Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)

Идут… Потише, подруги!

Вот к храму подходят они,

Эллады славные дети'.

Оставалось надеяться, что нравы тавров сейчас таковы, как рассказывал Агафокл. Или стрикс совладает, наконец, со своей головой.

Уж лучше бы первое. А этот… Жаль камень ему башку не раздвоил, навроде жопы. Чтоб ему эта мигрень теперь навечно.

Они поднимались всё выше. Вот уже и лес стал гуще, ветки сосен сомкнулись над головой и закрыли море. Диоген горько вздохнул, будто вид морской глади мог сулить сам по себе какую-то надежду.

Они поднялись довольно высоко, воздух стал ощутимо свежее. И словно пересекли невидимую границу. Если на побережье было тепло по-летнему, то здесь, на горе, уже чувствовалось дыхание осени. Да и природа вдруг перестала притворяться севером Эллады. Перед ними раскинулась Скифия, грозная и дикая.

Ещё пара сотен шагов и путники достигли окрестностей вершины. К северу до гор немного поодаль простиралась выгоревшая равнина. Седые ковыли дрожали от лёгкого ветерка. Среди них яркими пятнами желтели кусты бузины, которая первая сменила платье и встречала осень. Ягоды шиповника поспели и пылали алым, словно капли крови на колючих ветках. Повсюду росла полынь. Её горечь перебивала все запахи земли и моря.

Отсюда, с вершины, весь южный горизонт занимал Понт. Волны искрились на солнце, манили вдаль. Луций снова почувствовал надежду, будто автор «Анабасиса».

Хотя нет, Ксенофонт, это всего лишь кот. Толстый, глупый и ленивый. Он остался в Филиппах, в доме пекаря. Сейчас, верно, ловит мышей и клянчит молоко у кухарки. И он не будет кричать от радости, когда увидит море после долгих блужданий по негостеприимной чужбине.

– Хады-хады, Хазака ждат, – сказал им вождь тавров.

Диоген огляделся вокруг. Никаких строений, снова обман. Ни золотого храма, ни колонн, ничего похожего на легенду.

– А где храм?

Вождь указал рукой на неприметный дымок, который поднимался над зарослями бузины.

– Хазака ждат.

Диоген снова оглянулся на Алатриона. Без толку. Стрикс рассматривал далёкие горы. Или делал вид, что они его очень занимают.

Пришлось идти за вождём.

Тот привёл их вовсе не к храму, а к костру, вокруг которого сидело несколько человек. Над огнём висел прокопчённый котёл.

Тавры подтолкнули моряков к костру.

– Сыды суда. Ждат.

Пленники, оглядываясь, по сторонам подсели на брёвна у костра.

Среди собравшихся обнаружился эллин. Остальные выглядели варварами, но похожими скорее на сарматов, чем на тавров. Вот только лица какие-то, не очень варварские.

Один из них приветствовал вождя:

– О, Чёрный Орёл вернулся!

Сказал он это на койне.

На груди варвара Луций среди прочих узоров, изображавших по большей части диковинных круторогих козлов и оленей, действительно обнаружил наколотую птицу. Правда, на гордого орла она не очень походила. Скорее, на курицу.

Курица, раскинув крылья, несла в когтях оленя.

– С добычей, Ахшен-Цир!

Вождь принял горделивую позу и принялся, коверкая эллинскую речь, рассказывать о страшной буре и корабле, который прислала им Дева.

Эллин, однако, обозначил иную точку зрения на событие:

– Верно, сама Дева пришла к вам на помощь, не иначе, – обратился он к Агафоклу, – восславим богиню за счастливое спасение!

– Ах если бы счастливое… – мрачно вздохнул навклер, – моя красавица разбилась, груз погиб, остатки разграбили тавры.

– Не стоит унывать, достойнейший, – успокоил его мужчина, которого Диоген принял за сармата.

Говорил он столь же чисто, как и тот, что был одет в хитон. Луцию вообще показалось, что он очутился в Афинах во времена Перикла, настолько правильной и красивой была речь носителя штанов.

– Боги спасли вас от печальной участи и сохранили жизни. Не все смогли спастись от буйства стихии, но таков всесильный рок. Даже боги склоняются перед ним! Возблагодарим же их за милость и вознесём приличествующие случаю молитвы!

– Я Аристей из Феодосии, – с готовностью представился «сармат», – а это мой товарищ, почтенный херсонесит Филократ.

Филократ только кивнул и тут же постарался поддеть приятеля:

– Могу поспорить, что наши гости приняли тебя за варвара! Верно?

– То, что я ношу в горах сарматскую одежду, не делает меня варваром. Наоборот, в чужом краю, в чужом платье я чувствую свою эллинскую кровь совсем не так, как в родном полисе, где всё знакомо и привычно. Но мы отвлеклись от главного. Эти достойные люди попали в беду. Так что своим первейшим долгом я считаю помочь им и выкупить из плена. Назовите свои имена достойнейшие!

Агафокл с кряхтением и обречённым взглядом подсел к феодосийцу и принялся рассказывать о себе, своих родственниках и торговых делах по всему понтийскому побережью. У Аристея откуда ни возьмись в руках возникла вощёная табличка, он принялся записывать. Диоген рассеянно слушал.

Вождь варваров, Ахшен-Цир, Чёрный Орёл, удалился в сторону жертвенников и скрылся за кустами. Несколько воинов осталось возле костра.

Вскоре они сошлись на сумме выкупа. Агафокл, через слово сетуя на злую судьбу и печальную участь, обязался заплатить за свою свободу и пятерых моряков. Феодосиец подрядился внести таврам выкуп прямо сегодня, а родня Агафокла должна была выплатить долг в Томах до восхода Ориона специально оговоренному человеку. Сами боспорцы получали не меньше трети от всей суммы долга.

Наконец торг был закончен. Агафоклу выдали другую табличку, и он принялся писать письмо родным, а потом оттиснул в воске свой перстень и горестно вздохнул. На Диогена всё это произвело удручающее впечатление.

– Теперь ты наш дорогой гость, почтенный Агафокл! – заулыбался феодосиец, – эллины своих не бросают! Вместе нам надо держаться в окружении варваров. Мой дом – твой дом!

«Вот только покинешь ты его, лишь когда привезут выкуп», – подумал Луций, – «и вернёшься на родину не раньше весны, поскольку до восхода Ориона эти так называемые эллины только в Томы и обратно успеют сгонять. В лучшем случае».

– Эти люди тоже с тобой? – спросил херсонесит у Агафокла.

– Нет, я их ещё на Левке подобрал, ничего о них не знаю, не со мной они, – ответил Агафокл и злобно сверкнул глазами в сторону Алатриона

Филократ вопросительно взглянул на Диогена и тот представился:

– Моё имя Луций Корнелий Диоген, я римский гражданин. Служил в легионе, воевал в Дакии, а ныне нахожусь в отставке по ранению, – он продемонстрировал искусственную руку.

– О! – воодушевился Аристей, – римский гражданин! Это интересно. А кто твой спутник? И почему он всё время молчит?

– Ушибся сильно. Соображает плохо, – мстительно заявил Диоген, – но он тоже римский гражданин, имя его Публий Нигидий.

Имена римских граждан, как видно, произвели должное впечатление. Аристей и Филократ переглянулись.

– Впервые в Тавриде? – спросил херсонесит, – видать, слышали о здешних местах много всяких страшилок? Края, конечно, дикие, жуткая дыра. Для римских-то граждан. Прадед мой рассказывал, что тут и правда в давние времена тавры страшные вещи вытворяли. Но сейчас-то такого нет, дикарские ужасы в прошлом.

– Да уж, – неожиданно подал голос Алатрион, – вижу, как похорошели таврские горы при Зарине.

Все присутствующие, включая Луция, посмотрели на него с удивлением.

Стрикс же на них не глядел. Взгляд его был устремлён в сторону жертвенников.

Оттуда быстрой походкой возвращался к ним Ахшен-Цир. Он остановился у костра. Посмотрел на Алатриона.

– Ты. Ходы. Хазака ждат.

Потом перевёл взгляд на Луция.

– И ты ходы. Давай-давай. Хазака ждат. Ахшен-Цир много хвалит. Хороша добыча!

Он осклабился.

Глава VIII

Богиня на земле

Диоген обречённо побрёл за варваром. Он уже понял, что помощи от Алатриона ждать не следует.

«Ага, то мечтал избавиться от него, как только не обзывал в мыслях, но едва задницу припекло, так о помощи возопил!» – злорадно лягнула его совесть.

«Отвали, не вопил я», – скрипнул он зубами.

Шли они не так уж долго, но ноги Луция заплетались и будто приросли к земле.

Храм Диониса возле Скаптесилы он не видел, но был наслышан о нём от Палемона. Кроме того, в Филиппах, прямо в черте города, на южном склоне горы и не так уж далеко от театра имелось пещерное святилище Сильвана. Здесь Луций ожидал увидеть нечто подобное. Пещеру, наос из огромных валунов. Уж точно не периптер с колоннами. Однако реальность его смогла удивить и, что уж там, даже разочаровать. Он поразился сам себе, что в такой момент его продолжает терзать любопытство.

Алатрион, шедший первым, повернул голову и скосил глаза в его сторону.

Над лесом могучим колонн,

Я, чистая, к чистой иду…

И строки-то лезут в голову неуместные, «женские». Не отпускают Еврипид и «Ифигения в Тавриде». Даже сейчас.

Храм Девы оказался не отдельным строением, а несколькими жертвенниками из здешнего серого камня. Они были расположены ниже вершины на южном склоне, расставлены по дуге или скорее напоминали серп молодой луны. На крайнем горел огонь. Да уж. Вот тебе и «лес могучих колонн».

В центре на расстеленной прямо на земле волчьей шкуре сидела, чуть согнувшись и скрестив ноги, женщина. Перед ней были рассыпаны кости и мелкие черепа птиц или ящериц. Одной рукой, раскрытой ладонью, она водила над ними в воздухе, а другой перебирала чётки из ракушек, нанизанных на нитку.

Женщина была одета в зелёный варварский кафтан с красным шитьём. У Диогена в глазах зарябило от обилия блестящих стеклянных и самоцветных бус, золотых и серебряных бляшек, украшавших одежду жрицы. На ногах у неё были сапожки, довольно потёртые, когда-то ярко-красные.

Услышав шаги, она подняла лицо. Луций запнулся и остановился, не в силах отвести взгляд от её глаз, зелёных, ярких и чистых. Он, почему-то ожидал увидеть древнюю согбенную старуху, но жрица была молода, никак не старше двадцати пяти на вид. Правда на висках в чёрных волосах белели две седых пряди. Женщина и не думала их прятать, наоборот, приняв взгляд Диогена и захватив его, она зацепила один из этих локонов и начала медленно накручивать на палец.

На краю шкуры кроме костей лежали медные кувшины и подносы, принесённые с разбитой «Амфиномы». Возле алтаря мирно щипала траву привязанная к можжевельнику белая козочка.

Диоген ожидал увидеть в храме Девы женскую прислугу, ведь у Еврипида хор изображал женщин, но, похоже, у тавров были иные обычаи. Позади алтаря стояли двое юношей лет шестнадцати, довольно смазливых. С длинными волосами чуть ниже плеч. Из одежды на них имелись только кожаные штаны. Руки и грудь у обоих покрыты сложной вязью синих наколотых узоров. На пришлых оба даже не пытались смотреть, стояли, взгляд опустив, и опирались на грубые мотыги.

Чёрный Орёл поклонился жрице. Она ему улыбнулась и что-то сказала на варварском языке.

Ахшен-Цир подошёл ближе и опустился рядом с жрицей на колени, однако вовсе не как покорный слуга. Он вытащил из своего широкого пояса резную костяную гемму на золотой цепочке. Как видно, из товаров Агафокла. Потянулся в намерении надеть цепочку на шею женщине. Та засмеялась, отстранилась. Снова что-то сказала.

Тавр вскочил. Лицо у него было сердитое. Женщина, не переставая улыбаться, произнесла ещё пару слов, более мягким тоном, а когда Ахшен-Цир, резко повернувшись, зашагал прочь, посмотрела на мрачного Алатриона и добавила, вроде бы на сей раз на койне, но с каким-то странным выговором:

– После лежем. Ныне не до сего мне. Гость дорог несть у мене.

Чёрный Орёл только фыркнул. Не обернулся. А оба молодых красавчика недобро зыркнули ему вслед.

Женщина перехватила их взгляды, усмехнулась и добавила:

– Али зле служих? Дар принёс – дара достоин!

«Странная глосса», – подумал Луций, – «так в Тавриде варвары коверкают койне»?

Но нет, он же слышал лающие грубые речи тавров. Выговор женщины был иным.

Она посмотрела на Диогена:

– Ты ли волею своею грядеши по нь? Сам ли волел, али он тя принуди? Чесо ради в горы моя приехал?

Диоген не все слова понял, звучали они чудно, но в целом вопрос ясен. Ему вдруг захотелось сказать ей чистую правду, а там будь что будет:

– Нет, не сам. Он меня заставил, а я девушку спасти хотел. Невеста моя у него была, – пояснил Диоген, решив, что варварке надо объяснять словами попроще.

– Дурной ты, то и руку потерял, – усмехнулась варварская жрица.

Потом она повернулась к Алатриону и сказала ему:

– Долго же ты ко мне ехал! По горам ходил, по морю плыл, разве по небеси не летел. Ныне же гость мой! Ежь ли пити хочеши?

– Нет! – Алатрион дёрнулся, как от пощёчины.

– Добре! А я стану!

Зарина щёлкнула пальцами. Юноши бросили на землю мотыги, подтащили козочку и положили её на алтарь. Жрица вытянула из-за пояса кинжал и прошептала:

– Пади, Маза Уста, сьях хузайа, ута хамайди тавам кубам!

Луций сообразил, что на сей раз она говорила на таврском языке. А Зарина одним ударом рассекла горло мекающей и вырывающейся козе.

К этому времени тавры уже изрядно перемешались со скифами, их древний язык забылся, а распространился скифский, родственным иранским языкам. Жрица иногда говорит на нём, а временами на некоей экзотической форме греческого, которую Диоген немного понимает, но не полностью.

Алатрион со свистом втянул воздух и облизал пересохшие губы. Капли крови стекали по серому камню, Зарина обмакнула палец в жертвенную кровь. Она водила им по камням, призывно поглядывала на Алатриона. Будто гетера, которая соблазняла некими особенными плотскими удовольствиями.

Стрикс стал бледнее обычного. Будто девица, которая собирается лишиться чувств. Зарина только хмыкнула, глядя на его мучения. Она взяла в руки медный кувшин, и с силой ударила им по алтарю.

Кувшин звякнул и смялся. Зарина небрежно бросила его под алтарь. Потом она проделала то же самое с остальными подношениями. Груда поломанной и гнутой посуды скопилась под жертвенником.

Жрица обошла алтарь, шепча ритмичный наговор. Позади стоячих камней была вырыта неглубокая яма. По знаку Зарины юноши собрали сломанную посуду, сбросила в яму, подхватили мотыги и принялись закапывать.

А потом на алтаре вдруг сам по себе вспыхнул труп жертвенной козы. Языки синего пламени устремились вверх. Сначала запахло палёной шерстью, потом жаренным мясом. Колдовской огонь горел необычно быстро и жарко. Вскоре от козы осталась только горстка серого пепла. Луций подумал, что тут не одна охапка дров потребовалась бы, а ведьма вовсе без них обошлась. В том, что эта Зарина – сильная сага, он убедился уже по одному только выражению лица стрикса, будто придавленного некоей неосязаемой силой. Потому колдовскому огню уже не очень удивился.

«Какие ещё будут чудеса?»

В самом конце пламя вспыхнуло особенно ярко, отчего наряд Зарины засверкал всеми цветами радуги.

Ведьма взяла щепотку пепла и бросила сверху на яму с побитыми приношениями. Потом подошла к Алатриону и мазнула его по лицу. Он не успел отшатнуться. Серая полоса отпечаталась у стрикса на щеке.

Зарина вернулась обратно, чинно расселась на волчьей шкуре и расправила вышитое платье. Сказала громко:

– Ахшен-Цир! Хварнай мэ эллинкэтэ! Фэнам бай дэм ахсарфу!

– Мэ хур, – раздался голос Чёрного Орла.

Диоген думал, что вождь тавров совсем ушёл, но тот, как видно недалеко удалился и ждал распоряжений ведьмы. Обернуться Луций не решился. Неотрывно смотрел на жрицу.

Вождь отправился исполнять приказание, а с Зариной тем временем что-то происходило. Она немного покачивалась. Глаза закатились.

Продолжалось это недолго. Ведьма будто ото сна очнулась и Луций увидел, что в её очах плещется золотисто-зелёный огонь.

Зарина встала и обратилась к Алатриону:

– Знаешь ли ты, с кем говоришь сейчас?

– Да, Энодия, – после недолгого колебания ответил Алатрион.

Хозяйка святилища недобро усмехнулась. Алатрион сник, от прежней самоуверенности и следа не осталось. Зарина продолжила мучить его. Спросила:

– Голова ещё болит?

– Болит, – признался Алатрион.

– Так тебе и надо, – мрачно заявила Зарина, – в другой раз будешь знать, как спорить да обманывать тех, кто всегда будет выше тебя. А то ишь, возомнил уже всякое. Как ты себя сейчас чувствуешь, пёс? Сила пропала? Почти, как простой человек? Нравится? Может, хочешь вернуть всё, как раньше было?

Её речь теперь зазвучала необычно чисто. Луций с удивлением слушал настоящие аттические глоссы.

– Это никто не сможет, – сглотнул Алатрион, – прошлого не вернуть, человеком мне снова не стать.

– Экую ты малость сумел постичь за сто пятьдесят лет! Хотя, иным и большего срока не хватает. Тут ты ошибся, Публий. А насчёт прочего, можешь ничего не говорить, я и без того вижу достаточно. Свободы возжелал? Нет, ты сам по доброй воле продался, теперь назад пути нет. Служи, пёс. Может, кость подкину.

Алатрион только голову склонил. Вот сейчас кто угодно бы догадался, что перед ним кровопийца-стрикс. Вид у Алатриона был жуткий. Лицо мертвенно-бледное, глаза покраснели и слезились, источая кровь. Он хватал воздух ртом и вздрагивал, будто тонул, скованный по рукам и ногам.

Зарина улыбалась.

– Сбежать хотел… Обмануть. Книгочей ты наш. А зелья от лунного света ты не нашёл, его в книгах Урука и Кадингирры не было. А на луну бывает иной раз больнее глядеть, чем на солнце. Скажи мне лучше, зачем тебе понадобился этот парень? – Зарина указала на Диогена, – скучал один, что ли? У тебя же вроде подружка была?

Алатрион дёрнулся, вспыхнул от оскорбления. Да и Диоген сжал зубы, осознав намёк. На лице стрикса было едва ли не краской расписано, что он с превеликим удовольствием задушил бы Зарину.

– Обратить хотел, – ответил Алатрион, – верно, скучно. Поговорить не с кем. А он умный парень, только невезучий. Смертным всегда времени не хватает, живут, как мотыльки. Стараются всё успеть, жизнь коротка, а для истинной мудрости времени не находят. За золотом гоняются, за женщинами, за властью. А потом оказывается, что жизнь-то и закончилась.

– Бессмертие собрался ему предложить? Напрасно, он тебя люто ненавидит, и сейчас рад, что вы с ним поменялись местами. Но пока довольно о твоей душе. Мне надо разобраться с неотложными делами.

Вернулся Чёрный Орёл, а с ним оба эллина, Аристей и Филократ. Они почтительно поклонились. Зарина еле заметным кивком отослала и юношей, и Орла.

Она приветливо обратилась к эллинам, и будто забыла о споре с Алатрионом.

– О, эуптеры Боспора и Херсонеса! Я счастлива, что посетили вы Храм! Что славите Богиню и приносите жертвы на её алтарь. Владычица Луны помнит своих верных слуг и никого без помощи не оставляет. Какое у тебя ко мне дело, о чём хотел просить богиню, уважаемый Филократ?

Эуптеры – «мощнокрылые». Также означает – «высокородные», «знатные», в ироничном, насмешливом ключе.

Луций подумал, что изрядно запутался. Всегда был уверен, будто таврская Дева, ксоан которой упал на варваров с неба, а позже украден был херсонеситами – суть, Артемида. А тут Энодия. Да ещё и Владычица Луны. Это как?

Ксоан – культовая статуя.

«Триединая», – прозвучал в голове Диогена голос стрикса.

– Владычица Зарина! – произнёс херсонесит Филократ, – ты стоишь у трона Девы и говоришь с ней! Помощи я прошу! Много лет и я, и предки мои почитали Деву. Но теперь в Херсонес пришла чужеземная зараза, и мы не способны с ней справиться. Несколько лет назад сослали в наш край из Рима одного человека по имени Климент. По приказу самого цезаря, за то, что был сей преступник предводителем секты христиан, не почитал богов, пренебрегал обычаями и храмами.

– Знаю о том, – спокойно кивнула Зарина.

– Человек сей был могучим колдуном. Чудеса творил. Людей лечил. Иные говорят, что источник чистой воды близ Херсонеса из скалы забил тоже по воле сего колдуна.

– Наслышана и об этом, – усмехнулась Зарина, – видать хорошо вам, эуптеры, жилось при таком чудотворце. С водой-то в Тавриде всегда дела шли неважно. О чём же молишь, Филократ? Дабы я якорь с утопленником со дна моря подняла и к жизни его вернула?

– Нет! – Филократ даже шаг назад сделал в испуге.

– Да и то, дошли до меня слухи, будто молитвами христиан море отступило и вернуло утопленника. Христиане его тело припрятали, ни огню не предали, ни земле.

– Мерзкие безбожники… – прошипел боспорец Аристей, который стоял поодаль, ожидая своей очереди.

– Нет-нет, – заторопился Филократ, – к якорю мерзавца цезарь Траян велел привязать законно и справедливо, ибо тот смущал народ недостойным учением и богопротивными речами.

– Он учил, что не следует возносить молитвы богам, приносить им жертвы и надлежит чтить только одного Христа? – спросила Зарина.

Диоген подумал, что вопрос этот был явно риторическим.

– Да, великая госпожа, да. И, к несчастью, он успел обзавестись множеством учеников и последователей. Теперь в Херсонесе многочисленная община христиан. Кое-кого удалось изловить и допросить с пристрастием. Они сознались, что обращённых Климентом следует исчислять сотнями, а потайных мест их сборищ – десятками. Да и после смерти мерзавца, все эти безобразия лишь умножаются.

– Прискорбно слышать, – Зарина склонила голову, отчего зазвенели многочисленные бусы и бляшки на её шапке, – что жители столь славного и древнего полиса так легко переметнулись на сторону поклонников чужеземной секты. А о чём ты хотел просить Богиню?

– Люди смотрят на христиан, вспоминают чудеса Климента. А потом говорят – а как же Дева? Отчего она не совершает чудеса? Почему не проявит свою силу?

Зарина недобро прищурилась, и Филократ, втянув голову в плечи, заторопился:

– Вот у нас в этом году виноград плохо уродил, хлеб и яблоки помёрзли. А послала бы Дева нам хорошую погоду, мы бы и бед не знали! Неужели Дева слабее чужеземного Христа?

Филократ перевёл дух. Под суровым пристальным взглядом Зарины он чувствовал, что ноги едва держат. Потому решил смягчить дерзкую речь:

– Так говорят глупые невежественные люди. Но если бы в нашем городе случилось хоть что-нибудь… Великое. Лишь бы посрамить общину христиан. Чтобы лишить её поддержки. Тогда бы мы совершенно успокоились и не ждали, что Дева гневается на наш город!

Зарина заметно помрачнела.

– Люди всегда склонны винить богов в своих бедах, даже если они порождены их собственным бездействием. А что вы, жители Херсонеса, сделали для того, чтобы заслужить милость Девы? Пешком в Храм ходить зазорно. Как же – далеко! Рабы пускай несут в расписных носилках. Всё бы вам похваляться дорогими нарядами и украшениями. Приносите жертвы напоказ. Даёте на медную монету, а требуете от Владычицы милости, словно положили на алтарь талант золота. И молитесь без души, без жара, слушаете гимны и песнопения, а думаете о своих жалких делах. О любовницах, о прибыли, о глупых сплетнях. А стоило появиться только одному чужеземцу, который принялся смущать народ проповедями, в один миг отказались от веры предков. И теперь Дева обязана вас спасать?

В Тавриде было два святилища Девы. Одно создано таврами, другое херсонеситами, которые похитили у тавров деревянную статую богини и сделали её главной покровительницей своего полиса. Оба святилища назывались эллинами Парфенион (Парфенос – Дева). Один сейчас локализуют на мысе Фиолент (херсонесский), другой на горе Аю-Даг (таврский).

Зарина так взглянула на притихших эллинов, будто кнутом ударила. Оба, Аристей и Филократ молчали, подавленные её словами. Довольно долго.

Тогда женщина сменила гнев на милость:

– Я слышала, христиане владеют особенным колдовством. Злокозненная гоэтия позволяет им скрываться от закона. Но Богиня милостива и милосердна. Я буду молить её о том, чтобы она простила недостойных смертных! Но чудеса не совершаются за просто так. Чтобы получить милость, надо чем-то пожертвовать. Готовы ли вы?

– Я пришёл сюда только с одной целью – просить Деву о милости, и сделаю всё, чтобы её получить, – ответил ей Филократ.

– А ты, Аристей? Что думаешь?

– Я думаю, Боспор должен принять самое живое участие в этом деле. Чужеземное зло надо давить в зародыше. Если христиан просто изгонят из Херсонеса, то они сбегут к нам, в Пантикапей. Нет, надо разгромить их там, пока эта секта не стала слишком сильна!

Зарина согласно кивнула. Она сложила руки на груди, словно закрываясь от ветра. Сначала было тихо, воздух не шевелился. А потом затрепетали на кустах жёлтые листья, ковыли шелестели и сгибались, как волны.

Поднялся ветер, пыль и песок взметнулись вверх. Они мешали дышать, пыль застревала на зубах. У людей дыханье перехватило.

А Зарина бесстрастно смотрела на них. Потом подняла руку и ветер затих. Тогда она сказала:

– Богиня услышала вас! Скоро даст ответ! Вернитесь на прежнее место и ждите!

Эллины, кланяясь, попятились. Когда они удалились, Зарина снова обратилась к Алатриону, на этот раз без всякой издёвки в голосе:

– Что ты думаешь об этих христианах? Тебе же приходилось с ними встречаться?

– Да, Энодия. Признаться, я так и не понял природу их сил. В Филиппах первое время не ощущалось даже малейших колебаний subtilis mundi. Сначала я думал, что город под защитой Ткачихи и Мусорщика, но позже, когда мне удалось добраться до старшего из мальчишек и пригубить… Прошу простить, госпожа, за эту дерзость…

– Об этом позже! – оборвала она его, – продолжай!

– Так вот… Когда я осознал новые возможности, а Ткачиха удалилась, стало очевидно, что мне подчинились не все. Я был захвачен азартом охоты и не обратил внимание на то, что некоторые двери не открылись. Но теперь, обдумав всё произошедшее, вижу – именно христиане оказались вне моей власти. Не поддались. Я не знаю природу этой силы.

– Будешь мне врать, что не сталкивался с ними в Антиохии?

– Нет, госпожа. Ты читаешь в моей душе, убедись сама. Но в Сирии и Иудее множество сект. Иной раз могло показаться, что у Симона поклонников куда больше, чем у Назаретянина. Иногда я думал, что возможно он-то и есть одарённый. А на второго не обращал внимания… Я был…

– Очень занят, – закончила она, – обложился своими книжонками.

– И ты, и Первый, долго не снисходили до моей скромной персоны, – поклонился Алатрион, – эти сектанты плодятся на дне. Рабы, нищие, и всякие потерявшие надежду на лучшую жизнь бедняки – вот большая часть последователей Назаретянина. А мой круг составляли только избранные образованные люди.

– Нобиль… – прошипела Зарина, – как же, бывший претор, не уд собачий! А кровь ты пил у образованных, у избранных или любая чернь годилась?

Алатрион ничего не сказал, молчал. Зарина сосредоточенно разглядывала его, словно пыталась глазами дыру протереть. А потом с досадой рукой махнула.

– Я вижу, ты всё ещё в душе считаешь себя римлянином, а всех остальных людей жалким скотом, обязанным только подчиняться. Обращение не добавило тебе широты взглядов.

– Это не совсем так, Энодия…

Но Зарина только с досадой рукой махнула.

– Даже не думай пересказывать, как ты занимался скупкой краденых из могил папирусов ремту. Или как пытался по складам разобрать стихи Энхедуанны. Ещё тысячу лет назад это всё без труда прочитал бы любой ученик писца. Для людей прошедшие десять веков – вечность. А для вечности тысяча лет – один вздох. Так что привыкай думать иными горизонтами. Если, конечно, хочешь говорить с нами, не как послушный раб. Или уже не хочешь?

Ответом ей было молчание. Алатрион уже едва стоял на ногах, задыхался, пытался разжать на горле невидимые путы. Зарина будто потеряла к нему интерес. Она повернулась к морю, перебирала воспоминания, словно бусины на длинной нитке.

– Нет, не тысяча, больше, ошиблась я на три сотни лет. Как время-то летит! Великие царства поднялись на обломках прежних держав и снова обратились в прах. Такова и судьба ныне живущих. Ничто не вечно, даже звёзды изменчивы. А вот людская спесь и глупость – неизменны! Сложно не заметить очевидного. Как слабые и презираемые всеми становятся новыми владыками. Вчера рабы, а завтра станут царями! Следует спешить!

Всё это время Диоген стоял, не смея слово сказать, и с места двинуться. Он начал догадываться, с кем его свела судьба. Преследовала мысль – броситься бежать отсюда со всех ног. Да, его тут же убьют, но быстрая смерть может быть лучшим выходом.

Тут Зарина соблаговолила обратить на него внимание:

– У этого самонадеянного болвана, верно, не нашлось для тебя нужных слов Луций Корнелий Диоген? Он надумал сделать тебя своим учеником и соратником. Но я-то не дурачок Первый, Отец Лжи, я обязана сделать всё, как положено! То есть, объяснить тебе все преимущества и недостатки обращения. Открою тебе тайну, юноша! Нельзя насильно обратить кого-либо! Если ты решишь пойти по пути Ночи до конца, это будет только твой свободный выбор. И никак иначе!

Зарина подняла руку и щёлкнула пальцами. Алатрион упал на колени, захрипел, пытаясь разорвать на шее невидимую удавку. А потом так же внезапно задышал спокойно.

– Существуй пока, – хмыкнула Зарина, – ты мне ещё понадобишься во всей своей силе. Включая новообретённую. Что же, я решила! Давненько не навещала Херсонес. Пора бы там прибраться.

Она посмотрела на стрикса.

– Я чту обычаи, потому предлагаю тебе, Публий, свободный выбор! У тебя два пути! Первый – ты лишаешься своей силы, возвращаешься к обычной человеческой жизни. Может, ещё немного поживёшь. Самую малость. Ты ведь уже старенький. А там и забвение, покой. И никакой жажды. Это я тебе гарантирую. Первый такое не осилит, он только лживым своим языком чесать способен. Но по силам мне. Ну так что?

– Ты упомянула два пути, – процедил Алатрион, – госпожа… моя…

– Первый не устраивает? А что случилось?

Алатрион сжал зубы. На скулах играли желваки.

– Знаю, ты хотел пуститься в бега. Осознал, насколько это хлопотно?

– Да, – выдавил из себя Алатрион.

– Публий, бежать и прятаться в тот самый угол, за которым я внимательно слежу – это не самая лучшая из твоих идей. Но я тебя карать не стану. Меня, знаешь ли, очень занимает, что там выдумал Бассарей. Прямо на месте не сидится. Но сначала надо подмести здесь. Уподобиться твоему новому другу Мусорщику. Такие, знаешь, местечковые дела. Мелочные. Но слишком уж я привыкла к этим задворкам Ойкумены. За тысячу лет с гаком. Послужишь мне. Сначала проследуем с тобой в Херсонес. А потом кое-куда подальше. Тебе даже понравится, Публий. Ты сам хотел туда попасть.

Алатрион приподнял бровь.

– Да-да. Только цель моя немножко не такая, как у тебя. Ладно, хватит языком попусту чесать. Перед дальней дорогой неплохо бы что сделать, Луций?

Она повернулась к Диогену. Он не ответил. Зарина усмехнулась.

– Подкрепиться! Экий ты, Луций, недогадливый! – она провела ладонями по грудям жестом, который уместнее бы смотрелся в исполнении иеродулы, – девочка слишком долго блюла фигуру. Исхудала.

Иеродула – храмовая проститутка.

– Не надо… госпожа… – с усилием прошипел Алатрион.

– Это почему? – Зарина покосилась к нему, потом скосила глаза обратно на Диогена, – он сейчас мечтает о скорой смерти, как об избавлении от мук.