Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)

«Что видел?»

«Да ничего толком… Всё мельтешило…»

У Збела ничего не мельтешило. Он парировал левой, колол правой и наоборот. Он умудрялся колоть сразу двоих и даже одновременно рубить и колоть, чего простому смертному исполнить не то, чтобы невозможно, но очень хлопотно.

Дардиолай двигался в танце смерти и был он таков, что, когда к праотцам отправились шестеро языгов, остальные уже поняли – на них напал вовсе не человек, а самый свирепый из злых демонов.

Но бежать им было некуда, умирать покорно они, воспитанные воинами, тоже не желали, потому, хоть и заверещали от ужаса, хоть и попятились, но спины не показали.

Прежде Дардиолай ожидал бы, что в такой драке точно доведётся свести близкое знакомство с коварными сарматскими наконечниками. Как ни крути сталь, а пустят сразу пяток стрел с десятка шагов и станет он ежом. Они ведь и больше пустят. И он бы крепко надеялся, что уже испытанная после возвращения кровь не подведёт и теперь. Завалить его даже и в человеческом облике будет им непросто.

Но теперь, после «свадьбы» в ставке Сайтафарна, Збел даже и не задумался о такой мелочи. За его спиной будет Солнце. Она уже рвала им тетивы.

Так случилось и здесь. С треском выгибались наружу луки, ломались их плечи. Языги заорали. Вспомнили разом, кто перед ними.

Но не те это люди, чтобы в ужасе разбегаться при виде злой колдуньи. Они уже отняли немало жизней. Кипела кровь, пьянила. Кураж. Они не оцепенели, как тогда. Не побежали. Схватились за мечи и топоры.

Их было много.

Ещё когда гнали коней, Дардиолай не раз и не два подумал, что риск велик. За его спиной будет его любимое Солнце. Он не позволит ей и каплю крови пролить. Но лучший способ для этого – обернуться.

Позволить Фидан увидеть его во всей… красе…

Он боялся этого больше смерти. Не того, что Фидан увидит. Он уже знал, она посильнее Тармисары, даже и не побледнеет. И потом не отшатнётся.

Нет, он леденел от ужаса при мысли, что вдруг это будет… необратимо. Что-то ему подсказывало, что цена, заплаченная за возвращение, слишком мала. Будто в долг взята вторая жизнь. И не для того, чтобы зубищами клацать, как прежде.

Нет, он будет драться, как человек. Хотя и сильнее, чем способен человек.

Шею, затылок, да вообще всю спину Збела жарило так, будто жаровню углей на кожу опрокинули.

Он не оборачивался. Он уже знал причину.

За его спиной находилась Фидан. Верхом на Снежинке. Она опустила лук с наложенной на тетиву стрелой. В глазах её горел огонь, и она жгла им всех, кто пытался добраться до её мужа.

«Ох, сильна ты».

На Збела пустили коней сразу три всадника. Каждый двумя руками сжимал длинное копьё. Это было серьёзно.

От первого Дардиолай увернулся. Фидан очнувшись, вскинула лук и всадила стрелу в грудь языгу. Тут же сжала пальцы в кулак и ещё двое коней споткнулись. Всадники полетели на землю. И одного из них Збел узнал.

Это был Саурмаг.

В это время Язадаг уже был в доме. Дардиолай отвлёк языгов на себя и позволил побратиму пробежать через двор почти беспрепятственно. Язадаг походя рассёк одного, увернулся от другого и влетел в дом. Здесь его неудачно попытался схватить за ноги, не разобрав, израненный, умирающий старший сын Плеврата Трит.

– Пинна!

Она обмерла, услышав его голос. Он совсем близко.

Кто-то снаружи рванул неприметную дверь погреба. Пинна крепче сжала топор. Её колотила дрожь. Кто там? Любимый мужчина или…

Или.

Женский окрик. Смесь удивления, радости и злобы. Пинна уже нахваталась от Язадага сарматских слов и смогла разобрать:

– Красавчик!

Удивлённый голос Язадага:

– Шатана⁈

Лязг стали, звук борьбы. Топот, глухие удары. Кто-то там дрался наверху. Кто-то с факелом. Рыжее пламя рвало тьмы в клочья.

Кто-то там бранился. Мужской голос. Не Язадага. Не с женщиной он там бьётся. Вернее, наверное, не с одной только женщиной.

Пинна вся была в холодном поту, ноги едва держали. Сын забился в дальний угол погреба, она сама ему велела. Так же поступили и другие женщины. Младенец верещал, его мать сама ревела. Она нервно трясла ребёнка, пытаясь успокоить, но он от этого лишь громче орал. Другие на неё уже и не шикали. Все окаменели, будто мёртвые.

А сверху лязг, топот и брань.

Пинна стучала зубами. Её мужчина пришёл за ней, но разве он сможет хоть кого-то тут спасти, когда этих так много…

Но дальше, во дворе виллы раздавались крики, полные ужаса. Рёв пламени, топот. И уже повсюду дым.

Пинна решилась. Полезла наверх, крепче сжав топор.

Выглянула.

Половина коридора охвачена пламенем. Всё в дыму. Женщина закашлялась.

На глинобитном полу боролись двое мужчин. На обоих островерхие сарматские шапки. Она не поняла кто где, видела лишь тёмные силуэты.

Один лежал, другой сидел на нём и пытался додавить нож до шеи противника. Тот упирался изо всех сил, оба рычали. Чуть поодаль на четвереньках стояла ещё одна фигура, не такая плечистая. Пинна вспомнила женский голос и возглас Язадага. Фигура мотала головой, будто оглушённая. Шипела. Пинна на сей раз не поняла ни слова. Она переводила взгляд с женщины на борющихся мужчин.

Сарматка, опираясь на стену, начала вставать. В руке блеснул нож. Она находилась позади мужчин, они её не видели. Сарматка выплюнула несколько слов. Пинна разобрала одно – «урум». Больше она не колебалась. Рванулась вперёд мимо мужчин и обрушила на голову степнячки топор.

Та и пикнуть не успела. Череп хрустнул, и женщина распласталась на полу.

– Сучка…

Пинна резко обернулась и в этот миг тот мужчина, что был сверху, дожал нож. Раздался хрип.

Сердце Пинны неслось бешеным галопом. Она всё ещё не видела лиц.

Победитель сам обмяк и тяжело откинулся на спину. Он увидел женщину с топором и прохрипел:

– Пинна…

Она выронила топор и бросилась к нему.

Язадаг улыбнулся. Он был бледен. Женщина обняла его, помогла сесть и вдруг почувствовала под руками что-то липкое.

Поднесла пальцы к глазам.

– Не повезло немножко… – прошептал Язадаг, – стареть что ли начал…

Она разревелась в голос.

– Не… надо… Он вас… вытащит… Он же… Варка…

– Язадаг! Не умирай! Не умирай, слышишь, сукин ты сын!

– Прости… Я немножко… врал… тебе… Чуть-чуть… Я люблю… тебя…

Голова его безвольно повисла.

Кувыркнувшись с коня, Саурмаг добился большего, чем все остальные оурги, вместе взятые – он сбил Дардиолая с ног.

Молния ушёл перекатом из-под ног промчавшегося практически прямо над ним коня. Всадника ссадила стрелой Фидан. Тот рухнул на снег, уронив набегавшего товарища. Другому Дардиолай подсёк ноги. К нему бежали ещё трое.

Саурмаг вскочил, копьё он выронил, схватился за меч, увидел Фидан. Она оттянула тетиву до уха, целясь в него. Саурмаг дёрнулся за спину одного из товарищей, и стрела царевны угодила тому в грудь.

Дардиолай заколол ещё одного языга. Остальные уже сообразили, что этого демона в человеческом обличье вообще ничем не взять и самое время рвать когти. Пять или шесть всадников неслись к воротам. Фидан вскинула руку, сжатую в кулак и будто невидимым кнутом стегнула. Неведомая сила сбила троих на снег. Остальные сумели вырваться.

Дардиолай обнаружил, что никто на него уже не нападает. Языги с воплями от него разбегались, ловили коней, кто-то пытался удрать на своих двоих, один бедолага забрался на телегу и пытался с неё допрыгнуть до верха стены.

Саурмаг бежал к воротам рядом с лошадью и ею укрывался от страшной смертоносной ведьмы. Кто-то, свихнувшись от ужаса, бросился на неё с копьём. Фидан, пристально следившая за вожаком оурги, этого не видела.

Но видел муж. Он метнулся на перехват и всадил один из своих мечей между лопаток языга. Фидан дёрнула головой, всё-таки увидав боковым зрением опасность, уже миновавшую. И в этот миг Саурмаг вскочил на коня.

Царевна резко обернулась, вскидывая лук. Саурмаг был уже в воротах и спустя мгновение скрылся во тьме.

Фидан отпустила тетиву. Та загудела. Распрямляясь, «выдохнули» плечи «таксебешного» малого лука, покупая который, она кривила губу. Стрела унеслась в ночь.

Раздался еле слышный вскрик.

Ни один человек не мог бы быть уверен, что донёсся он со стороны ворот. Ревело пламя пожара, орали, разбегаясь, степняки, пока что избегнувшие встречи с жутким демоном, сеявшим смерть.

Ещё один всадник пронёсся в ворота. И следом двое языгов бегом.

Фидан вдруг как-то обмякла. На слух она и не полагалась. Просто видела, как багровый силуэт, раскинув руки, полетел на снег.

Дардиолай походя снёс голову последнему, кто ещё оставался во дворе. Трое или четверо, спасаясь, скрылись в доме. Он оглянулся на жену.

– Останься тут!

Вбежал в дом. Пожар разгорался.

Сердце царевны бешено колотилось, но она не двигалась с места. Даже подумала зачем-то, какая она хорошая и послушная жена.

Из дома доносились крики. Начала рушиться крыша.

Потом в дверях возникла женщина с младенцем, лицо её было искажено ужасом. За ней ещё одна. И ещё с ребёнком постарше. Фидан спрыгнула со Снежинки и бросилась к ним. Потом появился Лангар младший, он тащил за руку какую-то зарёванную девочку лет пяти.

Следом вырвалась Пинна. Упала на колени. Её сотрясали рыдания.

Последним вышел Дардиолай. С Язадагом на руках. Бережно опустил его на снег. Устало сел рядом. И повесил голову…

* * *

В охваченной пожаром усадьбе оставаться было опасно, даже держась на расстоянии от огня. Они ушли в ночь. Четыре спасённых женщины, столько же детей. Добрались до ближнего леса. Там дождались утра.

На рассвете Фидан на резвой Снежинке сумела поймать трёх лошадей. Разбежалось их, конечно, гораздо больше.

Дардиолай наведался на пепелище, а когда вернулся, рассказал, что насчитал более сорока погибших домочадцев и слуг Плеврата, включая его самого, его сыновей, и одну невестку. Спаслась другая, с младшим внуком, тем самым младенцем. Больше никто из родных хозяина не уцелел. Остальные дети и женщины были из семей его работников.

Во дворе и доме валялось почти столько же трупов языгов. Равный размен, жизнь за жизнь. Только со стороны защищавшихся не было воинов.

Среди языгов обнаружилось трое женщин. Дардиолай не нашёл ни одного воина в доспехе. Все эти «волчата» были из беднейшего рода. Только и пригодны, чтобы грабить. Збел, однако, помнил слова жены о тяжёлой поступи коней, да и вообще весь его опыт общения со степняками подсказывал, что, если не видел катафрактов – ещё не значит, что они не пошли в набег.

Оставаться было нельзя. И даже павших хоронить. Не ходят сарматы полусотней в набег на римскую провинцию. Похоронили только Язадага. С мечом и луком. Но без коня, о чём Фидан, размазывая слёзы по щекам, долго просила у духа воина прощения.

А потом двинулись в путь.

Женщин посадили на лошадей. Пришлось и по двое сажать. Лангар с девочкой ехали на Снежинке. Фидан её вела в поводу. Как и Дардиолай.

Пинна шла пешком. Сесть вместе с сыном верхом отказалась. Так и брела всю дорогу, спотыкаясь, и невидяще глядя перед собой. Молчала.

Шли они к Матрике, но добраться до неё им было не суждено. В паре миль от кастелла, на опушке леска увидели отряд языгов. Больше сотни всадников. Их тоже заметили и повернули коней на перехват.

Женщины беспомощно закрыли лица руками. Одна заголосила. Пинна молчала и смотрела на приближавшихся всадников безразличным взглядом. Потом всё же очнулась, обернулась на сына.

Фидан и Дардиолай переглянулись.

– Их слишком много, – сказал Збел мрачно, – даже для тебя. Я постараюсь задержать, а вы бегите.

– Не убежать, – спокойно ответила Фидан, – да и не нужно.

Она подошла к маленькой заснеженной ёлочке и отломила ветку.

– Что ты делаешь? – спросил Дардиолай.

– Пойдём, Солнце, – улыбнулась Фидан, – не надо прятаться. Аквинк там?

Он медленно кивнул.

Они повернули налево и двинулись дальше, будто и не было языгов, которые неумолимо приближались.

Дардиолай напряжённо смотрел на жену, сжав зубы, не понимая, что происходит.

Фидан вдруг махнула рукой, отбросила ветку в сторону языгов. И продолжила идти вперёд, как ни в чём не бывало.

Дардиолай посмотрел на языгов. Те вдруг остановились, как вкопанные.

Вообще не двигались.

Фидан шла вперёд, ведя Снежинку с мальчиками и даже не смотрела по сторонам.

– Что происходит? – спросил Збел.

– Нас больше нет для них, – ответила Фидан спокойно, как будто немного устало.

– Что они видят? – спросил Дардиолай, догадываясь, что сделала жена.

– Лес, – ответила Фидан, – они видят лес. Просто лес. Густую и тёмную чащу.

Аквинка они достигли к полудню следующего дня. Дардиолай сразу отметил, что вокруг города нет никакой суеты.

На въезде в канабу стоял один контуберний, восемь скучающих легионеров.

– Они ничего не знают… – прошептал Дардиолай.

Начальство Второго Вспомогательного не подозревает о происходящем на юге. Как не знал Траян о горящей долине Ятра пять лет назад.

Языги перехватили всех гонцов, ни один не добрался. И тринадцатилетний внук Плеврата тоже.

Ни один.

Глава XXX

Вперед, марш!

Корны и буцины пели тревогу и Дардиолай впервые в своей жизни наблюдал, как спокойно, без лишней суеты и паники, но также и без промедления, деловито и собрано расправляет плечи титан, под пятой которого оказалась половина Ойкумены.

Квинт Марций Турбон, выслушав Дардиолая, кратко, но со всей приязнью поблагодарил, после чего велел квестору выдать горевестнику вознаграждение и оставил Збела, поспешив поднимать легион по тревоге.

Дардиолай получил небольшой, но увесистый мешочек. Внутрь даже не посмотрел. Он стоял у принципия и наблюдал, как «красношеие» забегали. О, это вовсе не выглядело пожаром во время наводнения в лупанарии! Зрелище поистине впечатляло своей недостижимой для иных народов организованностью, отчего Збел ощутил немалую досаду. Прямо-таки зубами заскрипел. Его сейчас накрывало ощущением какой-то нереальности происходящего. Он помогал врагу избежать тяжёлого и унизительного разгрома! Даже, если о том и речи не было, то по крайней мере своей вестью снижал урон, который получит Паннония. Ныне он будто тот, неизвестный ему гонец, что добрался до императора в Виминаций. Тогда это всё закончилось появлением песни «о дураке и волке». А сейчас?

Какая насмешка судьбы… Кто там из богов ныне надрывает животики, злорадно глядя на его душевные метания? Драгонарий, предводитель «Сынов Героса» фактически стал предателем, даже того и не заметив.

«Это не против Дакии. Да и нет больше моей Дакии…»

Вот не случилось в ту пору подле него прорицателя. Адриан в предсказание Нигидия поверил в конце концов твёрдо. Даже предлагал остаться при нём, пропреторе, будущем императоре. Нигидий отказался. Сей «великий врач», гоэс, маг и астролог на самом деле не знал ни собственной судьбы, ни того, что уготовано столь интересному для него оборотню, с коим неодолимая чужая воля заставила расстаться. Ничьей судьбы он не мог предсказать и поделиться с Дардиолаем.

А если бы знал и поделился? Вот здесь бы и случился тот самый второй выбор, о котором давно, больше года назад, будто в другой жизни пророчила Фидан.

Если бы только знать, что всего через десять лет именно этот достойный муж, столь благожелательный к Дардиолаю, ныне примипил Квинт Марций Турбон, а в будущем наместник провинции Дакия отразит, исключительно успешно, последнюю попытку костобоков в союзе с иными северными племенами выбить «красношеих» из Дакии. И случится это уже при новом императоре, Публии Элии Адриане. Если бы только знать…

К Преторианским и Десятинным вратам лагеря неслись всадники-гонцы. Под рёв буцин зазвучали резкие, исчерпывающе-краткие команды центурионов. Лагерь Второго Вспомогательного пришёл в движение. У бараков строились легионеры, по одному из каждого контуберния, а потом организованно маршировали получать пайки на несколько дней. Опционы проводили внеочередные переклички. Во всех бараках сейчас шум и гам. Легионеры перетряхивали свой скарб, готовили то, что уже можно вязать на фурку, хотя приказа к выступлению ещё не было. И впереди всех в этих сборах опытные иммуны, кои в обычной службе напоминали ленивых котов. У них-то как раз всегда все в целости и сохранности, что надо начищено и наточено, где надо смазано и заштопано. Нам одеться – только подпоясаться. И во славу цезаря и Рима вынесем кого угодно.

Легион готовился к выступлению, ещё не зная, куда. А Турбон тем временем направлялся в резиденцию наместника. Так вот вышло, что ныне он в провинции сделался вторым лицом. Прокуратор к военным делам касательства не имеет, а внезапно оказавшийся записным вором Поминий Дексиан сидел в крипте, ожидая решения своей участи. Оно, по понятным причинам откладывалось. Всем стало не до него.

А ведь это по его милости, подумал Дардиолай, так вышло, что не добрались до Аквинка гонцы из южных кастеллов. Збелу о том никто специально не рассказывал, но он умел сложить один к одному. Всё произошедшее здесь, обмолвки допрашивавших его начальников, завесу тайны приоткрыли. О чём-то и сам догадался.

Может и был среди языгов тот, кто умел читать и разобрал бы то, что писано в легионных актах, но в том не было нужды. Разве что одного вышибалу подставить, если его вдруг, к несчастью, не убили бы степняки. Тут и без того нашлись те, кто слил им состав и численность гарнизонов. В каком кастелле сидит ала, а где когорта. Когда и где проезжают патрули, где сидят в засаде ауксилларии. Всё поведали царю Сайтафарну. И языги сумели перейти на правый берег незамеченными.

Сколько их пришло? Вопрос вопросов. Слишком мало с ними знался Дардиолай, чтобы даже примерно предположить. С походом на Мёзию лучше и не сравнивать, там у роксолан имелись союзники, аорсы и бастарны.

Но сил явно немало. Дардиолай точно знал о составе гарнизона только одного кастелла – Ветус Салина. Ала альпийских всадников. Гонец от Веттия Латрона не появился, значит крепость варвары пасли крепко. Префект не стал рисковать, не пошёл на прорыв.

В Интерцизе пехотная когорта бриттов. Этим и вовсе не с руки за стены выходить. Им бы канабу от всадников варваров удержать. Но скорее её бросили. Врасплох их не должны застать, ведь Нигидий и Деян наверняка вернулись и предупредили.

При всём своём богатом воинском опыте Дардиолай всё же не служил под Орлами и не знал многих порядков. Например, как надлежит выдвигаться легиону. И в каком затруднении оказался сейчас Турбон.

В сопровождении пары легионеров Дардиолай дошёл до Преторианских ворот и беспрепятственно покинул лагерь, отправившись к Тектомару, где ждала его Фидан.

* * *

По возвращении в Аквинк Фидан впервые серьёзно рассердилась на мужа. Потому что умчался к римлянам и спихнул на неё самое сложное дело.

«Ты уж успокой её. Как-нибудь. Вам-то, женщинам, проще. Что я буду тут мямлить?»

Ага, «проще». А её саму кто успокоит? Она потеряла человека, которого числила одним из самых близких, пусть и не кровным родичем. Язадаг относился к ней, как к младшей сестре. Она от него добрых слов слышала больше, чем от Распарагана, родного брата.

Это Фидан надо утешать, а не заставлять её сделать то, что никому не по силам.

Всю дорогу до Аквинка Пинна молчала, не жаловалась, шла, будто не знала усталости. Но в пути не до того было, чтобы обращать внимание на то, что на душе у людей. И так понятно, что горе, не до лишних разговоров.

Когда они оказались в относительной безопасности за стенами Аквинка, женщин и детей, что спаслись из сожжённых поместий, разместили у Тектомара. Первым делом накормили.

Рыжий эрависк и слова поперёк не сказал. Фидан уже давно убедилась, что добродушный толстяк не походил на многих своих собратьев по ремеслу, у которых на первом месте барыш, а на чужие беды плевать. Тектомар умел сострадать и не особо переживал, когда это внимание к горю и бедственному положению других выходило ему убытком. Может потому таберна и мансион «У пьяного бобра» пользовались в Аквинке особой любовью.

Фидан, улучив минуту, погладила мансионария по руке и со всей искренностью произнесла:

– Спасибо тебе. Ты настоящий…

Больше слов не нашла, споткнулась.

Он улыбнулся:

– Пустое. Рад вас снова видеть. А что при таких обстоятельствах вернулись, конечно не рад.

Голод пересилил все остальные чувства. Только не для Пинны. Люди, потерявшие близких и родные дома, съели всё до крошки. Только Пинна сидела и молча смотрела в миску с остывшей кашей. Смотрела и ничего перед собой не видела.

– Мама, ты чего не ешь? – спросил у неё Лангар.

Пинна посмотрела на сына так, будто впервые увидела. Фидан заметила это. Огляделась. В «Бобре» имелся укромный уголок за лестницей. Девушка подошла к Пинне и сказала:

– Пошли, поговорим.

Пинна покорно поднялась и побрела за ней следом.

Они сели рядом. Фидан внимательно присмотрелась к женщине. Что же сказать, какие слова найти? Просто нет таких слов. Нет утешения в горе.

Фидан происходила из народа воинов, где смерть в бою считалась высшей доблестью. Язадага ждёт почёт и слава в ином мире, среди лучших воинов и славных предков.

Только среди роксолан пели не только о славе. Самые печальные песни были о воине, что вернулся победителем, но ни семьи, ни детей в живых не застал. Да ещё и о юных девушках, погибших в битвах, которым вместо брачного пира справляли тризну.

– Как ты себя чувствуешь? Я видела, ты кашляла.

– Я не больна, – ответила Пинна бесцветным голосом.

– Позволишь? – Фидан коснулась пальцами её лба.

Пинна никак не отреагировала. Лоб холодный, жара нет.

Вот, как же к ней подступиться? Рассказать о том, что Язадаг сейчас уже среди богов и славных предков? А её саму бы такие слова утешили? Фидан помнила своё горе по Дардиолаю. Нет, славословия погибшему Пинне сейчас не нужны. Они бы его сыну пригодились, но нет у него сына.

Фидан тяжело вздохнула, слова не шли.

– Знаешь, моя мать была в нашем племени верховной жрицей. И с богами говорила. И меня многому научила. Гадать. У судьбы спрашивать. Она меня учила всему, а если у меня чего не получалось или ленилась я, наказывала хворостиной. Я тогда маленькая была, как получу от неё, так убегу подальше, спрячусь и сижу, да злюсь на всех. А Язадаг меня находил. Увидел как-то, что я сижу в кустах и плачу. А он меня оттуда вытянул, говорит, не плачь, ты как ежонок стала, такая колючая. Вот, ежонком меня называл. Ну, я тогда совсем мелкая была.

– Он добрый был, – вздохнула Пинна.

– Да, очень хороший. Он меня всегда защищал. А потом, ну, когда постарше стала, он мне про парней рассказывал, чтобы не ходила с ними, если на ночь глядя зовут в степь погулять. Отваживал тех, кто приставать вздумал.

Фидан попыталась пошутить, улыбнулась сама через силу.

Она вовремя опомнилась. Пинна же считала Язадага её кровным родичем. А то, что Язадага Наира напрочь отвадила от дочки, пригрозив страшными карами, о том она вовремя смолчала.

Пинна замкнулась в горе. Фидан мучительно подбирала слова.

– Он мог бы не скакать тогда за мной. В том не было нужды, со мной был муж и отец знал – мой муж таков, что я за ним, как за каменной стеной.

То была ложь, Фидан от самого Язадага давно знала, при каких обстоятельствах роксоланы покидали ставку Сайтафарна. Но то была ложь во спасение.

– Но Язадаг поехал. Боги так ему велели, не вижу другой причины. Всё в мире происходит не просто так. Все мы для чего-то рождаемся и умираем. Его предназначение, выходит, было в том, чтобы спасти тебя и твоего сына. Чтоб вы с Лангаром жили.

Пинна всхлипнула.

– Жить надо, теперь обязательно. И хорошо надо жить. Чтобы Лангар вырос и Язадаг с того света видел, что вы живы и здоровы. Что у вас всё хорошо.

Пинна кивнула, сдерживая слёзы. Она вздохнула и тихо сказала Фидан:

– Ты хорошо говоришь, спасибо тебе, только я совсем ничего не хочу. Будто я и сама там с ним умерла.

Она оглянулась, рассматривая деревянную стену. Будто видела сейчас что-то ещё. Фидан не нужно было говорить, что стояло перед глазами у Пинны. Горящий дом, крики и смерть любимого, вот что.

– Я думаю только о том, встречу ли его там. Ты говоришь, он у богов и предков. Я знаю это. Но они чужие. Увижу ли я его, если шагну… следом.

– У тебя сын есть, он без матери пропадёт, – нахмурилась Фидан, поняв, куда Пинна клонит.

Пинна с вызовом поглядела на сарматку.

– Что, думаешь, вот ведь какая дрянь себялюбивая, даже сына не жалко?

– Нет, я знаю, как это бывает, – ответила ей Фидан.

– А я вот тоже думала, что всё про жизнь знаю. А выходит, что нет. Когда мой первый муж умер, я только об одном беспокоилась – как буду сама с хозяйством справляться. Какую помощь найду, как себя да сына прокормить. Больше ни о чём другом. А теперь у меня душу вынули. Я бы всё отдала, без остатка, только бы он вот сейчас в двери вошёл. Я же не знала, что вот так полюбить можно. Как будто одна душа, одно тело на двоих.

Пинна вздохнула, помолчала немного и спросила у Фидан:

– А что же у него, жены дома не было?

– Была, как не быть, только они давно уже жили, словно чужие, – Фидан отвела взгляд в сторону, думая, соврала сейчас или нет.

– Он мне иное говорил, – смахнула слезу Пинна, – а я и рассердиться теперь не могу. Не хочу.

Фидан хотела сказать ещё что время лечит, но не смогла. Это было бы неправдой.

Время не лечит. Иной раз много лет пройдёт, прошлое забудется под грузом житейских хлопот. Подёрнется пеплом, как затухающий костёр. И кажется, что всё уже хорошо. Но вдруг само по себе снова возвращается. И раны болят, и сердце кровью обливается, будто в первый день. Все вдовы и сироты, которых перевидала Фидан, согласились бы сейчас с ней.

Фидан понимала, что надо говорить хоть что-нибудь, но не могла. Слёзы тоже душили её, не давали вздохнуть. Она обняла Пинну, прижалась к ней плечом. Вот сейчас она сама почувствовала, как плохо ей без названного брата, как он ей был дорог.

– Если бы у меня хоть ребёнок от него остался, но и того мне боги не дали, – прошептала Пинна.

А тут уж и непонятно стало, кто кого утешает, ибо у Фидан слёзы полились ручьём. И уже Пинна гладила её по голове.

Перед Пинной лежал тернистый путь борьбы за достойную жизнь для себя и для сына. Долгий путь, на котором сейчас она не видела радостей, лишь горе. Но радости ещё будут в её жизни. Тектомар поможет ей попасть на приём к Адриану и тот подтвердит все её права фемины пробаты из перегринов. По его особому указу все пострадавшие получат трибутную ремиссию и денежную субсидию, которую он не без боя выбьет из прокуратора. А следующий наместник Нижней Паннонии, Тит Юлий Максим Манлиан, решения предшественника подтвердит.

Femina probata – добропорядочная уважаемая женщина. Remissio tributorum – освобождение от налогов.

Через три года Пинна выйдет замуж за ветерана. Лангар вырастет, отслужит в ауксиллариях и станет римским гражданином, декурионом канабы. И всё у них в конце концов станет хорошо. Разве что той страсти, что пережила Пинна с Язадагом ей уже, увы, не видать. А потому никогда она его не забудет.

Перед Фидан же лежала дорога куда более длинная и тёмная, и силы ей, чтобы пройти тот путь до конца, потребуются поистине нечеловеческие.

Ну а пока две женщины о том не знали, сидели обнявшись, плакали и не пытались казаться сильнее, чем они есть.

* * *

Известия о вторжении варваров Адриан выслушал, не издав ни звука. Если он и надеялся, что «может обойдётся», то все свои мысли на сей счёт запрятал так глубоко, что даже сам удивился своему спокойствию. Врасплох не застали.

Тем не менее, напрягаться было с чего.

– Дардиолай утверждает, что Матрика осаждена. Он объехал Кампону не по дороге и есть ли в её окрестностях варвары, мы не знаем. Но Гонорат до сих пор не явился.

– Либо он сам ничего не знает, либо тоже в осаде, – мрачно заключил Адриан.

Скверно. Четырнадцать миль до Кампоны. Чуть ли не целый дневной переход легиону придётся проделать без надёжного конного авангарда, без прикрытия колонны.

В кастелле Кампона стояла ала Фронтониана, первая тунгрийская. Названа так в честь первого своего командира, Юлия Фронтона. Ала квинкенария, пятисотенная. Командует ею ныне префект Луций Кальпурний Гонорат.

Именно тунграм надлежало исполнять задачи авангарда и прикрытия головы колонны при выступлении Второго Вспомогательного в поход. Куда бы то ни было.

– Если против меня действительно играет Урс, то он, кажется, выигрывает, – мрачно проговорил Адриан, – я в заднице.

Турбону не понравилось это самое «я», но он ничего не ответил. Однако наместника молчание примипила не устраивало.

– Что посоветуешь, Квинт?

– Дела действительно хреновые, – проговорил Турбон, – мы не знаем, сколько их и они, конечно же, будут избегать сражения.

– Но и упираться под Матрикой не станут, – сказал молодой трибун-латиклавий.

Адриан взглянул на него косо. Все эти сенаторские сынки его неизменно раздражали. Куда более опытные ангустиклавии никогда не перебивают начальство, а эти сопляки постоянно лезут со своим невероятно ценным мнением без спросу. Двенадцать лет назад именно во Втором Вспомогательном начал военную службу сам Публий Элий. Себя он, конечно же, выскочкой не считал ни тогда, ни сейчас.

– До Матрики ещё нужно дойти, – терпеливо объяснил Турбон, – у нас всего четыре турмы. На месте варваров я бы обрушился на колонну на марше. То, что у нас почти нет конницы, они выяснят очень быстро.

– Они уже это знают, – процедил Адриан.

Они с примипилом мрачно переглянулись. Турбон коротко кивнул. Да, они знают. Кое-кто поспособствовал.

В кастеллах к северу от Аквинка, в Ульцисии Кастре и Кирпи стояли пехотные вексилляции легиона. Далее к западу, в двух днях пути, в кастелле Одиав находилась Первая Боспорская ала. Далее, ещё день пути и очередной кастелл Паннонского лимеса – Ад Мурес. И там опять вексилляция легиона.

Да и легиону невозможно выступить всеми силами. Необходимо оставить гарнизон в Аквинке. Частично Второй Вспомогательный распылён по фортам. Кроме того, несколько вексилляций были выведены для восполнения потерь тех легионов, что воевали в Дакии. В результате Адриан мог рассчитывать на шесть когорт, самое большее. Да и те весьма далеки от полного списочного состава. Итого, три с половиной тысячи легионеров в самом лучшем случае.

Таким образом, с севера могли прибыть только боспорцы. Через три дна. Скорее даже, четыре.

– Если мы беспрепятственно дойдём до Матрики, варвары, конечно, откатятся. Но разве можно считать это успехом? – сказал Адриан, – это всё равно что бить дубиной комариный рой.

– Летом у Сайтафарна гостил Сусаг, – сказал Турбон.

– Откуда ты знаешь? – удивился ангустиклавий Понтий Антонин, самый старший из трибунов.

– Я получил письмо от доверенного человека, что роксоланы небольшим отрядом во главе с царём проехали через Дакию, – ответил за примипила Адриан.

Доверенным человеком был Марциал. Турбон об этом письме знал, а больше наместник никому не доверился, даже Дексиану.