Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 36 страниц)

– Нет, я должна! – твёрдо заявила Миррина и даже зажмурилась, испугавшись собственной смелости, – я должна его спасти! Ну как они без меня справятся? Я его отыщу и спасу от демонов.

Она помолчала немного. Афанасий смотрел на неё. Тоже ни слова не говорил.

– Я его люблю…

– Девочка моя, – покачал головой Афанасий, – могучий воин с тем тёмным не справился. В тебе-то какие силы?

– Госпожа мне поможет, – прошептала Миррина еле слышно.

Афанасий вздохнул.

– Давай, хотя бы, за деньгами съездим, – взмолилась Миррина, – только туда и назад. Тзиру и Дарсе нужны ведь будут деньги!

Из уголка глаза выкатилась слеза.

Афанасий подумал ещё немного и кивнул.

– Ладно. Туда и назад.

* * *

– Голова у меня болит, – пожаловался дуумвир Гай Вибий Флор, растирая пальцами виски.

– У многих так, – буркнул Калвентий, начав обед ab ova, то есть отправив в рот варёное яйцо, – кого не спрошу, все жалуются.

– Колдовство… – прошипел Филадельф, заинтересованно посмотрев на тарелку с толстыми обжаренными кусками копчёной колбасы, которую только что добавил к блюдам раб хозяина дома, – очистительные жертвы нужны.

– Что, наш бабский кружок не справляется? – угрюмо взглянул на него дуумвир.

– Не знаю, чем они там занимались, но моя дура меня теперь в постель не пускает.

– Моя тоже, – подтвердил Флор, захрустев луком, – хотя я и без того уже лет восемь как на неё не залезаю.

– Старость – не радость… – грустно усмехнулся Филадельф и сунул в рот колбасный кружок.

– Дурак. Это она старуха, а я и молодым не уступлю. Девки мои кухонные соврать не дадут, – ответил Вибий Флор.

Ему было пятьдесят пять, ровесник Калвентия. Вот только выглядел куда старше, не чета подтянутому иринарху. Тот покосился на дуумвира и хмыкнул.

– И чего расстроился тогда?

– К постельке привык. В других комнатах не спится.

– Так ты жену гони в другие комнаты.

– О чём вы страдаете? – раздражённо бросил Калвентий, – вы бы лучше думали, чтобы к следующей весне всё забылось.

– За должность трясёшься? – мрачно спросил Филадельф, – расслабься уже, иринархом тебя точно больше не выберут. Такую резню и за двадцать лет не забудут.

Он грустно подумал, что и его путь чести запросто может накрыться здоровенным таким медным тазом. Неужели выше эдилата ему уже не взобраться?

– Как будто я в этом виновен? – резко ответил иринарх.

– А кто? Ты страж порядка, а допустил такую бойню.

Калвентий поджал губы. Действительно, происшествие из ряда вон выходящее. Сагу давно следовало прикончить, да сопли всё жевали. Дожевались. И кто виноват, если по справедливости рассудить? На колдунью давно уже все, кому не лень, кидали косые взгляды, местная «золотая молодёжь» во главе с Антиноем норовила поддеть, а то и вовсе поизмываться, городские власти не пытались её защитить, ибо сами опасались. А она знай обиды копила. Какое варево там под крышкой у неё бурлило? Кто же теперь скажет… Да только в один не очень прекрасный день, аккурат на Вулканалии (какое совпадение!) – крышку сорвало. Рвануло не хуже Везувия. Разве что город не пеплом засыпало, а кровью вдосталь забрызгало. Такой бойни квириты, пожалуй, со времён проскрипций Суллы не видели. А для маленького благополучного городка бедствие это будет похлеще Корнелиевого кровавого потопа.

Н-да… Трагедия. И сами в ней виноваты. Только не признается никто в том.

Проклятая завистливая, обидчивая и мстительная сага Софроника колдовством свела с ума помощника доктора местного ланисты, а он парень крепкий, да и вообще, как подозревал Калвентий – из бывших разбойников, а то и гладиаторов. Он устроил на улицах жуткую резню. На руках у иринарха сейчас было три десятка трупов только от железа, и вдвое больше раненых разной степени тяжести. Это ещё не считая тех, кто пытался от душегуба убежать, и был насмерть задавлен в толчее возле театра.

По всему городу стоял вой. Иные крикуны громко требовали следствия и справедливого возмездия. А кого карать? Спятившего громилу с помощью Геркулеса как-то всё же завалили, а дом проклятой саги люди иринарха спалили дотла вместе с самой ведьмой. Некого, выходит, предавать справедливому суду. Но разве можно в этом деле перекричать Муция Сцеволу?

Аддикции, добровольного сложения полномочий Сцевола не дождётся. Интерцессии – вето магистрата на решения равного по власти коллеги – тоже. Потому как все присутствующие сидят в одной лодке.

Вот только, на беду, свидетелем ужасной резни стал приехавший на Вулканалии проконсул Македонии Аррунций Клавдиан. Его, конечно, ликторы и прочая свита первым вытащили из театра, после чего он сразу же покинул город. Но разве сойдёт с рук магистратам столь «блистательная» организация праздника?

Все присутствующие практически не сомневались, что-либо сам проконсул, либо император их полномочия досрочно прекратит. И вопрос лишь в том – сразу всех нагнут, или только некоторых? А если Клавдиана всё же удастся успокоить (Флор даже вообразить пока не мог, какую сумму придётся за это выложить), то Сцевола не преминет подлить масла в огонь. К гадалке не ходить – явится к проконсулу депутация рассерженных граждан и никакими деньгами дело замять не выйдет.

Душевного спокойствия это, разумеется, никому не добавляло.

Кара, безусловно, воспоследует, но и без того здесь ещё ничего не окончилось. Тело громилы кто-то украл. Никто не мог сказать, куда потом делся труп. Вот тут лежал. А потом исчез.

Это не давало иринарху покоя. Ещё кто-то в городе есть из слуг или сообщников проклятой саги? А ну, как это не конец и бояться следует чего-то посерьёзнее кары со стороны высокого начальства?

Иринарх задумчиво покатал вино по стенкам чаши. Дальнейший разговор дуумвира и эдила он слушал рассеянно и вынырнул из своих мыслей, когда Флор, вытерев хлебом жирные пальцы, щёлкнул ими, подзывая раба.

– Принеси-ка свиток из таблиния. Он на столе лежит.

Раб поспешил исполнять.

– Что за свиток? – поинтересовался Калвентий.

– Завещание бедняги Помпония. Мне вот только его сейчас не хватало, – сказал дуумвир.

– А что там? – спросил Филадельф, – какие-то проблемы? Недолжное?

Testamentum inofficiosum – «недолжное завещание», «нарушающее семейный долг», некорректно составленное.

Эдилу Гостилию тоже категорически претило сейчас заниматься делами. Хотелось пить и заранее оплакивать свою печальную участь. Разбирательства с завещаниями – не его дело, но от того не легче. Ему сейчас надо спасать должность опустошением мошны – погребение погибших за свой счёт устроить.

При упоминании ланисты, насмерть задавленного в театре, Калвентий подумал, что толстяк, прежде не раз хватавшийся за сердце при сильных переживаниях, как видно, не дожил бы до сего дня в любом случае. Мертвы все его лучшие гладиаторы, сплошное разорение. А помощник доктора оказался безумным убийцей. Да тут самый здоровый человек ушёл бы с горя в месячный запой. Однако, смерть вышла крайне скверная.

Вернулся раб и протянул свиток господину.

– Сам глянь, – Флор передал его эдилу.

Тот развернул папирус, вчитался. Через некоторое время сказал:

– Да вроде всё законно.

– Дай-ка, – Калвентий забрал у Филадельфа документ.

Он читал его несколько дольше. Дуумвир задумчиво смотрел сквозь собеседников, отпивая вино. Ждал.

– А, – сказал иринарх, – да. Недолжное.

– Почему? – удивился эдил.

– Вот, смотри. Дочери Помпоний отписал четверть. И вроде всё по закону, оспорить нельзя. Да только ты на список гляди.

Филадельф ещё раз пробежал глазами по перечню недвижимого и движимого имущества, включая двуногое и говорящее, но подвоха не заметил. В чём признался.

– Ферокс, – подсказал иринарх, – он в доле Помпонии. Завещание составлено, полагаю, лет пять назад. Или шесть. Когда там Ферокс деревянный меч получил? Короче, он здесь числится рабом. А теперь свободный. Толстяк с тех пор не удосужился переписать завещание.

– А зачем он включил своего самого ценного раба в долю дочери, с которой разосрался?

– Да кто же его знает. Жена тоже поедом ела, может он так всем поперёк решил устроить, – сказал Калвентий.

– И если цену Ферокса изъять, – добавил дуумвир, – то Помпония получает уже не четверть.

– Да. Она «обойдённая». Но это если не пересчитать доли.

– Ну так пересчитают.

– Судиться будут. Сейчас завещание будет оспорено, и дочка с матушкой вцепятся друг другу в волосы, – резюмировал Калвентий.

– Уже начали, – буркнул дуумвир, – от их визга у меня голова и раскалывается. Будто иных печалей нет…

Все присутствующие, конечно, знали давнюю прижизненную боль покойного бедняги Гая Помпония. Несколько лет назад его зять и шурин смертельно поссорились. Жена горячо приняла сторону брата, а дочь мужа. Последнее обстоятельство немало всех удивило, ведь девицу замуж выдали, разумеется, не по любви. Вопреки этому, а может, как раз наоборот, благодаря, дочь ополчилась на родителей. Дамы начали в четыре руки пилить Помпонию мозг ржавой пилой. Победила жена и ланиста объявил наследником её брата. Дочери по закону оставил минимальную долю – четверть. А оно вон как получилось.

Теперь будут судиться. Обе бабы были громкие, скандальные. Дуумвир скривился. Эдил поморщился. Его это почти не касалось, но он знал – от их свары всех забрызгает.

Калвентий допил вино, тоже вытер пальцы хлебом. Встал с ложи.

– Благодарю, Вибий, за обед. Должен вас покинуть. Дела не ждут. И, пожалуй, я совмещу вашу головную боль со своей.

– В каком смысле? – не понял Филадельф.

– Наведаюсь к Помпонию. Вернее, разумеется, не к бедняге Гаю, но в его дом.

– Зачем?

– Осмотрюсь, что там и как. Надо побольше узнать о нашем убийце. Как-никак он был его человеком. Ну и по завещанию может что прояснится.

– Что тут прояснять? – спросил дуумвир, – всё, в общем, понятно.

– Хорошо, если так. По крайней мере погляжу, нет ли у них намерений друг друга поубивать.

– Так они тебе и скажут, – хмыкнул эдил.

Иринарх на это не ответил. Удалился. Сел в лектику и рабы понесли его в сторону Неаполитанских ворот.

На вилле Помпония, совмещённой с гладиаторской школой, Калвентия, конечно, не ждали, но впустили беспрекословно. Вилик, управляющий, предложил подождать возле бассейна. Вскоре к иринарху спустился хозяин. Вернее, таковым его называть следовало весьма условно.

Марк Гельвий за минувшие два дня будто на качелях прокатился. Сначала, во время апертуры в храме Геракла, где хранилось завещание, в состоянии эйфории успел увидеть, как его гладиаторы салютуют самому цезарю в Риме. Возблагодарил богов за доверчивость и внушаемость покойного сестриного супруга.

Apertura testamenti – процедура оглашения завещания при свидетелях.

Но потом, когда муженёк Помпонии докопался до этого сраного Ферокса, Гельвия будто рожей в говно с размаху окунули. Единственный шанс отжать школу таял на глазах. Марк Гельвий, не будучи кровным родственником при отсутствии или ничтожности завещания не имел никаких прав на школу. И даже его сестра не получила бы ничего, как наследница третьей очереди.

По тяжбе Калвентий узнал лишь то, что миром здесь не кончится. Рабы доченьки уже приходили, пытались взять школу штурмом. было их немного, пришлось, покричав, отступить. Но вернутся. Помпония считала предстоящий суд заранее выигранным и требовала, чтобы Гельвий убрался. Он пока намеревался держать оборону, хотя даже гладиаторов на вилле почти не осталось. Его сестре Мофий Эвхемер сейчас делал кровопускание от нервов.

Калвентий погрозил, чтобы не устраивали беззаконной драки, зная, что не прислушаются и поинтересовался, где Ферокс. Хотел с ним поговорить о его помощнике.

Ферокс был очень плох. Лежал в беспамятстве. Сложнейший открытый перелом руки, как бы не пришлось её отрезать. И вся грудь и живот располосованы. Крови много потерял. Пока вытащили из театра, пока нашлись добрые люди, что доставили на виллу…

Калвентия проводили в мертвецкую, он осмотрел трупы. Они ему очень не понравились. В ранах бывший центурион разбирался хорошо и сразу определил, что некоторые гладиаторы явно убиты обычным оружием, но другие… Их будто звери рвали.

Может, собаки? В том, чтобы сага, как служительница Гекаты натравила на горожан священных тварей богини, то есть псов, непременно чёрных, иринарх не видел ничего удивительного. Вот только он не помнил, были там собаки, или нет.

Калвентий задумчиво смотрел на покойников.

Nec Нercules contra plures.

Будто насмешка. Геркулес может и не справится со многими, а этот головорез был к тому весьма близок, прошёл сквозь этих парней, как нож сквозь масло. Это что же, вот так, чёрным колдовством можно сотворить непобедимого воина, что и сын Юпитера устыдится? Как же его в итоге завалили? Кто? Никто не мог ответить.

Гельвий сказал, что выжил один из гладиаторов. У него распорото бедро, но жить будет. Если рана не воспалится в ближайшие пару суток. Иринарх пожелал побеседовать с ним.

Его проводили в лекарское помещение школы. Ретемер дремал на койке, положив руки под голову. Полуголый, в одном сублигакуле, бедро туго забинтовано. Когда скрипнула дверь, разлепил один глаз.

Калвентий поприветствовал.

– Видел тебя, парень, на Нептуналиях. Неплохо ты там дрался. Решил вот лично познакомиться.

– Познакомиться? – удивлённо переспросил хатт, – разве мы не…

Он осёкся.

– Разве – что?

– Так мы же… Месяц назад серых тварей вместе ловили. Ты забыл, что ли, иринарх?

– Каких тварей? – нахмурился Калвентий.

Ретемер рассказал. Вернее, по его словам – напомнил.

Иринарх удивлённо моргал. Хатту ногу пропороли, а такое ощущение, что он головой крепко приложился. Нёс какую-то несусветную чушь про ликантропов с удивительными подробностями личного участия в охоте на них Луция Калвентия Басса.

Бывший центурион понял, что общается с душевнобольным. Сообразил, что чары, по крайней мере часть, со смертью колдуньи не развеялись. Вытер пот со лба.

Он задал несколько вопросов про помощника доктора. Осторожно так. А ну как этот тоже сейчас вскочит и, забыв про рану, пойдёт крушить тут всё табуреткой, аки Спартак в Капуе?

Нет, Ретемер не вскакивал, и отвечал охотно. Было видно, что он не меньше, а то и больше удивлён «беспамятством» иринарха.

Хатт рассказал про помощника доктора, ликантропов здесь, в Македонии, ликантропа в Дакии. Калвентий почти не перебивал его. Слушал внимательно, кивал. Когда гладиатор спросил, где Палемон, иринарх ответил уклончиво. О смерти безумца не упомянул. Очень осторожно поинтересовался, что хатт знал о саге.

Тот подтвердил, что Палемон в доме её бывал не раз. А другой гладиатор, Пруденций, там и вовсе много времени провёл.

– Палемон у неё жил? – спросил Калвентий.

Он уже знал от Гельвия, что помощник доктора обитал не в школе и приходил сюда обучать гладиаторов.

– Нет. Он снимал комнату у пекаря.

– У какого?

– Афанасием кличут, – ответил Ретемер.

Калвентий вышел от него в глубокой задумчивости. Спросил у Гельвия:

– А ты что-нибудь знаешь, про ликантропов?

Тот помотал головой. Видно было, что такого вопроса он вообще не ожидал.

Иринарх пробыл на вилле ещё какое-то время, расспрашивал рабов о Палемоне. Кое-кто из них подтвердил, что Ретемер часто уходил в город с помощником доктора, пару раз уезжал надолго с другими гладиаторами и однажды они вернулись очень помятые и с покойником. Гельвий об этом ничего не знал. При жизни Помпония он редко появлялся в школе.

Упомянутый Ретемером Пруденций обнаружился в мертвецкой и о саге уже ничего не мог рассказать.

Калвентий покинул школу, сел в лектику.

– Пекарь… – пробормотал он задумчиво, – пекарь Афанасий…

Глава VI

«Амфинома»

Море у западного побережья Понта Эвксинского

Остров удалялся, растворялся в дымке. Да, это на самом деле была Левка, место упокоения Ахилла.

Диоген стоял возле педалиона кормчего, довольно беспечно перегнувшись через борт, и смотрел назад, то на тающий остров, то на след за кормой.

Педалион – подвеска рулевых вёсел на античных судах, рабочее место кормчего.

Корбита «Амфинома» шла из Том в Ольвию с грузом римской стеклянной, фаянсовой и металлической посуды, что хорошо расходилась среди варваров. Товаров в трюме было немного, судовладелец и купец Агафокл рассчитывал на обратный путь загрузиться зерном.

Корбита – от латинского «корзина» – римский торговый парусник, зерновоз.

Он спешил и нервничал. В это время года здесь господствовали северный и северо-западный ветра. Борей благоприятствовал тем купцам, что прибыли в Ольвию раньше. Сейчас они спокойно грузили хлеб и не особо переживали за обратный путь. Для них это последний рейс в нынешнем году, скоро уже разыграются осенние шторма. Агафокл же оказался в числе отстающих. И запросто можно вообще остаться ни с чем, амбары там не бездонные, а северо-понтийский хлеб для Эгеиды – чуть ли не самый ценный товар. Уже месяц как вся западная часть Понта буквально наводнена парусами. И все держат курс на юг.

Агафокл вовсе не собирался приставать к Левке. Это же бесполезный кусок скалы, на котором даже воды нет, да и большая земля совсем недалеко. Купцы сюда никогда не заходили и посещали остров только оливиополиты, это они построили храм Ахилла, присматривали за ним и время от времени приносили здесь жертвы великому герою. Но Агафокл не был гражданином Ольвии.

То, что он внезапно велел развернуть «гуся» к острову повергло всех моряков в изумление. Кормчий попытался возразить навклеру, указать на ничем не оправданную потерю времени, но почему-то передумал и подчинился.

Корбиту называли «гусем» за то, что её корма традиционно заканчивалась гусиной шеей, хениском («гусёк»). Навклер – судовладелец.

Все моряки, а было их на «Амфиноме», не считая хозяина и кормчего тринадцать человек, какое-то время недоумённо переглядывались, но больше никто вслух удивления не высказывал. Вскоре проревс, вперёдсмотрящий, крикнул, что видит на берегу двух человек, один из них кричит и размахивает руками.

Агафокл возблагодарил богов за то, что подали ему такую отличную мысль. Не иначе, как сам Ахилл просил бессмертных вступиться за несчастных путешественников, которых буря забросила на безлюдный остров. Моряки «Амфиномы» согласно кивали, одобряя поступок хозяина. Собратьям, таким же «пахарям моря», нужно всегда помогать. Богоугодное дело зачтётся.

Алатрион и Диоген поднялись на борт. Стрикс поблагодарил навклера за спасение, представился сам и назвал морякам спутника.

– Что, парни, потерпели крушение? – добродушно поинтересовался Агафокл, – эка вас угораздило! Уже месяц погоды стоят – заглядение! Это, верно, с большого перепою надо так умудриться, на Левку налететь!

Он начал было расспрашивать об обстоятельствах крушения, причём Диоген сразу сообразил, что купец не прочь поживиться в останках «их судна». Но Алатрион явно не был расположен к сей пустой болтовне и сочинению легенды. Он поморщился, и купец мигом передумал расспрашивать.

Луций протянул ему прихваченную из храма горсть серебра. Алатрион на это взглянул как-то странно, но не возразил, а навклер опять воодушевился и принялся восхвалять богов, что направили его сюда ради столь благого дела – спасения бедствующих. Диоген понял, что Агафокл – любитель почесать языком.

На судне Луций огляделся с видом знатока. Зерновоз был не самым большим из тех, что бороздили моря на «хлебных» путях. Но и не маленьким. Не иначе как поднимал две тысячи амфор. А то и больше. И командой управлялся внушительной.

Алатрион, пересчитав людей, хмыкнул.

– Что? – мрачно спросил Луций.

– Пятнадцать человек, – ответил стрикс, и пробормотал еле слышно, – на Секстов ларнакс…

– О чём ты?

Алатрион скосил на него взгляд и проговорил:

Секста Помпея верные слуги везли к погребенью,

Тело в меду и вине сберегая в дубовом ковчеге.

Дабы оплакать Скрибония мужа могла безутешно.

Но Посейдон многогневный, земли колебатель,

Тело пирата решил упокоить в пучине.

Судно разбил, но ларнакс в лютой буре не сгинул.

Ларнакс – погребальная урна, ковчег, ящик, сундук.

Про Секста Помпея Диоген слышал и читал. Знаменитый пират, младший сын Гнея Помпея Великого, враг Цезаря. Он был убит в Милете, а вот где похоронен, Луций не знал. Стало быть, в море?

– Это байка, – пояснил Алатрион, – точно никто не знает. Дескать, судно разбилось о камни и люди Секста, вернее его злого гения, пирата Менодора, слуги и дважды предателя, оказались на маленьком островке, голой скале, без пищи и воды. С ящиком, в котором, залитое вином и мёдом покоилось тело их предводителя.

– И они… пили это вино? – Луция передёрнуло, – а как же трупный яд?

Алатрион усмехнулся.

– Жить захочешь – не так раскорячишься.

– Это ты на что намекаешь? – начал закипать Диоген.

– Остынь, – отрезал стрикс.

Он помолчал немного и добавил:

– Говорю же – байка. Я в Тарсе слышал немало таких. Пиратское гнездо, хоть и в прошлом. Болтали всякое, небылицы сочиняли. Опять же Помпей там был очень популярен. Разнообразно, я бы сказал. Одни едва не боготворили, другие проклинали.

Он пропел:

Кто на свете всех сильней,

Кто не знает страха,

Кто повсюду знаменит,

Кого хочешь победит

С одного размаха?

Наш Помпей, великий Помпей,

Наш кормилец и поилец,

Наш Помпей, великий Помпей,

Батюшка-отец.

Самый могучий, самый наилучший,

Ничего не скажешь – молодец!

Диоген против воли усмехнулся. А стрикс продолжил:

– Да и потом. Секста убили лет через десять после моей… смерти. Но муж знаменитый. Говорили, что с ведьмами знался, они для него мёртвых поднимали.

– Это тоже сказки и небылицы? – недоверчиво спросил Луций.

Совсем недавно он бы в этом не сомневался. Но не теперь.

– А вот это я слышал из надёжного источника, – усмехнулся Алатрион, – из первых, так сказать, уст.

– К чему ты обо всём этом вспомнил?

– Да так… К месту пришлось. Пятнадцать человек в команде. И мертвец, – стрикс многозначительно посмотрел на Луция, – и островок безводный.

– Что с ними стало? – пробормотал Диоген.

– С теми пиратами? Всё хорошо с ними было. По меньшей мере один выжил. Кто-то же сочинил песенку.

– Если не выдумка.

– Боишься плыть с мертвецом по морю? Не бойся, Луций. Погода прекрасная, скоро будем в Томах, тут недалеко.

– Э, почтеннейший, – обратился к стриксу Агафокл, который расслышал обрывок фразы, – плавает говно в канаве, а корабли по морю ходят! И мы не в Томы идём, а в Ольвию!

– Да? Но мне не нужно в Ольвию, это совсем в другой стороне. Поэтому, достойнейший Агафокл, идём мы именно в Томы.

Всё это стрикс проговорил с добродушной улыбкой.

Навклер несколько раз моргнул, повернулся к корме и крикнул:

– Разворачивай!

Диоген, стиснув зубы, смотрел, как кормчий удивлённо пару раз уточнил приказ.

– Какой твердолобый малый, – поморщился Алатрион, – спорит ещё. Всем надо дать волшебного пинка.

Корбита начала разворачиваться. Ветер дул северо-западный, для «Амфиномы» ventus reciprocus, или как сказал бы эллин – плоос плагиос. С таким ветром ползти вдоль западного берега Понта было тяжело и медленно, потому спешивший Агафокл и отклонился мористее, что в итоге привело его в загребущие лапы стрикса. Главный парус, гистион, был частично прибран. Судно тащил маленький акатеон. Он норовил развернуть корбиту вправо, кормчий обоими вёслами упирался влево. После команды навклера, он потянул правый рычаг на себя, отжал левый. Акатеон захватил ещё больше ветра.

«Амфинома», кренясь на правый борт, описала дугу.

– Распускай! – крикнул кормчий.

Матросы принялись травить анконаи и главный парус развернулся полностью, захлопал, наполняясь ветром и туго натянулся.

– Ну вот, – прокомментировал Алатрион, – ventus favens. Прямо боги за нас. Так мы быстро в Томы домчим.

– Зачем нам туда? – спросил Диоген, – ты намерен вернуться в Филиппы? Продолжить охоту на братьев?

Он сам себе поражался, что говорит о таких вещах, душе противных, совершенно спокойно. И пытался понять – чья сейчас воля призывает эти слова? Луций был уверен, что стрикс подтвердит его догадку и потому очень удивился, когда тот ответил:

– Нет.

– Нет? Ты оставишь эту охоту?

– Приложу к тому все возможные усилия, – усмехнулся Алатрион, – мальчишки мне больше не нужны. Всё, что я хотел – уже получил. Дальнейшее заманчиво, но слишком хлопотно.

– Тогда… зачем мы возвращаемся? Куда мы направляемся? И так ли необходимо принуждать этих добрых людей делать то, чего они совсем не хотят?

– Сколько вопросов сразу, – хмыкнул стрикс, – видишь ли, Луций, хоть ты и считаешь меня чудовищем, и я действительно, не буду отрицать, принёс смертным немало зла, но оно совершалось вовсе не на потребу моей чёрной душе.

– Так я и поверил, – бесстрастно произнёс Диоген.

– Верь во что хочешь. Я действовал по принуждению. Не скрою, в этом деле имелся и личный мотив. Поначалу. Но я своей цели достиг безо всяких там мальчишек. Гоняться за ними у меня нет никакого желания. Я был вынужден, Луций. Надо мной довлеет чужая воля.

– Твоя… госпожа? – Диоген уже знал о её существовании, стрикс пару раз упомянул некую Рогатую Змею в дни их сидения на острове.

– Да. Её удавка на моей шее не так уж и сильна, но всё же существует. Однако после столкновения с Гераклом и Афиной, когда мы соприкоснулись разумами, я выяснил для себя кое-что очень интересное. Подтверждение того, о чём раньше уже догадывался.

Геракл и Афина… Палемон и Софроника. Это откровение там, на безводном и унылом куске скалы обрушилось на Диогена, как дубина какого-нибудь дюжего варвара. Вот с кем бок о бок он провёл столько времени! Боги, он испытывал влечение к Афине… И как она его в жабу не превратила?

– И что ты узнал?

– Я хочу вновь обрести свободу, Луций. Хочу жить в Александрии или Антиохии, не скрываясь, заниматься наукой, врачебной практикой. Я намерен передать тебе всё, что знаю. И принести пользу людям. Я ведь вовсе не считаю вас мясом, едой, как дура Гермиона и эти тупоголовые волки.

– Ишь ты, какой благодетель, – невозмутимо заметил Диоген, – наградил безумием целый город, но это не со зла. Всё ради людей.

– Не было другого выхода, – спокойно ответил стрикс, – хотя и стоит признать – после того разговора, в тонком мире, где мы все сбросили маски, последнего противостояния стоило избежать. Тут уж азарт захватил. Казалось, добыча уже почти в руках. Сейчас нет смысла продолжать.

– Так что ты намерен делать?

– Повторюсь, я хочу свободу. Но пока она недостижима. Змея видит меня. Они с Падшим всегда смогут меня принудить к служению, пока видят.

– И ты хотел бы стать невидимым?

Диоген сказал это наугад.

– Именно, Луций! Бьёшь точно в цель! Во время всего этого, скажем так, приключения, Госпожа не видела мальчишек! Она лишь знала об их существовании, да и то, подозреваю – только догадывалась. Но не видела! Они скрыты от неё!

– И ты хочешь узнать, как именно? – догадался Диоген.

– Луций. Всё и проще, и сложнее. Я знаю, кто это сделал. И мы направляемся к этому… существу. Где я намерен добиться такой же защиты для себя. После чего оставлю в покое их и сам обрету свободу. Ко всеобщему удовлетворению. Ну, кроме Керастэ и Падшего. Они расстроятся.

– И кто это? Куда мы направляемся?

– В Дакию, Луций. Да-да, для тебя можно сказать – снова. На святую гору варваров, Когайонон. Где ты, возможно, познакомишься с ещё одним так называемым «богом» в теле смертного.

– Колдовство… – пробормотал Луций.

– О, да. Тебе ведь было это интересно? Когда там, в Фессалоникее, тебе рассказали про некую сагу-книготорговку.

«И всё то он знает, ублюдок. Ни одну мысль не скрыть».

Диоген некоторое время молчал и все его мысли метания тут же отражались на лице стрикса. Ишь, сидит, лыбится…

Алатрион действительно улыбался. Снисходительно так.

– Почему ты так выразился?

– Как?

– Ты сказал – «так называемый».

– Видишь ли, Луций, все эти entitates in mundo subtili initio debiles sunt. С некоторыми оговорками. Большинство ничего не может в тварном мире. Но очень хочет это самое… мочь.

«Сущности тонкого мира изначально слабы».

– Бессильные боги? – Диоген скептически хмыкнул.

– Так и есть. Бегают через костяные врата и дымом торгуют. А смертные потом иной раз, уши развесив, целые царства рушат. Гекатомбы приносят. На том эти лживые твари и возвысились. Однако более всего они хотят тело из плоти. Прямо жаждут. Все силы свои готовы отдать, как сказал один мой старый знакомец – чтобы бухать и трахаться. Как люди. Вот таковы твои Геракл и Афина. И этот, на святой горе даков – тоже таков.

Через костяные врата являются лживые сны. Через роговые – истинные. «Продавать дым» означает – давать пустые обещания, обманывать, «пудрить мозги». Гекатомба – жертва ста быков.

Диоген вспыхнул, но ничего не возразил.

Он мрачно прошёл на нос «Афминомы», где торчали вперёдсмотрящий и навклер. Луция терзал стыд и чувство вины, будто это он вламывался в чужие разумы, открывая двери с ноги тяжёлыми калигами. Но при этом отчаянно тянуло к себе подобным, дабы узнать, что они чувствуют в сей момент. Сравнить со своими ощущениями. Однако, как спросить о таком, он не знал.

– Скажи, почтенный Агафокл, а как ты оказался возле Левки в сумерках? Разве не пристаёшь к берегу на ночь?

– А ты сам откуда будешь? – ответил вопросом на вопрос навклер.

– Я родился на Самосе, потом в Эфесе долго жил, – рассказал Диоген.

– Оно и видно, – только хмыкнул Агафокл. – Эгейское море, оно для слабаков!

Агафокл важно оглядел собеседника, признал в нём южанина, который незнаком с настоящими трудностями и принялся рассказывать о суровой жизни Понта.

– В Эгейском море, не плавание, а прогулка! Вода такая солёная, что сама держит, захочешь потонуть, и то не выйдет! А островов сколько! Один за одним, остановился, передохнул и иди себе дальше! А Понт, нет, он не для слабых! Вот хоть моих спроси, сколько раз мы до Тавриды ходили, три дня в море и земли не видать. А то и пять дней, если ветер неблагоприятный. По звёздам идёшь и только на богов надеешься!

Агафокл немного помолчал и добавил:

– Груз у нас сейчас не тяжёлый, воды взяли достаточно, а ветер был неблагоприятный, чтобы под берегом плестись. Ну и ночи ясные. Киносура, как на ладони.

– А на зиму Понт замерзает? – полюбопытствовал Диоген.

– Всякое бывает, и льды, и шторма, особенно на востоке Борей лютует. Да и здесь, возле устья Истра, как восходит Орион – и рыбакам в море не выйти, не то, что в соседний полис дойти. Что ни зима – так морозы, снег. Даже весной заморозки. Вот в этом году уже Плеяды взошли, а на Боспоре всё снег сыпал, прямо на цветущие яблони. Так что яблок нынче не будет. Но хуже всех бурь варвары, от них никакого спасенья нет.

– Это верно, – согласился Диоген. – а кто у них сейчас в силе?

– Роксоланы всем заправляют, жадные они, сколько вождям не заплатишь, всё им мало! Хоть бы им головы кто открутил.

– Окрутить-то можно, – согласился Диоген и блеснул военными познаниями, – я слышал, даже в Тавриде сейчас стоит легион.