Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Тогда Бергей не смог сдержать слёз, и младший брат гладил его по голове. А потом проболтался Афанасию. Вот засранец малолетний, вообще не может держать язык за зубами. А пекарь после этого повёл разговоры об искуплении и прощении.

«Простить? Ну уж нет. Придёт расплата и людям, и богам. Я не стану ничьим рабом. Я найду тех, кто отравил мою кровь, по чьей прихоти становлюсь зверем. Это вы оборвали жизнь Тиссы, не я. Я убью вас всех».

В завывании ветра, что раскачивал верхушки сосен, ему почудился хохот.

Бергей сжал кулаки и зашагал прочь.

В ту ночь он полностью осознавал себя, от начала до конца. Больше не было мучительного пробуждения, когда он долго не мог сообразить, кто он такой и на каком свете находится.

Нет, едва забрезжил рассвет и вновь затрещали кости, натянулись канатами мышцы, он вынужден был остановиться, прервать безумную гонку по заснеженному ночному лесу.

Он рычал, метался в ярости, желая разорвать себе когтями грудь, ломал молодые деревца и ни на мгновение не терял сознание, впервые и навсегда оставаясь Бергеем, сыном Сирма, волком-оборотнем.

Он слышал, что-то же самое сейчас переживает Ятрак. Старший был не так уж и далеко. Бергей теперь знал, что ублюдка можно и нужно бить. Не так уж он и могуч. Да, юноша не справился с ним в таберне, но далеко не всё кончено. Ятрак бежит, Бергей преследует.

«Ещё посмотрим».

Свою метаморфозу он принял, как должное и даже с чувством злорадного превосходства. Ятраку за тридцать. Бергею нет ещё и шестнадцати, а он уже одолел безумие. То, что это теперь навсегда, юноша не сомневался. Это придало ему сил.

Новое, прекрасное состояние. Он становился совершенным существом, не тупым кровожадным зверем. Его тело – несокрушимое оружие и он научится им управлять. Он сможет стать волком по своему желанию, а не только тогда, когда луна достигает полной силы.

Он станет таким, как Дардиолай Молния, о котором Ятрак говорил, не в силах скрыть зависти.

Бергей нёсся через лес. Голый, он не страдал от холода. Жилистый, невероятно выносливый, он гнался за похитителем, который, хоть и был сильнее, но бежал с мальчиком на плечах.

За брата Бергей не особо переживал. Он уже понял, что Ятрак никак ему не повредит. Хочет выслужится перед Залдасом.

Чего ему спокойно не ехалось? Тут Бергей был уверен, что ответ знает.

Миррина.

Она хороша, да. Бергей и сам чувствовал возбуждение, когда смотрел на неё украдкой. Но и мысли не возникло подкатить. Мешало лицо Тиссы, неизменно появлявшееся перед внутренним взором. Да и не знал он, как это – подкатывать к девушке. За месяцы злоключений замкнулся и озлобился.

Только Дарса своей болтовнёй отогревал брата, да и то ненадолго.

Тисса и была причиной того, что Бергей, поняв, куда бежит Ятрак, погнался за ним с удвоенным рвением.

Он помнил глаза Тиссы, её невесёлую усмешку.

«Ты думал, что спас меня? Тот… которого ты первым… Он… дважды… Ещё другие…»

Нет, этого не должно было случиться с Мирриной. Пусть она Бергею никто, но к ней привязан брат.

Бергей очень мало отдыхал. Спешил. Даже когда уставал бежать, старался не останавливаться. Переходил на шаг. Два раза продирался через бурелом, вылез весь в царапинах. И, хотя они очень быстро исчезли, юноша подумал, что одежда всё же не помешала бы.

Большую часть уже двух ночей он продолжал идти по колено в снегу, упрямо нагнув голову. Лишь немного посидел под ёлкой. Тело, будто новое, поистине впечатляло. Вот ещё бы Ятрак не кидал его в стены, а наоборот.

«Сильный я и крутой. Только лёгкий».

Бергей не боялся зверей. Ну кто там? Волки? Эти даже не подойдут, издали учуют более сильного собрата, хотя сейчас-то у него ни зубов, ни когтей. Медведи спят. Кабан тоже от одного запаха даст дёру. В этом Бергей был почему-то уверен, хотя и не мог оценить. Известно же, своё-то дерьмо не пахнет.

Однако, уже два дня он ничего не ел и даже это запредельно выносливое тело начало бунтовать.

«Жрать!»

И, похоже, та же мысль посетила Ятрака. Следы свернули в сторону и в сумерках третьего дня Бергей по ним вышел на дорогу, которой поначалу избегал Ятрак.

Выбрался и спокойно пошёл по ней. «Красношеие» успели её замостить, так гораздо веселее, чем постоянно ступать по корням и шишкам, хотя подошвы и грубые, и почти нечувствительные, будто он в сапогах.

Так и шёл голый, бодро помахивая влево-вправо хозяйством, пока не набрёл на телегу. Без лошади.

Возле неё лежал человек, тоже голый. У него было вырвано горло, в глазах застыла мука. На телеге и вокруг какие-то корзины, все перевёрнуты, разбросаны, в них что-то искали.

Всё ясно. Бедолага назвался на Ятрака. Тот теперь приоделся и даже на коне. Скверно. Уйдёт в отрыв.

Юноша пошарил по корзинам в поисках съестного. Один мешочек пах вяленым мясом, однако того и след простыл, лишь запах остался. Понятно, кому досталось. Надо думать и Дарсе тоже. Это хорошо. А Бергею повезло отыскать незамеченные Ятраком сухари. Уже веселее.

Он двинулся дальше, даже и не подумав закопать бедолагу.

Прошла ещё ночь, а утром Бергей вышел к домику, на котором было написано: «CVRSVS PVBLICVS». Рядом небольшой сарай, наверное, конюшня.

Он вошёл внутрь.

В доме имелась полусферическая печь, в ней горел огонь. За столом сидел худощавый мужчина лет сорока и работал ложкой, черпая похлёбку из глиняной миски. Одет он был, как римлянин. Тёплая туника с длинными рукавами, короткие легионерские штаны, башмаки с шерстяными носками и толстые обмотки до колен, перехваченные ремнями. А главное – на шее красный шарф-фокал. Вот его первым делом приметив, Бергей оскалился.

Стационарий был конечно же отставным легионером, оттого и одеждой мало отличался от тех, кто продолжал нести службу под Орлами.

– Видел мужчину с мальчиком? На лошади, – без приветствий и предисловий на латыни спросил Бергей.

Стационарий от явления нежданного гостя, и в особенности от его внешнего вида, потерял дар речи и ложку не донёс до рта. Так и застыл.

– Э-э-э…

Бергей шагнул вперёд.

– Мне нужна твоя одежда, сапоги и лошадь.

– Чего? – пробормотал стационарий.

Бергей сжал кулак.

Спустя немного времени он вышел с почтового поста, полностью одетый, и заглянул в конюшню. Она, к его досаде, оказалась пуста. Маловероятно, что лошадь или лошадей забрал Ятрак, иначе бы незадачливый ветеран не трапезничал столь спокойно. Оборотень, наверное, здесь вообще не задержался. Да и понятно, похоже грабёж купца обеспечил его и Дарсу всем необходимым.

Зараза. Придётся и дальше на своих двоих.

Немного мутило. Сытость после длительного голода располагала ко сну. Но он не стал отдыхать. Этот ублюдок теперь и верно далеко вперёд ускачет, даже если полудохлой клячей разжился.

Бергей не стал задерживаться. Теперь он одет, прихватил с собой хлеб и сыр, сухари и кольцо колбасы. Разжился и оружием – на станции реквизировал копьё и широкий кинжал-пугион. С тем и продолжил путь.

В прошлый раз их с Тиссой путешествие от Колонии Ульпии до Дробеты заняло месяц, а теперь он достиг столицы римской Дакии гораздо быстрее.

За год Колония Ульпия Траяна ещё больше разрослась. И продолжала шириться. То тут, то там глаз выхватывал строительные леса, здоровенные колёса и стрелы полиспастов.

Бергей смотрел на суету этого людского муравейника и думал – живы ли Бития и Датауз? Или тоже сгинули по его вине?

Вот нельзя заводить знакомства. Лучше проходить мимо, дабы не страдали больше хорошие люди.

Но есть ли здесь ещё «хорошие люди»?

Он видел только римлян. Мужчины, женщины, дети.

Это не люди. Это проклятые «красношеие».

Первым делом Бергей свернул на рынок. Добытая на почтовой станции еда закончилась. Надо было пополнить запасы.

Он стоял возле дверей термополия, откуда распространялся дразнящий аромат бобовой каши, возможно даже с салом, и раздумывал, как поступить. У него имелись деньги, всё от того же стационария. Немного, конечно, три сестерция и девять ассов. Потратиться? Или, как и прежде, украсть?

Пока думал, заметил немолодую женщину, судя по внешности не римлянку. Она тащила две тяжёлые корзины. Прошла несколько шагов и опустила их на землю. С трудом переставляла ноги.

Женщина положила ладонь на поясницу и проговорила:

– Да что же за напасть сегодня… Боги, за что караете…

Говор у неё был точно такой, как в его родном Берзобисе. Так и мать выговаривала.

Женщина вздохнула и наклонилась, чтобы поднять корзины. Только не удержалась, поскользнулась на мокром снегу и упала.

Бергей тут же оказался рядом. Он помог женщине подняться, подхватил её под руки. Она с трудом встала, отряхнула снег с плаща.

– Ты не ушиблась, добрая госпожа? – спросил у неё Бергей.

Женщина воззрилась на него с удивлением:

– Давненько меня никто не называл доброй госпожой. Спасибо тебе, паренёк. Нет, вроде не ушиблась.

– Давай я тебе помогу корзины донести, – предложил ей Бергей, – не бойся, я не вор, ничего у тебя не украду.

«Лучше проходить мимо…»

Он подхватил обе корзины. К удивлению юноши, они оказались тяжёлыми даже для него. Как эта женщина их тащила, вовсе непонятно.

– Куда тебе нести? – спросил у неё Бергей.

Дальше они пошли вместе. Юноша тащил корзины, а женщина шла рядом с ним и прихрамывала. По дороге познакомились.

– Меня люди Зией зовут.

Вот совершенно точно не римлянка. Та бы сказала – «моё имя», ибо дура и не ведает, что не следует первому встречному называться. А ну как колдун? А как тебя другие зовут, то их дело.

И вот думая так, он взял, да сам представился.

– Меня всякие там Бергеем кличут.

Зия тоже сразу распознала в нём земляка.

– Я думала, ногу сломала! А вот и нет, обошлось, хвала богам. Только такую тяжесть таскать это уже не для моих лет. Да что делать? Ничего уже не поделаешь. Вот придётся старость в чужом доме доживать, раз мой сожгли.

– Так кто же тебя заставляет такую тяжесть таскать? – спросил Бергей.

– Это я сама сглупила на старости лет. Решила впрок закупиться, вот и перестаралась. Думала, что вдруг мне придётся несколько дней дома сидеть, при хозяйке. Тогда не выйдешь, а надо то одно, то другое. Хозяйка-то моя на сносях! Скоро родит. Сказала, что боится меня от себя отпустить, когда ей срок рожать придёт. Матери-то родной рядом с ней нет. Я и подумала, что куплю всего и побольше, пока из дому выходить могу. А вот оно как вышло.

Дальше Зия принялась расхваливать свою хозяйку. Какая она хорошая и добрая. Её саму от голодной смерти спасла, забрала к себе. А сама она такая вежливая, никогда дурного слова не скажет. Всё с лаской. И работящая, и домовитая, и сама всё по хозяйству делала. Только вот теперь ей тяжело, да и с ребёнком будет помощь нужна.

– А муж у неё такой хороший! – продолжала распинаться Зия, – всё для жены готов сделать, что она не попросит. А она бедняжка, ничего не и просит, когда ей тяжело. Скромна очень. Так муж у неё ничего и выведать не может. Мне велит, чтобы я узнала. Любит её сильно. Я много на своём веку повидала, знаю!

Так, за разговорами, в которых болтала больше Зия, а Бергей помалкивал, пришли в дом её хозяев.

Дом оказался римским. Бергей напрягся, но быстро выдохнул. Что, другого надо было ожидать в римском городе?

Небогатый и небольшой, но правильный. Вестибул, за ним атрий с бассейном-имплювием.

Зия отвела Бергея на кухню. Он поставил корзины на пол.

– Спасибо тебе, не знаю, как бы я справилась! Давай, я тебя накормлю. Видно же, что голодный!

Первым делом Зия положила перед Бергеем хлеб. Поставила в печь котелок с кашей. Бергей сунул кусок в рот и принялся жевать.

Зия села напротив и подпёрла щеку кулаком.

– А мой младший одних лет с тобой был. Сгинул без вести.

Бергей ел горячую кашу и думал, что может и прав был Афанасий, говоря, что всем воздастся по делам их. Вот сделал что-то хорошее, пусть и пустяковое, так и накормили от чистого сердца. И воровать не пришлось.

– Зия! Ты уже вернулась? – раздался молодой женский голос.

Бергей вздрогнул.

– Да, дорогая хозяюшка, вернулась! А по дороге со мной такое сталось!

Но рассказать о своих злоключениях Зия не успела.

Бергей обернулся.

На него смотрела женщина в длинной светло-серой тунике с клетчатым дакийским платком на плечах. Волосы тёмно-русые убраны в узел на затылке. В ушах серебряные серьги, на шее бусы из разноцветного бисера.

Женщина была молода, хотя и не девочка уже.

Он знал, что ей сейчас должно быть двадцать лет.

Он знал до сего мгновения, что она уже больше года мертва, как и её муж, как и мать. Все они погибли в Сармизегетузе.

Женщина одной рукой придерживала большой выпирающий живот. А в другой руке…

Раздался треск. По недорогому тесселату с простыми неяркими узорами из разбитого кувшина разлилось молоко.

Тесселат, tesselatum – классическая мозаика из небольших кубиков (тессер) камня, мрамора, терракоты или цветного стекла, образующих узоры или картины.

Женщина вздрогнула, но, выпустив кувшин из внезапно разжавшихся пальцев, даже не взглянула на него. Она не отрывала глаз от Бергея. Схватилась за сердце и прислонилась к дверному косяку.

Юноша, потерявший дар речи, как и женщина, переводил взгляд с её лица на большую налитую грудь, на живот. Она стала старше и похорошела. Располнела, но это ей скорее шло, как и многим женщинам, кто скоро станет матерью, чего бы они там не думали насчёт красоты, которую забирают дети.

– Бергей… – прошептала беременная.

Ему показалось, что она сейчас лишится чувств. Он подскочил, как ошпаренный, бросился к ней, поддержал.

– Меда!

– Бергей!

Из глаз сестры ручьём хлынули слёзы.

Меда в ужасе смотрела на брата, будто узрела призрак. Она давно потеряла надежду встретить кого-то из близких. Да и Бергей разительно отличался от того подростка, каким она его видела в последний раз. Он стал выше ростом, возмужал, только в глазах блестело что-то непонятное, что-то страшное, для чего Меда и слов подобрать не сумела. Злость, ярость, и глубоко запрятанная боль.

– Меда…

Он хотел обнять её, но вовремя опомнился, скосил глаза вниз на выпирающий живот. Она поняла причину его нерешительности, и сама притянула к себе лицо брата, принялась целовать.

– Ты живой! Живой! Я тебя оплакала… Всех вас… Живой!

Меда бессвязно рыдала, а у Бергея перед глазами вдруг всё заволокло, расплылось, а в носу защипало.

– И Дарса живой! – сказал он решительно, – я его нашёл!

– Дарса! – Меда немного отодвинулась, и радостно поглядела на брата, – он тоже здесь⁈ С тобой⁈

Она прикрыла рот ладонью. Глаза блестели.

Бергей смутился. Отстранился.

– Ты-то как здесь?

– Я? Я тут живу, – растерялась сестра, – с самого лета, как мы с мужем сюда перебрались. В Колонию Ульпию, значит.

– Это хозяйка моя, – подтвердила Зия.

– С мужем… – пробормотал растерянно Бергей.

Значит, Тисса ошиблась вдвойне? Спутала их с другими? Может и немудрено, если подумать, что там творилось.

Стало быть, Эптар сумел вырваться и спас жену, хотя и упустил Дарсу.

Но… этот дом…

Бергей понемногу приходил в себя и к нему вернулась способность думать.

Римский дом. В римском городе.

Колония Ульпия Траяна была построена римлянами не на основе какого-либо дакийского города, а с нуля. Основой послужил лагерь III Флавиева легиона.

Никогда Бергей не любил Эптара, но, чтобы тот пал так низко, что живёт среди «красношеих»… Неужели, продался? Купил жизнь предательством? Не верилось.

– Да что это я, – спохватилась Меда, – садись вот, рассказывай! Ты, наверное, есть хочешь⁈ Зия! Ты ветчины купила?

– Да, да! Я всего купила!

Бергей покосился на служанку и понял, что не может просто так, да ещё в её присутствии рассказать сестре о своих злоключениях. Тем более о том, кем он стал на самом деле.

Он молчал.

– Ну что же ты воды в рот набрал? – сквозь слёзы улыбнулась сестра, – вот Дарса бы сейчас трещал без умолку!

«Это да, вот точно».

– Так он здесь? – Меда оглянулась на служанку, – Зия, а где мальчик?

– Какой мальчик?

В это время где-то в стороне вестибула хлопнула входная дверь.

– Это муж мой! – Меда вскочила и бросилась из кухни.

Бергей напрягся. Представил, как входит Эптар, как оба они смотрят друг на друга и сурово молчат, припоминая всякое. И ведь придётся спросить с него. Римский дом…

Всё, однако, далее пошло совсем не так, как успел надумать Бергей.

Послышались голоса. Возбуждённо-радостный голос Меды и приглушённый мужской. Он звучал несколько удивлённо. Бергей тогда и не знал, что мужчина впервые видел жену в таком состоянии и сам опешил.

Муж Меды прошёл на кухню. Она выглядывала из-за его спины. Это был никакой не Эптар.

На Бергея смотрел мужчина возрастом лет за сорок, волосы седеющие, коротко стриженные по-римски. На вид крепкий, лицо волевое, гладко выбритое, плечи широкие.

Оба весьма продолжительное время молча рассматривали друг друга. И от этих взглядов Зия как-то бочком попятилась.

– Это Бергей, мой брат, – испуганным тоном проговорила Меда.

– Ты кто? – процедил, наконец, Бергей.

– Тит Флавий Лонгин, – представился вошедший и протянул руку.

Бергей посмотрел на неё исподлобья. Медленно встал.

Взгляд его наливался ненавистью.

Он посмотрел на сестру. Губы дрожали.

Тит опустил руку. Нахмурился.

– Ты… – процедил Бергей, – с ним… С «красношеим»…

– Что ты сказал? – начал было Тит, но тут Бергей взорвался.

– Шлюха!

Лонгин резко шагнул вперёд, занося руку для оплеухи. Бергей ему это не позволил, ударил сам. Кулаком в солнышко.

Лонгин такого совсем не ожидал, охнул и согнулся, а Бергей толкнул его и уронил под стол.

Тит не мог вздохнуть, горло будто пробкой заткнули. Его пронзила боль глубоко под грудиной.

Бергей, стоя над ним со сжатым кулаком, медленно повернулся к Меде. На скулах его играли желваки.

– Шлюха! Римская подстилка! Даже Тисса честнее тебя! Её брали силой! А ты ноги раздвинула перед этой «красношеей» гнидой и живёшь припеваючи⁈ Тварь!

Каждое слово, как плевок, как удар плети, которой ей довелось отведать не раз, пока сидела в клетке Метробия.

– Нет! – в отчаянии закричала Меда, вцепившись в дверной косяк, будто ноги её не держали, – ты ничего не знаешь!

Тит, по всему телу которого проступил холодный липкий пот, превозмогая боль и тошноту, зарычал, подобрался и бросился Бергею в ноги. Уронил, тут же рванулся к лицу и ударил.

Голова Бергея мотнулась в сторону. Обычного человека такой удар толкнул бы во тьму, и надолго, но молодой волк извернулся, откатился в сторону и встал на четвереньки. В голове изрядно гудело. Тит рывком с колена бросился на него и снова повалил.

Он недоумевал. Какой-то сопляк, а силища прямо нечеловеческая…

Некоторое время они возились на полу, потом Бергей стал одолевать и вот уже шея Лонгина оказалась в захвате. Он захрипел.

А следом в голову Бергея с треском врезалась табуретка. Обрушив её на затылок случайного помощника, который зачем-то вознамерился убить её добрых хозяев, Зия попятилась, закрыв ладонями рот. Меда сползла по косяку на пол. Ноги не держали.

Тит отпихнул обмякшее тело юноши и тяжело дыша, поднялся.

– И это твой брат? – проговорил он, взглянув на жену.

Та не отвечала, глаза расширены от ужаса.

– Ну и силища… По виду и не скажешь…

– Прости меня… – прошептала Меда.

– За что, родная? Не извиняйся.

Он хотел добавить: «В семье не без урода», но не стал.

Зия вскрикнула. Тит резко обернулся, в этом ему помог Бергей, рванувший декуриона за плечо. Кулак прошёл вскользь по челюсти, Тит в последний момент успел убрать голову. И тут же сам ответил левой, а потом сразу правой. Удачно.

Сопляк отлетел к стене, но даже и это не смогло его вырубить. Он подобрался и снова кинулся в бой.

– Да кто же ты⁈ – прорычал Лонгин, подхватывая табуретку, которой он закрылся, как щитом.

– Смерть твоя! – процедил Бергей, – римлянин!

– Отстановите-е-есь… – рыдала Меда, – Бе-е-ер-ге-е-й… Прости-и-и…

Муж и брат вцепились в табуретку и давили её друг на друга.

– Убью!

– За что⁈ – рявкнул Тит, поначалу непонятно кому, то ли жене, просящей прощенья, то ли её братцу, – я спас её! Освободил! И не брал силой!

– Не на-а-адо-о-о! Бе-е-ер-ге-е-й! Это мой му-у-уж!

Табуретка полетела в сторону и едва не зашибла Зию.

Тит не считал себя стариком, и с тем, что для службы негоден после встречи с ликантропом, тоже не был согласен. Морды дуракам-насмешникам, советовавшим ещё прошлой зимой, как ловчее подступать к бабе, бил успешно. А этот мальчишка поначалу совершенно не выглядел противником хотя бы даже равным. Но двигался невероятно быстро и бил, как молотом. В чем Тит опять убедился. Даже и обмена ударами не вышло. Получилось избиение.

Лонгин отлетел спиной назад и уронил на себя полку с горшками.

Бергей не сводя с него взгляда, полного ненависти, медленно вытащил из ножен кинжал.

– Не-е-ет! – завизжала Меда, – не трожь!

– Шлюха!

– А где ты был⁈ – вдруг приподнялась с пола сестра, – где ты был, что теперь поносишь меня⁈ Сбежал, поджав хвост? В какой норе пересидел⁈ Огонь кругом! Смерть! Маму убили! Эптара на моих глазах! Где⁈ Ты! Был! Что⁈ Ты! Вытерпел!

Бергей повернулся к ней. У него дрожали губы.

Он медленно опустил руку с кинжалом. Тит стонал и пытался встать. Бергей не смотрел на него.

Теперь в глазах сестры он видел отражение собственной ненависти.

– Что я вытерпел? – прошептал он.

Он зло отпихнул ногой табуретку и вдруг совершенно неожиданно для Тита и Меды устало опустился на другую. Облокотился о стол.

– Что я вытерпел…

Он перехватил кинжал обратным хватом и с размаху всадил его в столешницу, так, что испуганно подпрыгнули глиняные миски, чудом ещё не скинутые на пол. А затем уронил лицо на подставленные руки.

Воцарилась тишина, довольно продолжительная.

Тит полулежал, боясь пошевелиться. Каждое движение отдавалось болью. Только сейчас он по-настоящему ощутил, что его и даков разделяет пропасть. И преодолеть её не выйдет. Ни любовь, ни новая жизнь никогда не смогут построить мост над этой бездной.

– Бергей… – позвала, наконец, Меда.

Он поднял голову. Сестра смотрела на него. Лицо перекошено, обе руки на животе.

– Тит… он… хороший человек… Я люблю его…

Лонгин приподнялся. Эти слова он слышал от Меды впервые.

Внимание Бергея привлекло какое-то движение. В кухню опасливо заглянула кошка. Уши чуть прижаты от испуга. Она огляделась по сторонам, задержав взгляд на Бергее, потом на полусогнутых лапах приблизилась к разлитому на полу молоку и принялась лакать.

Юноша посмотрел на Лонгина и произнёс голосом, уже почти спокойным. Даже усталым.

– Кто ты такой?

– Я назвался, – прохрипел Тит, – а вот ты нет.

– И что же, не знаешь?

– Понятия не имею.

Бергей удивлённо поднял бровь.

– Ты трахнул мою сестру, заделал ребёнка, не спросив её имя? Ну ты и сука. Ты, гнида, лапал Меду, дочь Сирма, внучку Зейпирона. Наш род носит шапки с серебром и стоит по правую руку от царей Дакии двенадцать колен.

– А я – декурион канабы, – хрипло ответил Тит, – декурион-принцепс Второй Паннонской алы. И мой дед пас овец на берегах Дравы. Приятно, сука, познакомиться, шурин… Тарабост херов… А твою сестру я люблю и на руках ношу.

– Как же я тебя ненавижу. Всех вас. Подожди ещё, придёт наше время! Мы – волки Дакии. Мы вернёмся и всем вам отомстим. Кровью умоетесь.

– Убей меня, но её не трожь, – ответил Тит.

Поморщившись, и поджимая ладонью бок, он на коленях, упираясь только одной рукой, пополз к жене.

Бергей приподнялся. Но его вдруг рванула за плечо Зия.

– Остынь, волк! Не проливай родной крови! Твоя праматерь Бендида тебе этого не простит! Бендида всегда с тобой, всегда тебя слышит! И сейчас тоже! Но если кровь родни прольёшь, проклянёт тебя она!

Бергей отступил на шаг, удивлённо взирая на пожилую служанку. Но сейчас на него смотрела не селянка, а жрица, служительница старых богов, так до конца и не изгнанных Залмоксисом. И в глазах её он прочитал – она знает. Видит.

– Не стой здесь, уходи, пока ты ещё человек! Уходи насовсем! Дом свой ты потерял, другого нет, но и вину сестры не ищи. Уходи, волк. Пусть Сабазий тебе поможет.

Она повторяла это снова и снова, как заговор.

И тут Меда вдруг закричала. А лицо-то перекошено у неё вовсе не от страха. От боли.

Тит начал испуганно её тормошить. Он заметил, что у неё из-под туники течёт струйка розоватой жидкости. Кровь? Или нет?

– Зия, что с ней? – Тит мгновенно забыл о мальчишке и уже даже не думал, что тот может ударить снова.

– Это воды отошли! – резко сказала Зия, – она рожает!

Меда закричала так, что, казалось, сейчас стены дома развалятся.

– Быстрей, господин, надо унести её отсюда!

Бергей стоял, ни жив, ни мёртв. Все от него отвернулись, будто он пустое место. С Медой сейчас происходило нечто ужасное. Тит попытался поднять её на руки, но скривился от боли. Зия резко повернулась к Бергею.

– Помоги, несчастье!

– Что делать? – спросил Бергей, дав постыдного петуха голосом.

– Надо отнести её на кровать.

Он послушался, взял сестру на руки. Лонгин не спускал с него взгляда, полного боли и отчаяния.

– Тит! – воскликнула служанка, позабыв назвать его господином, – ради всех богов соберись! Воду грей!

Бергей отнёс Меду в комнату, указанную Зией.

– Теперь уходи. Не мучь её дальше. Ты своё дело сделал. Ей только через месяц рожать надо было.

Каждое слово Зии прозвучало, как удар молотка по гвоздю, подставленному к ладони.

Бергей попятился. Перед его носом затворили дверь.

Он постоял столбом, огляделся. Побрёл прочь. У самой входной двери, уже взявшись за медное кольцо, остановился. Обернулся.

Меда кричала.

Бергей опустился на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

Меда кричала до самого утра, а когда забрезжил рассвет, раздался другой крик. Плач младенца.

Великая Богиня явила свою милость. Меда, Клавдия Кандида Меда смогла родить и, измученная, заснула. Младенец, мальчик, тоже спал. Недоношенный, он отчаянно цеплялся за жизнь и побеждал в этой борьбе. Дышал спокойно и ровно. Тит Флавий Лонгин младший. Кто же мог сказать сейчас, какая жизнь ему отмерена?

Выдающаяся. Высоко суждено подняться. Отцу такое и не снилось. И отцов у малыша будет двое, а к имени прибавится ещё одно. Имя того, кто воспитает, выведет в люди. Марций Турбон. Старый друг родителя.

– Редко какой муж помогал жене роды принимать, – послышался в атрии приглушённый голос Зии, – это дело трудное.

– Да уж… Я чуть умом не тронулся… – признался Тит.

Зия негромко засмеялась. Они помолчали. Потом Лонгин спросил:

– Он ушёл?

– Нет. У двери сидит.

– Слушай, почему ты назвала его волком?

– Даки – волки. Не бери в голову, господин. Просто так повелось.

– Я раньше не верил… Думал, просто бахвальство. Волки… Теперь не знаю. И не зови меня господином, Зия. До смертного часа тебе обязан.

Скрипнула дверь.

– Что там? – спросил Тит.

– Ушёл он, – ответила Зия, – уж не знала я, что и сказать ему. Добрый он парень, да в душе напутано…

– Добрый… – невесело усмехнулся Тит.

– Проклят он. И, похоже, самим собой.

– Как думаешь, вернётся? Или не услышим больше о нём? Не хотел бы я, чтобы Меда из-за него убивалась.

– Может и не услышим. Уж не знаю, к худу или к добру, – ответила старая жрица, а потом добавила совсем уж туманное, – тёмен его путь…

Бергей стоял на улице, подставив лицо лучам восходящего солнце.

Город просыпался, но Бергей не замечал нарастающей, такой привычной для Колонии суеты. Душа его леденела от слов Зии:

«Уходи, пока ты ещё человек. Уходи насовсем».

Навсегда.

Глава XXXVIII

Единственная дорога

– Без души пекли, – проворчал Афанасий, откусив кусок хлеба.

Дардиолай покосился на него. Потом посмотрел на Фидан и Миррину, они сидели на кровати рядышком и молча смотрели, как он ходит взад-вперёд по крошечной комнатке. Четыре шага, развернуться и опять четыре шага. И так до бесконечности.

– Ну чего ты, Солнце, мечешься? – спросила Фидан.

– Да я всё понять не могу, после всего того, что услышал.

– Что понять не можешь?

– Вы мне там зачем?

– И я? – улыбнулась жена.

– Тебя бы я тоже где-нибудь запер.

– Ну-ну, – она усмехнулась, – вспомни-ка веточку.

– Фидан, это не шутки.

– Я и не шучу.

Дардиолай скрипнул зубами и перевёл взгляд на Афанасия. Тот продолжал жевать, глядя на Збела исподлобья. Глаз не отвёл. Дардиолай посмотрел на Миррину.

– Ну, допустим, моя жена обузой не будет.

– Допустит он! – возмущённо фыркнула Фидан.

На самом деле она вовсе не злилась. В глазах плясали весёлые огоньки. Но именно они более всего и беспокоили Дардиолая. Видел он уже такие у Котиса Хвата и многих других товарищей там, на поле недалеко от Поролисса. Именно у тех, кто не питал иллюзий и прекрасно понимал, что никакая засада теврисков не поможет им одолеть «красношеих» и всё дело затеяно с одной целью – если и дать римлянам победу, то такую, чтобы они ради неё крепко просрались кровавым поносом. А самим дружно под волкоглавыми драконами в чертоги Залмоксиса.

Не нравилось Збелу это веселье в глазах жены. Ох, не нравилось. Обречённостью от него веяло.

– А нас ты считаешь обузой, – вовсе не спросил, а утвердительно заявил Афанасий.

– Ты меч когда-нибудь в руках держал?

– Нет. Бог миловал.

Дардиолай вздохнул.

– То, что ты его умело держишь, тебе может и не помочь, – раздался голос из угла, который подпирал могучими плечами призрак.

Если, конечно, так можно сказать про существо бесплотное.

Дардиолай повернулся к слабо мерцающей фигуре Палемона. После веточки Фидан он дал себе зарок чудесам не удивляться, но всё же не каждый день говоришь с Афиной, а потом ещё и с Гераклом.

Очень ему было интересно, это вообще кто? Геркулес, бог легионов? Или Всадник Герос, именем которого он пытался положить эти самые легионы в землю? Он спросил и получил ответ:

– Я Палемон, сын Амфитриона, внук Алкея, правнук Персея. Мусорщик. Такие, как ты, всегда получали от меня по башке. Вы – мусор и не должны существовать среди людей.

– За чем же дело стало? – спокойно спросил Дардиолай.

– Момент неподходящий, – ответил Палемон и ткнул кулаком в стену. Рука погрузилась в неё по локоть, – приходится объединяться с одной тварью против другой.

– Мальчишку тоже запишешь в мусор, который нужно убрать?

– Дардиолай, – подал голос Афанасий, – мальчику предстоит выбор. И что он выберет, одному Господу известно.

– Никому не известно, – возразил Палемон.

– Я знаю, – твёрдо заявила Миррина, – Дарса не станет таким, как Ятрак.

Все друг на друга по очереди исподлобья посмотрели.

– Нашли время пререкаться, – услышал каждый голос Афины, – как дети малые.

Дардиолай огляделся по сторонам, хозяйки голоса не увидел и спросил:

– Не соблаговолишь ли появиться, госпожа Софроника?

Сама так представилась и это к лучшему. Проще. Иначе можно действительно тронуться умом. А Софроника и Палемон – просто новые знакомые. Не надо голову забивать. Это при том, что он ещё в сопливом детстве выяснил, что суровый муж, велевший ему называть себя отцом – на самом деле бессмертный бог Сабазий. Кернун Тригаран. Загрей. Дионис.