргались, будто запрыгали. Раздалось ритмичное уханье.

Фигура женщины таяла на глазах. Скачущих серых призраков тоже поглотил туман.

– Моих… – проворчал старик, – мои не скачут.

Фидан обернулась к нему.

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Волку надоело стоять, и он улёгся на мокрую траву.

– Ты молодец, девка, – сурово, глядя исподлобья, произнёс Рогатый, – знал, что сможешь.

У Фидан под его тяжёлым взглядом, несмотря на похвалу, колени подломились. Она тоже опустилась на траву. Склонила голову.

– Господин… Асфати… Сабазий…

– Дети мои зовут меня разными именами, – сказал старик, – ты вернула из небытия ещё одно.

Фидан не смела поднять головы. Откуда ни возьмись налетел холод, коего прежде она не ощущала. Плечи зябко вздрогнули.

– Поднимись, – велел старик, – ни к чему на земле сидеть. Здесь-то, за кромкой, ещё куда ни шло, а там, в яви, застудишь себе нежные места, как потом будешь внуков мне рожать?

– Тебе… внуков? – недоумённо пробормотала Фидан, послушно вставая.

Старик усмехнулся.

– Кто она? – решилась спросить девушка.

Рогатый снова нахмурился.

– Смерть. Госпожа Тьмы. Эрешкигаль. Геката. Хель. Морана. Старуха. Триединая. Дабы не заумствовать перед тобой, девка, скажу так – она, отражение моё. Так было тысячи лет. Но не теперь. Ныне суть её чужая, отравленная, ибо прикоснулась к запретному, к предвечному Хаосу, Тамту. Теперь имя ей – Керастэ, Рогатая Змея, Драконица.

Фидан, мало что понявшая из его речи, обхватила зябнущие плечи руками, сжалась, чуть ли не сгорбилась под взглядом старика, едва в силах выдерживать его.

– Имя – власть, – сказал он, – говорила тебя мать?

– Говорила…

– Почему же я назвал тебе её имя, да не одно, знаешь?

– Нет, – прошептала она еле слышно.

– Потому что ты разрушила засов и отворила дверь. За что я благодарен тебе.

– Какую дверь?

– Пойдём-ка.

Он поманил её и двинулся в сторону проступавшего из тумана моста. Она послушно пошла следом. Волк тоже поднялся, приблизился к ней, ткнулся носом в ладонь и спокойно засеменил рядом.

– Ты, девка, сейчас не там, где тело твоё. В тонком мире шаг шагни, и с места не сойдёшь. Или, наоборот, за сто конных переходов в миг окажешься. Тринадцать веков минуло, как отгремела великая война. И здесь, где мы сейчас, под небом севера, сошлись две рати. Много костей тут лежит, у этого моста, через речку, чьё имя там, в мире городов, и слыхом не слыхивали.

Туман вдруг потемнел и вспенился, будто грозовая туча. Из него изверглись сотни, тысячи призраков. Воины. Они шли строем, на глазах одеваясь плотью.

По ушам Фидан ударил раскатистый боевой клич. Девушка вздрогнула, посмотрела на Рогатого. Тот остался неподвижен и невозмутим.

Позади раздался ответ. Фидан обернулась. Из тумана выступал ещё один строй. Воины были пешими, не считая нескольких двуконных колесниц.

Она видела деревянные щиты, у некоторых на груди бронзовые диски-нагрудники. Шлемы. Простые кожаные или войлочные шапки, у немногих наборные из роговых пластин, а у кого-то, очевидно, самых знатных воинов – бронзовые, украшенные козьими рогами и перьями. В руках копья, топоры, бронзовые мечи.

С обеих сторон воины хлынули на мост, кто-то бросился в воду. Серый мирок взорвали крики, лязг, треск, скрежет. Пролилась кровь, раздались вопли и стоны раненых, умирающих.

Воины обтекали Фидан и старика, будто не замечая их. В сером небе проносились едва различимые крылатые тени.

Девушка видела, как-то одна, то другая фигура вдруг словно вспыхивали изнутри, озаряясь белым или рыжим светом. Сияние охватывало и оружие.

– Что это? – спросила она Рогатого.

– То была не простая битва смертных, – ответил он мрачно, – те, кого ты зовёшь богами, первые дети Творца, бессильны повредить друг другу. Но, обретая плоть, изгоняя разум смертных и занимая их тела, мы способны ранить себе подобных. И даже убивать навсегда. Это была страшная битва. Одна из трёх, что потрясла тонкий мир до основания. Одна из трёх, что вселила в нас неизбывный страх.

– Ты был на той стороне, что проиграла, – догадалась Фидан.

Рогатый кивнул. Повёл рукой и бьющихся насмерть в жестокой сече воинов будто ветром сдуло.

Туман рассеивался, бежал, оседал росой на иголках молодых сосенок, на листьях папоротника,

– Иные из нас всегда стремились приблизиться к Создателю, пытались подражать ему. Чаще всего потуги наши выходили жалки, а творения уродливы. И всё же то были наши дети. Они помогали нам обрести власть над смертными. Они тоже бились за нас.

– А победители наказали проигравших… – прошептала Фидан.

– Да. Многие из моих детей были изгнаны за Кромку, в Навь. Заперты на века. Ты отворила дверь.

– Я видела их… Они кричали – «Воля!»

Рогатый кивнул.

– Что же теперь?

– Они свободны. Эта часть мира слишком долго принадлежала победителям. Пора делиться. Грядёт Потоп. Те, кто ныне обитает в далёких чащобах и прозябает в нищете – войдёт в великие города и сокрушит их.

– Ты сказал… – произнесла она несмело, – что я силой напиталась. Аж через край хлещет…

– Знаешь ты, девка, что такое плотина? – спросил он сурово, – запруда?

Она кивнула.

– Вот сейчас в такой плотине дыра и сквозь неё хлещет великая сила. А ты прямо супротив потока стоишь. Не для тебя она, но благодаря ей ты до сих пор ещё жива. Не довёз бы он тебя.

В глазах Фидан вдруг свет померк. Исчез и Рогатый, и волк, и мост, и берег реки. Она почувствовала, что летит. Вернее, падает. Вытянула вперёд руки в попытке ухватиться за что-нибудь.

И ухватилась. За жёсткую мозолистую ладонь, что мгновенно с силой сжала её собственную. И откуда-то сверху раздался голос, такой родной:

– Очнись, Фидан!

Наваждение длилось всего миг, а потом отступило. Сарматка закашлялась, изо рта у неё потекла тонкая струйка слюны, розовой от крови. Тимокл тут же поднёс ей к губам настойку мандрагоры. Варварка с трудом проглотила вино, Тимокл вытер её губы губкой в уксусе и вопросительно поглядел на учителя.

Минуций впервые не знал, что ответить. Ничего подобного ему прежде не встречалось. Девушка задышала ровнее, но глаза не открывала.

– Аполлон Врач, ты, дающий крепость разуму, свет очам, и твёрдость рукам, благодарю тебя, – прошептал Минуций, – по твоему вдохновению разум и искусство меня не подвели. Асклепий, отец наш, твоей мудрости и священной силе твоих змей благодарение. О, боги, ваш дар я вернул этим железом, хвала вам!

Как и всякий врач, учившийся в Пергаме, римлянин Минуций Дентат не называл Асклепия Эскулапом. Врач был «львом», посвящённым Митры, но молитвы солнечному богу, и все прочие, те, что он запомнил с детства, множество священных гимнов и песен вылетели из головы. Будто разом стёрли их из памяти, как написанное на воске.

Только сейчас Минуций понял, как он устал и переволновался за время операции.

– Ещё вина принеси, – негромко сказал он Тимоклу.

Парень тут же с готовностью протянул склянку с настойкой мандрагоры.

– Не ей, мне вина принеси, простого, без настоек. И водой не разбавляй, – сказал Минуций ученику.

Глава XI

«У пьяного бобра»

– Она поправится? – с надеждой спросил Дардиолай.

Голос его заметно дрогнул.

– Теперь всё в руках богов, – вздохнул Минуций, – я сделал, что мог. Если переживёт ближайшие три дня – поправится.

– Я до смертного часа тебе обязан, – буркнул Дардиолай.

– Это мой долг. Да и рано благодаришь. Выздоровление затянется надолго. Будь к этому готов. Рана была очень скверная. Вас нельзя оставить здесь, начальство не позволит. У тебя есть, где остановиться в городе?

Дардиолай помотал головой.

– Могу посоветовать один мансион. В город не нужно идти, там за постой дерут совсем безбожно, будто здесь Эсквилин, а не задворки Ойкумены. Но в канабе тоже есть хороший, не гадюшник. С таберной, конечно же. И стоит дешевле.

Эсквилин – один из семи холмов Рима. Долгое время он был районом бедноты, но при Октавиане, после благоустройства на деньги Мецената, стал привлекателен для богачей.

– Дешевле? – мрачно переспросил Дардиолай.

У него не было ни асса даже на клоповник-стабулярий.

Минуций смерил его взглядом.

– Твоей жене нужен уход, потребуется чистая комната. Не советую идти в ночлежки для нищих возле реки.

Дардиолай почувствовал, что кто-то потянул его за рукав. Скосил глаза и встретился взглядом с Деяном. Тот едва заметно кивнул. Збел вспомнил про мешки, которые беглый раб складывал в лодку. Один из них принадлежал Саурмагу. Деян их сохранил и погрузил на римскую телегу.

– Gratias tibi ago, – проговорил Деян, повернувшись к врачу.

Мастер знал на латыни только эти слова, да и те выспросил у Дардиолая, по дороге в Аквинк. Он протянул Минуцию раскрытую ладонь. На ней что-то лежало.

– Что это? – удивился врач, присмотрелся, – янтарь?

Деян взглянул на Дардиолая.

– Скажи ему, что мы благодарим. Пока можем расплатиться вот этим. Если он подождёт, покуда мы устроимся, отдадим больше.

Дардиолай перевёл.

Минуций Дентат смотрел на кусочек янтаря на мозолистой ладони мастера. В Виндобоне и Карнунте целая река из него течёт с севера. Здесь, в Аквинке – ручеёк. И всё же он приносил немалый доход тем, кто связан с торговлей солнечным камнем. Этот маленький кусочек янтаря, обточенный в форме толстого веретёнца и полированный, был равен месячному жалованию ординарного медика.

– Я приносил клятву Асклепию и Аполлону, – сказал Минуций, – и помог девушке не за деньги.

Он улыбнулся и добавил:

– Хотя люблю их всей душой.

Врач взял в руки янтарь и посмотрел его на просвет, поднеся к огоньку масляной лампы. Восхищённо цокнул языком.

Дардиолай встал на колени перед Фидан. Она была бледна, но в сознании. Попыталась потянуться к нему рукой, но зажмурилась от боли.

– Ты не шевелись, Солнце моё. Я постараюсь осторожно.

Он бережно взял её на руки.

– Я бы послал с вами пару капсариев с носилками, – сказал Минуций, но, видя, что Дардиолай явно поступит по-своему, лишь покачал головой неодобрительно, – мои люди покажут вам дорогу.

Збел кивнул. Они вышли из валетудинария.

На Дардиолая обрушились шумы и запахи лагеря, на которые он прежде не обращал внимания. Неизменные и будничные атрибуты римской машины порабощения народов. Зачем эти мысли ему лезут в голову? Зачем сейчас? Он теперь и верно, до смертного часа в долгу перед… римлянами.

Фидан смотрела на него доверчивым и молящим взглядом, будто маленький ребёнок.

«Всё ведь будет хорошо?»

Обнять бы покрепче, расцеловать. Но он боялся с ней даже шаг ступить. Держал бережнее, чем драгоценную и хрупкую стеклянную вазу.

До преторианских ворот врач сопроводил их сам, дабы легионеры беспрепятственно выпустили в канабу Тимокла в качестве провожатого. Когда они оказались на улицах, молодой человек сказал Дардиолаю.

– Всё будет хорошо. Боги милостивы, а господин Минуций чудеса творит. В Дакии он у Харона отобрал несколько человек, которых самый настоящий ликантроп в лоскуты порвал.

Дардиолай вздрогнул, резко взглянул на Тимокла, но ничего не сказал.

Идти пришлось недалеко. Кроме Тимокла их сопровождал капсарий, вёл в поводу лошадей. Снежинка поворачивала голову, пыталась дотянуться губами до хозяйки, которую Дардиолай нёс на руках. Молодой медик привёл их к распахнутым двустворчатым воротам, за которыми виднелся большой двор. На нём стояла пара телег.

Над воротами висела вывеска, изображавшая бобра. Он стоял на задних лапах, опираясь на рыбий хвост, в передних держал чашу. Дардиолаю показалось, что он ухмыляется. Надпись рядом гласила:

APVD CASTOREM EBRIVM.

«У пьяного бобра».

– Это здесь, – сказал Тимокл, – хозяина зовут Тектомар.

– Не римлянин? – переспросил Дардиолай.

– Он из эрависков, – ответил медик и откланялся.

Збел взглянул на Деяна, который ковылял с костылём.

– У нас и правда есть деньги?

– Два мешка янтаря, – ответил мастер, – где-то на тридцать либр тянут.

Либра – римский фунт, 327.5 грамм.

Этим «либрам» Дардиолай удивился.

– Они там, за речкой, всё на римский манер считают?

– Торгуют, – пожал плечами мастер, – вот и нахватались. А я от них.

– А это много или мало? То есть, сколько стоит?

– Обрабатывать нужно. Тот полированный кусочек оставался у меня единственным. Необработанный в десять раз дешевле. Инструменты у меня есть. Захватил, как в бега подался.

Пожитки свои они пока сгрузили у Минуция. Тот пообещал пропуск в лагерь, чтобы их забрать, как устроятся.

– Запасливый, – похвалил Збел.

– Комната нужна.

– Сейчас, надеюсь, решим.

Они вошли во двор, осмотрелись. Судя по неубранным конским яблокам на земле, тут имелась и конюшня, что очень кстати. Пара волов, которых не выпрягли из телеги, жевали сено.

Большой мансион, постоялый двор с конюшней, комнатами под сдачу и обеденным залом. Они вошли внутрь. Дардиолай сразу отметил, что здесь довольно уютно. Ни следа сырости, не тянет дымом. Открыты ставни и света хватает, даже с учётом того, что сейчас не лето, унылая осенняя хмарь на улице.

Да, неплохо. А значит, недёшево.

– Что желают господа? – окликнул их мужчина в длинной серой рубахе с закатанными рукавами, клетчатых варварских штанах и коричневом фартуке.

Хозяин, похоже. Был он довольно упитан. Лицо добродушное, как часто случается у толстяков. Пышная рыжая шевелюра. Рот обрамляли роскошные густые висячие усы.

«Тектомар из эрависков».

Дардиолай в очередной раз скрипнул зубами. Эрависки были родичами скордискам, теврискам, тектосагам и сраным бойям. Эллины их всех звали кельтами.

Кельтов Збел терпеть не мог. Сразу в мыслях нарисовался ублюдок Дейотар и та потасовка в Поролиссе. Накануне… Лучше не вспоминать.

Аквинк возник, как столица эрависков. Пока шли до мансиона, Дардиолай успел разглядеть, что рыжих и светловолосых тут на улицах столько же, сколько чёрненьких паннонцев и римлян. Если не больше. Их сразу видно, не только по волосам. Мужчины красуются разноцветными полосатыми и клетчатыми штанами, а женщины такими же накидками. Римляне же и паннонцы предпочитали ткани однотонные. Хотя тоже любили яркие, если достаток позволял.

– Скажи, почтеннейший, – обратился Дардиолай к хозяину, учтиво наклонив голову, – а не найдётся ли комната на долгое время? Чтобы нам троим разместиться.

Рыжий толстяк смерил их взглядом. Оценил. Взвесил. И счёл слишком лёгкими.

Это всё Збел прочитал на его лице, потому добавил:

– Мы заплатим.

– На долгое, это на сколько? – спросил толстяк.

Збел посмотрел на жену, которую по-прежнему держал на руках, не демонстрируя усталости. Та пальцами мяла ворот его рубахи, молчала.

– Моя жена ранена. Медик в легионе сказал, что выздоровление может занять несколько месяцев. Два или три. Я готов заплатить за хлеб и кров.

Он посмотрел на Деяна. Мастер шагнул вперёд и заговорил по-сарматски. Збел переводил.

– У нас есть янтарь. Крупный. Но необработанный. Но этот человек, – кивок в сторону Деяна, – резчик. Он может сделать его совсем хорошим. Очень дорогим. Сочтёмся. Ты не останешься в накладе, достойнейший. Если помимо комнаты с ложами предоставишь нам стол, лампу и достаточно масла для неё.

«А у меня ничего нет», – мрачно подумал Дардиолай, – «свалился всем на головы с голой жопой, одни беды от меня».

– Это будет недёшево, – сказал толстяк.

– Сочтёмся, – повторил Деян.

– Главное, чтобы комната была чистая, без клопов, – сказал Збел.

– Ты меня оскорбить хочешь, дак? – нахмурился рыжий.

Ишь ты, определил моментально. Видать, глаз, насмотренный на толпы народу, опытный. Да и выговор сразу угадал. Видать, имел дело с даками.

– Нет, – смягчил тон Дардиолай, – прости, если обидел. Мы никого в Аквинке не знаем. Кроме медика Минуция.

«И примипила Турбона», – подумал он, но вслух не сказал.

– Он вас ко мне направил?

– Да.

– Минуций – человек достойный, – кивнул Тектомар, – я сдам вам комнату. Без клопов. И всё необходимое для тебя, мастер.

Как позже Збел выяснил, именно упоминание медика смягчило настороженность Тектомара, ибо он видел перед собой каких-то мутных проходимцев с янтарём, наверняка краденным. Один из Дакии. От такого хорошего не жди. Сколько свободных даков осталось? Все озлоблены донельзя. А вдруг беглый раб?

Но если их прислал Минуций – другое дело. Минуция в канабе уважали, ибо он тут не одних легионеров пользовал и брал совсем мало, постоянно поминая, что жалования ему вполне хватает. Исключительно несребролюбив был ординарный медик, что бы он там не говорил. И самозабвенно предан Асклепию. За то и любили. Все, кроме коллег в самом Аквинке.

Деян продемонстрировал хозяину содержимое одного из мешков и с помощью Дардиолая повторил слова, что обработанный будет намного дороже. Тектомар и сам это знал. Он жестом подозвал рабыню, которая что-то помешивала в большом горшке, велел ей смотреть за дверью и приветствовать новых посетителей, а сам повёл гостей в комнату.

Она и впрямь была неплоха. Кровать одна, но широкая, вдвоём можно поместиться.

– Ещё одну рабы притащат, – пообещал Тектомар.

Столковались, что до октябрьских календ он плату просить не будет, а там Деян обещал сделать что-нибудь приличное из своего богатства. Хозяин в свою очередь подрядился столковаться с купцами, чтобы сбыть товар выгоднее. Содержимым мешка он удовлетворился. Даже если мастер не так хорош, как себя расписывал, и необработанный янтарь окупил бы постой трёх человек и двух лошадей в течение даже полугода, не говоря уж о паре месяцев.

Пришла рабыня, принесла плотный набитый шерстью тюфяк, простыню и одеяло. Дардиолай, наконец, бережно положил жену на кровать. Набок. Она издала негромкий стон. Он стянул сарматские сапоги, доставшиеся ему от Язадага. Осторожно лёг рядом с Фидан, погладил её по волосам. Она ткнулась носом ему в плечо и закрыла глаза. Вскоре уже ровно посапывала.

А Дардиолай думал о Язадаге. Добродушный, открытый парень. Сколько они вместе выпили там, в роксоланских кочевьях? Неужто сгинул? И он из-за него, Збела, выходит…