Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)

Алатрион бросил быстрый взгляд на Луция. Тот побледнел. Понимал он в словах ведьмы одно через три, несмотря на её правильную аттическую речь, но теперь от внезапной догадки по спине мороз пробежал.

– Или предложишь иной вариант? – ведьма подмигнула стриксу.

Алатрион медленно поднялся на ноги, отряхнул пыль и грязь с коленей. Он оглянулся по сторонам, поправил разорванную одежду. Он всё делал очень медленно.

«Время тянет»? – подумал Луций.

Он чувствовал, что сейчас, наверное, упадёт в обморок. Его начало потряхивать, словно в лихорадке.

– А я не тороплю, думай, – ехидно сказала Зарина.

– Боспорцы уже договорились о выкупе, пленники принадлежат им, – сказал Алатрион.

– Ты здесь в пределе моём и всё сущее принадлежит мне, сложно не понимать такую простую мысль.

– Я выбираю моряков, отдаю их тебе, Энодия, – сказал Алатрион. Он смотрел в землю, глаз поднять не мог.

– Вот как! Они же и так заплатили многими жизнями за твою. Тебе мало? Отдаёшь мне их, как овец на заклание. Хорошо подумал?

– Да, – только и сказал Алатрион.

– Да будет так! Приведи их сюда!

Он взглянул на неё недоверчиво.

– Что?

– Дурачок. Как Филиппы под твою дудку плясали. Забыл? Разучился? Внутрь себя загляни.

Алатрион застыл. Лицо его окаменело. Зарина улыбалась.

– Смотри-ка, чё могу! – засмеялась она, изменив голос, явно передразнивая кого-то. Стрикса? – оказывается и не разучился вовсе!

К алтарю пришли моряки «Амфиномы». Их глаза Диогену показались странными. Мутными.

Тут же на алтаре появилась большая позолоченная чаша, покрытая изящными чеканными фигурами, конными скифами, преследующими оленя. По ободку чаши были закреплены тонкие цепочки, которые свисали вниз. Каждая заканчивалась крупной бусиной из граната.

– По-скифскому обычаю сегодня пьём с тобой неразбавленное, Публий! – крикнула Зарина.

Алатрион взмахнул рукой так стремительно, что Диоген даже не увидел, куда направлено движение. Но через мгновение, из разорванного пальцами стрикса горла первого из моряков фонтаном ударила кровь. Прямо в лицо бывшего претора. Тот даже не моргнул. Шагнул к следующему. А первый моряк, хрипя, осел на землю. Ведьма наклонилась к нему и подставила чашу.

Моряки не пытались сопротивляться и бежать. Не кричали. Стояли и умирали покорно. Один за другим.

Последним Алатрион отворил горло Агафоклу, уже всё порешавшему «за выкуп». Диоген, сжав зубы, отвернулся.

Обе руки Алатриона были по локоть тёмно-красные. Чаша переполнилась. Кровь стекала по её краям, уже не различить ни скифских всадников, ни их лошадей. Теперь уже не только бусины гранатовые. Всё одного цвета.

Зарина степенно отпила из чаши и протянула её Алатриону. Тот пил жадно, а потом слизывал последние капли с золота.

Луций метнулся к кустам бузины, запнулся, упал, его вырвало.

Одна за другой, людские жизни и кровь жертвы перетекали к стриксу и ведьме. Диоген не знал, как пережил эту ночь. Он сидел на земле, закрывал глаза и старался не слышать звуки этой отвратительной оргии. Ни последние булькающие всхлипы жертв, ни пьяный смех Зарины, ни заплетающийся голос Алатриона.

– Чего-то не хватает, – заявила ведьма.

И в тот же миг в ушах Луция загрохотали варварские барабаны и возле дуги жертвенников взметнулись снопы искр, будто зажглось пять костров. Только то были не костры. Вокруг алтарей закружились в танце сотканные из огня призрачные обнажённые женщины.

– Симпосион! – возвестила Зарина.

Луций очень хотел провалиться куда-нибудь во тьму, но ему так и не удалось потерять сознание.

Миновала ночь. Небо на востоке заалело, серебряный серп над горами побледнел.

Перед алтарём лежало пять обугленных неузнаваемых тел. И бесчувственный Алатрион. Он мычал нечто нечленораздельное.

Зарина подошла к нему, пнула и зло сказала:

– Встани, пияна худоба! Богыня нас ждёт!

Глава IX

Семейная жизнь и другие печали

Нижняя Паннония

Оторваться удалось лишь двоим, да и они удирали буквально с голой задницей. Всё потому, что перед тем, как в реку войти, роксоланы благоразумно разделись, одежду туго скатали и увязали коням на шею. Сами в чём мать родила, разве что шапки островерхие на голове. Под шапкой мешочки со всякой мелочью – трут, кремень, кресало, тетивы запасные и вспомогательные, для натягивания основных. Обычно сей мешочек на поясе или на груди висит, ну а сейчас прятать от воды надо. У запасливого Хороксата был с собой кожаный мешок, смазанный жиром, Он всё добро туда сложил.

Хороксат погиб первым. А за ним Сфаробай. У него урумы лошадь в воде застрелили. Выскочил он на берег голый. Куда бежать? Урумы тут как тут, с копьями. На помощь ему Фарсанз кинулся. Язадаг видел, как он секирой работал. Может кого-то зарубил. А может и нет. Урумы их обоих на копья быстро насадили.

Остались Язадаг с Тириаспом вдвоём. Сумели удрать. Язадаг всего три стрелы бросил. Всё потому, что видел Дардиолая с веслом почти в окружении урумов. Не хотел, чтобы они отыгрались на нём за своих убитых. Но всё же совсем сдержаться не мог – трое товарищей, как-никак, на глазах его в землю легли.

Пришлось бежать. Оторвались. Ускакали.

Погони не было, хотя Язадаг видел, что урумы там не только пешие. Выскочили из ивняка несколько верховых. Но преследовать не стали. Луков нет. И как им роксолана в чистом поле догнать, да ещё без луков? Никак. Он – ветер.

А вот кидать лошадей сразу в галоп, только что переплывших такую реку – ох как опасно. Да ведь выхода другого не было.

Удалившись на безопасное расстояние вниз по течению Язадаг с Тириаспом, пустили коней сначала рысью, потом шагом, и, наконец, остановились. Оделись.

– Что же делать-то теперь? – спросил Тириасп.

Язадаг скрежетал зубами, на него было страшно смотреть. Он не отвечал, лишь молнии из глаз метал на север. Долго молчал. Потом всё же сказал:

– Ты возвращайся к царю. Укройся тут где-нибудь, пусть конь отдохнёт. И обратно переправляйся. Расскажи всё, что случилось.

– А ты?

– Я её не брошу.

– С ней Варка, – осторожно заметил Тириасп, – она всем сказала, что он теперь её муж. И царь одобрил. Варка её в обиду не даст.

– Там полно урумов… – процедил Язадаг.

– Неужто думаешь – они его вот прям узнают? С чего бы им его хватать?

Язадаг мрачно взглянул на него, но Тириасп продолжил убеждать:

– Уверен я – не повредят урумы им. Сдаётся мне, они решили, что мы за ними гонимся. Стало быть, по их мысли – это мы враги, а не Варка и Фидан.

Язадаг покачал головой. Повторил:

– Я не могу её бросить. Как вернусь к Сусагу с пустыми руками? Он сказал – привези дочь. А я не привёз. Да он мне голову снимет.

– Ты сгинешь один, – нахмурился Тириасп, – тогда и я останусь.

– Нет, ты вернёшься к Сусагу и всё расскажешь. Не забудь, там Саурмаг крутился, стрелял в них. А ну как попал?

– В кого?

Язадаг дёрнул щекой.

– Да уж не в Варку. Я видел, он точно живой на берег вылез. Раба не видел. И… её…

– Думаешь…

– Ничего я не думаю! – рявкнул Язадаг, – я должен точно знать, а не выдумывать!

Тириасп на это ничего не сказал.

– Ты поезжай, брат, – смягчившимся тоном велел Язадаг чуть позже, – и скажи, что ждать нас не следует. Пусть не медлят, уезжают. Чего там ещё у Сайтафарна на уме… А если боги милостивы – мы вас догоним.

– Удачи тебе, брат, – негромко пожелал Тириасп.

– Ничего. Хузаэрин не выдаст – урум не съест. Не поминайте лихом, если что…

Аквинк, столица Нижней Паннонии

– Доброго здоровья тебе, господин Марций! – склонился в учтивом поклоне раб-привратник, принимая поводья.

Двое легионеров-часовых вытянулись перед сошедшим с коня примипилом. Тот им кивнул. Парни из центурии Марка Тициана. Он их знал. Бывшие ауксилларии, Констанс и Лисимах, Адриан их из Дакии с собой притащил, как и ещё человек тридцать. И чуть ли не все теперь – Публии Элии, граждане, легионеры, иммуны. Это, ещё не считая людей не военных, тех едва ли не столько же, а может и больше, просто они на глаза примипилу гораздо реже попадались.

Тициан – центурион исключительно заслуженный, попасть к нему – само по себе почёт и уважение. В Дакии не воевал, но вдоволь послужил в Германии. Там всегда какая-нибудь заваруха. Или немирье c варварами или очередное восстание ауксиллариев. В общем, службу Тициан знал отменно и за четыре года, истёкших с перевода сюда, свою центурию вывел в лучшие. Хотя в легионе он не самый старший.

Центурионов постоянно переводили из легиона в легион. Между собой они не были равны. Существовала строгая иерархия, чем меньше номер когорты и центурии в нём – тем выше ранг командира.

Центурион «первого копья» Квинт Марций Турбон, третий человек в иерархии командования Второго Вспомогательного легиона вернулся из инспекционной поездки по северным крепостям от самой Бригеции, то есть границы двух Панноний, Нижней и Верхней. Граница сия по указу Августа Цезаря Траяна установлена в прошлом году, а до того провинция была единой. Возвратился в лагерь легиона он ночью, и ему сразу доложили, что третьего дня к наместнику прибыл гонец от императора и Адриан ожидает примипила. Да ещё и постоянно переспрашивает, где тот застрял. Дело, видать, не терпит отлагательств.

Потому Марций Турбон, высокий широкоплечий муж сорока пяти лет, чуть свет поспешил в резиденцию пропретора. Однако, как оказалось, торопился он зря. Адриан пока не мог его принять.

– Он не встал ещё? – спросил Турбон раба Гермогена, личного врача супруги пропретора, встретив его в атрии.

– Проснулся, давно уже, – ответил тот, – но занят. Мириться пошёл.

– Опять?

Гермоген пожал плечами.

Ещё один молодой раб предложил Турбону вина.

– Давай. Сыра ещё принеси. Оливок там.

Раб удалился.

– Поцапались, – сказал Турбон.

Это был не вопрос. Ему, как и всем близким к Публию Элию Адриану людям было хорошо известно, что живут пропретор со своей супругой, Вибией Сабиной, как кошка с собакой.

– Вчера у домины мигрени, а господин некстати изволил предпринять штурм, – флегматично заметил Гермоген, – ох, криков было. Домина соблаговолила сообщить, что коли забеременеет от него, так народится в таком разе может лишь погибель рода человеческого. Чего она, конечно, не допустит.

– Ты чего это болтаешь? – грозно спросил Турбон.

Раб под его суровым взглядом втянул голову в плечи, но так, скорее для порядка, чем от испуга. Гермоген отличался неуместной для врача болтливостью и, конечно, его следовало бы давно прогнать пинками, то есть продать, если бы не то обстоятельство, что в своём деле он был весьма неплох. Адриан признавал, что, если бы не успокоительные Гермогена, Сабина довела бы его до белого каления. А так, неровен час, и прибить можно супругу. До смерти. Что, разумеется, уничтожило бы все надежды, далеко идущие честолюбивые планы Публия.

Оба супруга – родственники императора. Только Публий был двоюродным племянником Марка Ульпия, а Сабина приходилась Траяну двоюродной внучкой. Сей брак по мысли Публия столбил за ним права наследия. Хотя по правде сказать – не гарантированные. Траян одобрил женитьбу племянника неохотно, поддался уговорам Августы Помпеи Плотины, коей «гречонок» Публий был мил чуть ли не до неприличия. Уж отвратительных пересудов за спиной хватало. О том, что Адриан наставляет цезарю ветвистые рога. Об этих слухах знали все, в том числе и сам император. Он на них не реагировал. С родственником был неизменно холоден, не числил его среди своих друзей, но при этом не скупился на посты и должности, давал сложнейшие поручения, предоставлял возможность проявить себя. Отличиться. Или разочаровать.

Публий не разочаровывал и по пути чести двигался успешно. Правда, ревниво поглядывал на других. Имелись в окружении цезаря люди, кто по оному пути не шёл, а натурально катился румяным колобком в масле. Достигая вершин без усилий. Теренций Гентиан, например. Ныне квестор в Африке. В двадцать, сука, лет. В нарушение всех законов прошлых цезарей.

Имелись и другие конкуренты.

Тревожно.

В общем, вечные ссоры с Сабиной Публия весьма огорчали. Руку он на неё поднять не мог, она внучка Марцианы, любимой сестры цезаря. Тот не простит, если что. Но и ничего такого, хотя бы отдалённо напоминавшего даже не любовь, а просто размеренную семейную жизнь двух людей, вступивших в брак по расчёту, но притёршихся друг к другу, тут не наблюдалось.

Сабина невзлюбила Публия с первого взгляда. Считала его мнительным, завистливым и хитрым подлецом с камнем за пазухой. А его в ней бесила вечная угрюмость и сварливость. Так он называл строгость нравов своей вообще-то красивой и умной жены.

В общем, Сабина мужа видеть не могла. Потому и супружеский долг исполняла исключительно на четвереньках, по-собачьи. Адриан бесился, что жёнушка при этом сухая, как песок в пустыне. Той было больно, она рыдала. Не удивительно, что голова у неё болела буквально каждый день. Адриан давно в это не верил. Иногда отступался, но бывало, что и срывался. Вот как вчера.

А Гермоген открыто сетовал, что работы стало ох, как много. Успокоительных теперь приходится готовить для двоих. И для госпожи, и для господина. Чёрная желчь копится. Прямо с ног он сбился, обоих лечить от меланхолии.

Турбон потягивал принесённое вино, сидя скромно и незаметно за большой кадкой с каким-то причудливо постриженным кустом. Из покоев на втором этаже раздался женский вскрик и следом мужская брань. Что-то с грохотом упало. Похоже, нечто бьющееся.

– Не помирились, – констатировал Гермоген.

– Язык прикуси, – посоветовал Турбон.

Через непродолжительное время в атрий спустился Адриан, одетый в домашнюю тунику и весь какой-то растрёпанный.

– Сука… – бросил он раздражённо.

Огляделся и увидел врача.

– Гермоген! А ну признавайся, давал госпоже сильфий⁈

Сильфий – самое знаменитое и дорогое абортивное средство, также применялся при расстройстве пищеварения, и как противоядие. Эта трава произрастала в Северной Африке и из-за высокого спроса была полностью истреблена.

– Что ты, господин, что ты! – мигом побледнел и запричитал лекарь, – да как можно? Да я бы никогда! Да он и денег-то каких стоит! Не достать в здешних-то местах! Не везут.

– Врёшь, мерзавец! Чтобы Сабина не могла выписать себе и втридорога, и золотом по весу – никогда не поверю!

– Нет-нет, хозяин, я не вру, как можно!

– Или рутой травишь? Со свету придумал сжить?

– Нет, ничего такого, хозяин! У домины просто нерегулярные… регулы…

– По два раза в месяц? Ты что мне на уши вешаешь, мерзавец⁈ Запорю!

– Господин, помилуй! – Гермоген повалился на колени.

Адриан поморщился. Нервно пощёлкал пальцами. Появился Акаст, его кабикуларий-постельничий, один из самых доверенных рабов. Согнулся в поклоне.

– Как госпожа куда выйдет, обыскать все комнаты. Сыщи мне катадесмы!

Катадесмы – свинцовые таблички с магическими заклинаниями, призывавшими «закрыть утробу», т.е. предохранить от беременности.

– Так ведь уже две нундины домина никуда не выходит… – пролепетал Акаст.

– А белила эти нахера заказала? А румяна? – взвился пропретор, – дома сидеть⁈

И тут он увидел Турбона. Осёкся. Но быстро взял себя в руки.

– Так. Все вон. Кроме тебя, Марций, разумеется. Пошли со мной.

Он прошли в таблиний, который в отличие от многих домов не занавеской был загорожен, а закрывался тяжёлой дверью и запирался на ключ.

Адриан сел за стол. Предложил кресло примипилу.

– Прости за этот театр, – произнёс он виновато, – семейные неурядицы, будь они неладны.

Примипил сдержанно кивнул. Он был прямо-таки образцом невозмутимости, отличался волевыми, суровыми, при этом благородными чертами гладко выбритого лица. По виду – истинный римлянин. Настоящий сенатор древнего рода, патриций. Вот только не был Квинт Марций Турбон сенатором. Происходил из всадников, провинциал по рождению, на свет появился в иллирийском Эпидавре.

С Адрианом он состоял в весьма тёплых отношениях. Было у них множество общих связующих нитей. И одна из таких – Тит Флавий Лонгин. Ныне декурион канабы, оставшийся в Дакии клиент Адриана. А также лучший друг Квинта Марция.

– Как съездил? Всё ли благополучно?

– Так точно!

– Что там квады?

– Всё тихо. Как мыши.

Адриан пробарабанил пальцами по столу. Покусал губу.

– А что языги?

– Насколько известно, тоже всё тихо. Я собирался завтра выехать до Элии Мурсы, проинспектировать.

– Это далековато, – возразил Адриан, – ты можешь понадобиться здесь. Пошли другого. Да и неужто не устал? Из поездки в поездку.

– Что-то случилось, Публий?

– Случилось, – Адриан почесал бороду, – пришёл ответ цезаря. Варварам – отказать.

– Та-ак… – протянул Турбон, – ну, по правде, ожидаемо.

– Да, – кивнул пропретор, – но я до последнего надеялся на… скажем так – более изящное решение. Торг. Дипломатию. Затягивание дела. Но чтобы так просто… Отказать…

– Полагаю, цезарь знает, что делает, – осторожно заметил Турбон.

– Ой мне-то не трави! – раздражённо бросил Адриан, – знает он… Нихрена он не знает. Знаешь, как это называется, Квинт? Головокружение от успехов. Как же, величайший триумф, неисчислимая добыча. Сколько частей сняли для дакийской кампании? А сколько вернулось? Опять всё перетряхивают.

– Бритты вернулись, – напомнил Турбон, – я их поставил в Интерцизу.

– Бритты… Благочестивые и верные… Капля в море, Квинт.

Адриан встал, прошёлся по комнате. Остановился, ткнул пальцем в стену, наверное, на восток, хотя Турбон не вполне был в этом уверен.

– Вот, где море. Выйдет из берегов – не выплывем.

Он вновь прошёлся туда-сюда. Процитировал с выражением:

Там, где сверкало весло, пешеходы ступают, и звонко

Режет копыто коня гладь затвердевшую волн.

По новозданным местам, над скользящими водами цугом

Варварский тащат обоз шеи сарматских быков.

Верьте – не верьте, но нет мне корысти враньём пробавляться,

И очевидцу не грех полную веру давать…

Вижу ледовый настил, уходящий в безбрежные дали,

Скользкая сверху кора сжала безмолвие вод.

Марций нахмурился, припоминая, откуда строки.

– Овидий, – подсказал Адриан, – «Понтийские элегии». Это про Данубий сказано. «Вижу ледовый настил, уходящий в безбрежные дали».

Квинт Марций Турбон схватывал на лету.

– Предлагаешь варварам не сообщать ответ цезаря? Они спросят. Бесконечно это не затянуть. А если ответа никакого не будет, только дурак не воспримет, как отказ. Сайтафарн не дурак.

Адриан некоторое время молчал. Потом сказал:

– Мне написал Марциал. Через Дакию проехал сам Сусаг с малым отрядом. Полсотни всадников. К Сайтафарну. Якобы, в гости.

– Сговариваются?

– Сусагу предоставили субсидию, – заметил Адриан.

– Но ты ему не доверяешь?

– Конечно, нет! Варвару дай палец – отхватит руку. Что, если его люди сочли субсидию подачкой? Если им мало, хочется большего? И, главное, если они уверены, что могут взять это самое большее? Легионы сейчас в Дакии. Пятый Македонский выведен из Мёзии.

– Думаешь, у Сусага совсем плохо с памятью?

– Может и неплохо. Зачем он поехал к Сайтафарну?

– Их союз бесплоден, – уверенно заявил Турбон, – провести через горы всех всадников Сусага – не то же самое, что пятьдесят человек.

– Если равниной? Через Дробету?

– Разве что порезвиться на той равнине и убраться. Через Дробету не пройдут, Скавриан закроет перевалы, их легко оборонять.

– Но что, если совместный удар? Две орды варваров, с запада и востока. По землям буров, которые так хочет Сайтафарн, и по Дробете. Молот и наковальня. Даже если они просто смогут прорваться до рудников и, скажем так, набедокурить там – это же колоссальные убытки. А легионы в Апуле отрежут от снабжения.

Примипил подумал немного.

– Возможно. Следует предупредить Скавриана. Но в таком случае ты зря так напрягся, Публий. Это не против нас.

– Но прошение варвары подавали через меня. Отказ придёт через меня.

– Давай потянем время до весны? Если ты так боишься «ледового настила».

– Что-то ты слишком спокоен, – нахмурился Адриан.

– Это кочевники, Публий. Они не возьмут ни одну крепость.

– В долине Ятра они тоже не взяли ни одной крепости. Там и без того нашлось, чему гореть и кого насиловать.

– Тут лимес, – возразил Турбон, – одних кастеллов почти тридцать.

– В которых сидят по полтора человека.

– Ну уж, ты загнул.

– Даже Пятнадцатый не успеет подойти на помощь, если тут всё пойдёт скверно. И не забывай о судьбе «Стремительного», – напомнил Адриан, – как и о том, что Сайтафарну это сошло с рук. Они помнят.

– Не только они, – процедил Турбон.

Они помолчали.

– Я тоже склоняюсь к этому решению, – сказал, наконец, Адриан, – протянуть время до весны. Рим ведь далеко. Очень далеко.

– Но надо смотреть в оба, – мрачно заявил примипил.

– Я рад, что ты это понимаешь, – усмехнулся пропретор.

Турбон покинул резиденцию наместника и отбыл в лагерь легиона. Тот располагался недалеко, полмили от Аквинка и даже можно сказать, что в черте города, ибо домишки канабы обволакивали два мощных квадрата стен сплошной бесформенной массой, почти не оставляя пустырей. Связь эту усиливал акведук, что пересекал весь город и тянулся до лагеря Второго Вспомогательного. Этакий становой хребет, про который шутили, будто он соединяет голову и жопу. Что чем в таком случае следовало считать, в городских табернах нередко бурно обсуждалось. Эти разговоры неизменно заканчивались драками, ибо легионеры определяли себя однозначно. Обидно для остального города. Но в силу специфической профессии, эту однозначность они оберегали вполне успешно.

Аквинк ныне был на подъёме. Адриан заманивал сюда философов, поэтов, музыкантов, хотел разогнать шикарными симпосионами для знати провинциальную серость. Римляне распробовали здешние горячие источники, в округе строилось и перестраивалось множество вилл, весьма богатых. Да и в самом городе. Каждый более-менее зажиточный горожанин хотел устроить в своём доме гипокауст, тёплый пол. Наместник этому способствовал, зазывал лучших архитекторов.

Ещё десять лет назад в городе жило всего три тысячи человек, не считая легионеров. А ныне уже в шесть раз больше. И пока вновь прибывшим не было конца. Ходили слухи, что Аквинк совсем скоро получит статус муниципия, а значит все его жители станут гражданами. Это тоже весьма способствовало приросту населения.

Да, таберн в Аквинке ныне развелось много. И все они были неизменно полны. Жизнь била ключом. Тут, на северной границе империи можно встретить не только паннонцев, эллинов и римлян, но даже сирийцев и уроженцев Африки. Ведь тот же баснословно дорогой и почти исчезнувший сильфий везли аж из Кирены. Никто не удивлялся и обилию варваров. Здесь была слышна германская речь, мелькали рыжие бороды. Звучали и голоса заречных лошадников.

Адриан способствовал превращению Аквинка в Вавилон. Главное, чтобы понаехавшие вели себя мирно. Законы соблюдали. А для этого здесь стоял легион. Хотя за солдатами тоже глаз да глаз требуется.

Никто не удивился бы, увидев, как личный врач пропретора, раб Гермоген вошёл вечерком пропустить стаканчик в таберну «Под акведуком» и подсел в тёмный угол за столик к человеку в багровом видавшем виды солдатском плаще-сагуме.

Наклонился поближе и негромко проговорил:

– Есть новости.

Глава X

Ординарный медик

Сентябрьские сумерки пахли дымом, влажной шерстью, конским навозом и варёной чечевицей с салом. За долгие годы службы все эти запахи пропитывали любого, кто встал под Орла, настолько, что он совершенно переставал их замечать, а потому легко выделял что-то необычное. Сегодня таковым был запах жаренных каштанов.

Турбон поймал его, беседуя возле претория с префектом лагеря, Поминием Дексианом. И запнулся на полуслове.

Тянуло откуда-то слева из-за бараков второй когорты. Сладкий, едва уловимый аромат, пробился сквозь горькую дымку угасающего дня и заставил Квинта Марция оцепенеть. Он принюхивался, как другие вслушиваются в тишину ночи в ожидании далёкого птичьего крика. Да, вот он снова: терпкий, тёплый, с нотками подгорелой кожи и мёда – это несомненно были каштаны. Кто-то из солдат жарил их на сковороде, встряхивая над углями, чтобы ни один орех не подгорел.

Этот запах, словно ключ к потайной двери души, открыл перед Квинтом другую жизнь. Внезапно и ярко он увидел не задымлённый Аквинк, а белые стены своего родного дома в Эпидавре.

Он вспомнил, как они с друзьями-мальчишками носились по выжженной солнцем набережной Эпидавра, мимо привязанных лодок, пахнущих смолой и рыбой, к домику одноногого и одинокого старика. Тот добродушно подзывал крикливую ораву пацанов и насыпал прямо в подолы туник горсти дымящихся орехов. Мальчишки перекидывали горячие каштаны из ладони в ладонь, разламывали обугленную скорлупу, чтобы добраться до сладкой, тающей во рту мякоти. А потом прыгали в тёплую бирюзовую воду. Сквозь её толщу пробивалось солнце, разбрасывая золотые блики. Вкус каштанов сменялся солёным привкусом моря. Вот оно – настоящее тепло. Не жар от костра, а щедрое, обволакивающее тепло южного солнца.

Квинт глубоко вдохнул, и лагерная реальность с совсем другими запахами обрушилась на него, изгоняя неуловимое воспоминание о детстве, о тёплом море, которого он не видел уже десять лет.

Чей-то высокий молодой голос тянул песню о девушке из Клузия. В каждом легионе к ней сочиняли новые слова, перечисляя достоинства девушек из своих родных краёв, и не только. Неизменна оставалась одна – та девушка из Клузия, что рассказчик забыть не мог. Турбон подумал, что певец слишком молод для грусти о двадцати годах службы. Но как же душевно выводит, мерзавец…

Мимо, хлюпая калигами по грязи, протопала колонна вооружённых легионеров, коим предстояло заступить в первую вигилию.

– Ты чего, Квинт? – удивлённо спросил Дексиан.

Турбон вздрогнул.

– Прости, задумался.

– Где блуждаешь? Ты слышал, что я тебе говорил?

– Конечно. Соберёмся через три дня. Всё готово.

Дексиан вздохнул и недовольно покачал головой.

– Квинт, ты чего какой рассеянный? Чем там тебя Адриан загрузил? Не сбор будет, а следствие. Граний не удержался. Видели в «волчатнике».

– Здесь? – Турбон совсем не удивился.

– Нет. Месяц назад, когда ездил в Интерцизу.

– Вот засранец. Что сам говорит?

– Что он может сказать? Клевещут завистники. Кругом враги.

Турбону захотелось сплюнуть с досады, но он удержался. Гай Граний был типом обидчивым. Задевало его, что он, трибун-ангустиклавий, всего-то «жених», а какой-то там лекаришка Минуций Дентат – «лев». Но если донос правдив, и женишок и правда не удержался в целомудрии, не видать ему печати «воина».

«Жених» – вторая ступень посвящения в популярном среди легионеров культе Митры (первая – «Ворон»). «Воин» – третья ступень. «Лев» – четвёртая'. «Перс» – пятая. «Гелиодром» («солнечный бегун») – шестая. «Отец» – седьмая.

Турбон вздохнул. Не любил он следствия. Разобщали братьев эти косые взгляды вместо того, чтобы сплачивать.

– Я разберусь, – пообещал префект лагеря, – не бери в голову гелиодром. А то ты сейчас выглядишь, будто снова вознёсся.

«Будто снова вознёсся» – на второй ступени митраистского посвящения ищущий откровения должен глубоко дышать и чувствовать, как он возносится, словно паря в воздухе, не слыша и не видя ничего из того, что происходит на земле со смертными.

– Да, отец, – кивнул Турбон и прикоснулся пальцами ко лбу, где под специально отрощенной длинной чёлкой скрывался след от давнего ожога, солнечная печать Митры.

Турбон намеревался войти, наконец, в преторий. Уже почти совсем стемнело, дел он сегодня более никаких не планировал и собирался отдохнуть, поужинать, выпить подогретого вина. Но не вышло. Не успели они с Дексианом расстаться, как оба заметили, что к ним от ворот бежит опцион из дежурной центурии. Тот обратился к префекту лагеря и доложил, что у Преторианских ворот появился декурион Тит Калидий, с ним трое альпийцев и телега. В телеге сидят двое варваров и тяжело раненная девушка.

– В штанах, – закончил опцион, – тоже из этих.

– Варвары? С Калидием? – удивился Дексиан.

– Просят о помощи, – подтвердил опцион.

– Раненная, говоришь? – переспросил Турбон, – найди-ка Минуция, а мы сходим, поглядим.

Дардиолай за всю дорогу от Ветус Салина не проронил ни слова. Сидел в телеге неподвижно, положив голову Фидан себе на колени, временами проводил пальцами по волосам. И угрюмо молчал. То, что сейчас происходило, раскачивало его мир. Римский начальник в кастелле, Веттий Латрон, его толком даже не допрашивал. Ограничился беглым докладом Калидия. Кто такие? Бежали от степняков? Надо помочь? Поможем.

Не страшны римлянам двое мужчин, из которых один калека, а у другого руки трясутся от душевной боли и отчаяния. Латрон дал и телегу, и провожатых. Даже сам Калидий вызвался поехать в лагерь. Дардиолай терялся в догадках, с чего бы такая эмпатия.

Римская дорога вдоль Данубия была загружена телегами и вереницами вьючных ослов. Начало осени, урожай собран, торговые дела в самом разгаре. Ехать тут было безопасно. Имелись и придорожные таберны для купцов, и посты cursus publicus со сменными лошадьми для государственных гонцов. Три кастелла. Разъезды.

Добрались они без приключений. Латрон, бросив взгляд на Дардиолая и Фидан, велел вознице поспешать.

С юга в Аквинк купцам въехать было сложно, если, конечно, они путь держали в сам город, тот, что за стенами, бывшую столицу эрависков. Прямой путь лежал через лагерь, тут всех подряд не пускали. Купцы сворачивали налево и закладывали внушительный крюк. Но целью многих была канаба, которая возникла здесь после постройки лагеря легиона и разрослась так, что превзошла старый город по площади раз в пять. Даже амфитеатр в ней, именовавшийся «Военным», был больше того, что римляне построили вблизи от северной стены Аквинка.

Дардиолай думал, что обещанный Калидием умелый врач примет их в канабе, и был немало удивлён, когда телега подъехала к самым Преторианским воротам лагеря. Ещё сильнее он удивился, увидев, что посмотреть на них пришли два начальника, судя по всему, очень больших.

Разговор у ворот вышел недолгим. Дексиан заглянул в телегу, дёрнул щекой и сказал:

– Н-да. Нужен Минуций.

Он начал расспрашивать Калидия о том, что случилось, кто эти люди. Декурион отвечал. Дардиолай молчал. Турбон сверлил его взглядом, но на сей раз не рассеянно, держал нить допроса и в какой-то момент спросил:

– Зачем они вас преследовали?

– Долгая история, – выдавил из себя Дардиолай, спрыгнув на землю, – это были не враги.

Турбон приподнял бровь и перевёл взгляд на Калидия.

– Вышла ошибка, – признался декурион, – мы побили родичей этой девушки. Вот Латрон и велел вину загладить.

– Но кто же тогда в неё стрелял? – спросил Турбон.

– Другие, – процедил Дардиолай, – враги.

Примипил снова посмотрел на декуриона. Тот развёл руками.

– Врагов не видел.

– Долгая история, – буркнул Дардиолай негромко.

Турбон видел, что варвар нервничает, так и стреляет глазами по сторонам. Ну и понятно. Рана девушки очень скверная. Он посмотрел на второго мужчину, со светло-русой всклокоченной бородой. Тот угрюмо сидел в телеге. Обнимал костыль.