Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

– Мы это… Сильно шумели? – смущаясь, спросил на утро Дариат.

Диоген улыбнулся. Отвёл взгляд. Не ответил.

Из Истрии Диоген и его спасители бежали со всем возможным проворством. Опасались погони и не останавливались почти весь день. Разве что в самом начале, проскакав около мили и увидев, что, вроде, никто не преследует, Дариат согнал Диогена с Рыжика. Тот удрал вслед за Аксайной с уздой, но без седла и потника. Конский пот не сулил голым ногам Луция ничего хорошего, а сам отставной легионер не улетел на землю на протяжении этой мили просто каким-то чудом и особым благоволением богов. Но дальше рассчитывать на это не следовало. Поменялись.

На Дариате были штаны и на неосёдланном коне он держался, как пришитый. Луций же, оказавшись в седле, почувствовал себя немного увереннее. Оно было не сарматским, а римским, четырёхрогим.

Изначально четырёхрогое седло – кельтское, но ко II веку оно давно уже использовалось римлянами.

Переночевав в стороне от селений местных пахарей, полу-эллинов, полу-гетов, на рассвете беглецы продолжили путь. Они избегали дороги на Аргам, сразу свернули на запад, к той, что шла из Аксиополя через Ибиду. Долго пробирались по степи, где почти не было видно следов человеческого жилья.

Никто их не преследовал. Если отец Аксайны и отправил кого-то на поиски дочери, то беглецов они не смогли отыскать.

– Так куда тебе надо?

Луций вспоминал, что ему известно о Малой Скифии. Есть тут римские города? Вроде вблизи от устья Данубия находится Новиодун, стоянка Мёзийского флота. Вот бы туда попасть.

Он высказал эту мысль вслух.

– Так нам по пути!

Сносная погода стояла всего день и ночь. На следующее утро закапал дождик. И более не переставал. Мелкий, холодный, он лил, кажется, несколько дней подряд. Прекращался ненадолго, а потом начинался снова. Им и запомнилась Луцию дорога от Истрии до Новиодуна. Не пасмурными степными видами. Не будоражащими воображение снами, порождёнными соседством с любовниками. Дождём.

Он начал кашлять. Похоже, простудился. Аксайна посмотрела на него, пошепталась с женихом. Они заехали в селение недалеко от Ибиды. У Аксайны нашлись деньги. И даже немало. Продуманная девица спёрла у властного и нелюбимого отца кое-что из собственного приданого, золотые украшения к свадебному наряду. И денег прихватила. С их частью любовники расстались без сожаления. Купили Луцию штаны и ещё один плащ.

Одежда сошла бы и за гетскую, и за сарматскую. Да, собственно, таковой и являлась. Здесь, в Малой Скифии народы так перемешались, что человек мог носить гетское имя, кельтский торквес на шее, клясться Гераклом, ездить верхом, как скиф, а о приплоде кобылиц молить Эпону. Для римлян в Риме и эллинов на их родине эта земля по-прежнему оставалась населённой скифами, хотя царские скифы давным-давно растворились в глуби веков.

Луций горячо благодарил и ужасно смущался. Что-то лепетал, мол непременно отдаст долг, ведь он весьма обеспеченный человек. Наверное, они решили, что он уже бредит в лихорадке. Аксайна пощупала ему лоб.

А как он, «обеспеченный человек», сейчас доберётся до своих денег на депозите у аргентария в Фессалоникее? Хороший вопрос…

Там же, возле Ибиды, беглецы прятались в ивняке от проскакавшего мимо отряда в десяток всадников. Были то люди отца Аксайны или любовники просто перестраховались, Луций так и не узнал.

Они ехали вдоль небольшой реки, вверх по течению. Что это за река. Луций не знал, но Аксайна подсказала – Габран.

Утром, когда берега заволокло густым туманом, Луций услышал повторяющийся, ритмичный плеск.

– Вроде лодка? – спросил невесту Дариат.

Да, это была лодка. Очень большая. Диоген увидел, как из тумана вынырнула римская лусория, без мачты, с двадцатью легионерами-либурнариями на вёслах. На корме стоял центурион.

Луцию захотелось закричать, привлечь к себе внимание. Сердце бешено колотилось. Наконец-то, наконец-то свои! Теперь ему точно помогут! В легионах своих не бросают! И всё будет хорошо!

Он не издал ни звука, провожая взглядом лусорию. Они ведь не просто так здесь. Дела какие-то у них. Ну, допустим, его примут на борт с распростёртыми объятиями. С Дариатом и Аксайной придётся расстаться. И как-то так торопливо, без благодарности. Слова же не считаются? Или считаются? Всё равно не по-людски как-то.

Пока он размышлял и терзался, лусория скрылась из виду. Почти никто на ней не обратил внимания на трёх конных варваров. Разве что центурион проводил их взглядом, но каким-то унылым, без воодушевления.

Они продолжили путь, не пересекая реку. Луция от одной этой перспективы бросало в дрожь – вода была уже очень холодной. Но обошлось. Его спутники тоже не стремились искупаться.

Беглецы забрались в холмы, миновали исток Габрана, достигли водораздела, потом долго ехали вдоль ещё одной реки, которая впадала уже в Данубий, а не в лиман. И так вот незаметно долгие мили закончились, и путники достигли Новиодуна.

Был он некогда кельтским городищем, стоял на высоком холме, но за минувшие с тех пор века разросся и перестроился, превратился в обычный римский город, да не простой, а в статусе муниципия.

Крепость. База флота с причалами, либурнами и лусориями, рядами корабельных сараев. И легионерами.

Конечно, в легионах либурнариев, морскую пехоту, никогда не считали себе ровней, но Луцию было сейчас не до высокомерной ребяческой похвальбы, у кого длиннее. Он был несказанно рад и впервые за более чем месяц по-настоящему почувствовал себя в безопасности.

В городе беглой парочке предстояло задержаться. Нарисовалось затруднение – им нужно было на левый берег. Нанять лодку не сложно, но как лошадей перевезти? Гнать их в воду, пусть сами плывут – рискованно. Вода уже очень холодная, а Данубий широк. В Новиодуне имелись вёсельные паромы как раз для того, чтобы скотину перевозить, тут же один из главных торгов с сарматами, а река не каждую зиму замерзает. Но сейчас время неподходящее. Расторговались уже, разъехались. Кто погонит паром ради двух человек и трёх лошадей. Это дорого.

Аксайна прикусила губу.

Но унывать они не стали. Двинулись на рынок, запасаться тёплой одеждой.

Шагали по улице бодро. Коней вели в поводу, а сами за руки держались.

Диоген даже позавидовал. Хотя чему тут завидовать? Двое без опоры семьи. Кубышка, хотя и увесиста вроде, но не бездонна. На тот берег не очень-то попадёшь, до ледостава надо ждать, а он может только в январе случится. А может, вообще не будет его. Данубий возле устья не каждый год замерзает.

Как эти месяцы прожить? Какой работой прокормиться?

На рынке Диоген больше за лошадьми присматривал. Своих денег-то у него не было, чтобы затовариться чем-то.

Аксайна со знанием дела выбрала два плаща с меховой оторочкой, шерстяные носки, иголкой вязанные. Луций же больше по сторонам смотрел. Разговоры вокруг текли обычные, рыночные. Как и в любом городке.

– Что-то сарматы так поздно понаехали? Не к добру.

– Да это же дети совсем.

– Что-то девка как-то больно светла. Точно сарматка?

– Ну, парень-то из них. А девку наверняка украл. Вороватое племя.

– Педарий, ты дочь-то свою спрятал? Смотри, умыкнут!

– Да кто на неё позарится с её-то рожей?

– Как кто? Вон же – роксолан! Решит, что лошадь перед ним!

– Тьфу ты, охальник!

– Тише! А то не купят они ничего у нас!

– А слыхал, что теперь новую пошлину введут – на вино из Таврии? Не будут больше оттуда возить.

– Да и так почти не возят.

– А теперь совсем перестанут. Замёрз в Таврии весь виноград. И у нас зима будет ранняя, суровая.

– А ты откуда знаешь?

– Мне Архилох рассказал. Он все приметы знает. Ждите, говорит, суровую зиму и войну с варварами!

– Брешет твой Архилох! Каждый год обещает и лютую зиму и набег. Каждый раз одно и тоже.

– Сам ты брешешь!

– А вот и нет! Варварам цезарь субсидию дал! Не полезут!

– Это год назад было, когда ещё Децебала не завалили.

– Так может и в этом году?

– Теперь-то с какой радости?

– А я слышал – она ежегодная.

– Вот ведь… А за чей, интересно, счёт, граждане? Подушный налог мы, выходит, платим, чтобы варвары жировали?

– Дурак, мы его платим, чтобы тебе стрелу в пузо не пустили.

Дальше Диоген не слушал. Аксайна и Дариат удачно закупились и решили, что теперь надо бы отдохнуть.

– Пошли постоялый двор искать, – сказала Аксайна.

– Ага, а то уже я есть хочу, – Дариат перетянул пояс, показал, как он успел проголодаться за время пути.

– Поужинаем и заночуем там, – решила Аксайна.

На постоялый двор они пришли, когда уже на улице спустились сумерки. Дождь прекратился, прояснилось. Но сразу стало ещё холоднее.

Внутри все трое расселись за столом. К ним тут же подскочил подросток, упитанный такой паренёк, годов тринадцати.

– Чего желают гости? – спросил он, обращаясь к Дариату.

– Ужин нам! – приказала Аксайна, – горячей похлёбки, хлеба, ветчины.

Парень тут же повернул голову в её сторону. По тону сразу ясно, у кого тут деньги и кто всем распоряжается.

– Ещё есть сладкий пирог, с мёдом и с яблоками, – предложил он.

Аксайна подумала и отвергла.

– А вина? – спросил Дариат, – ну, милая, холодно же на дворе. Давай хоть согреемся!

– Беречь деньги надо. А что до «согреться», так я тебя… – она запнулась, покосилась на подростка и сказала, – комната нужна. Две.

Тот кивнул и удалился.

Диоген заметил, что Дариат сунул руку под стол и гладит девушку по колену. Луций подумал, что это же какая должна быть любовная голодуха, чтобы под мокрым кустом… Ему бы так не хотелось. Стареет он, что ли?

Принесли еду. Простую, без изысков гороховую похлёбку.

Подошёл хозяин, немолодой мужчина, одетый по-эллински, но с длинными рыжими усами и без бороды.

– Доброго вечера гости дорогие, – проговорил он, – сын мне сказал, что хотите две комнаты на ночь. Рад бы помочь, только не имею возможности. Свободная комната у меня всего одна.

Аксайна и Дариат переглянулись. Видно было, что им не терпится остаться наедине. Но как оставить Диогена без ночлега?

Луций решил, что достаточно уже пользовался чужой милостью и деньгами.

– Не беда, – сказал он, – идите, отдыхайте. А я здесь посижу.

Он по смотрел на хозяина.

– Не прогонишь, добрый человек? Народу вроде мало, не помешаю?

Тот горячо уверил, что ни в коем разе не выгонит гостя, особенно когда тот заплатил за ужин.

Парочка только этого и ждала, мигом упорхнула.

Диоген остался один. Сидел и задумчиво подчищал миску куском хлеба.

К нему подошёл хозяин и поставил на стол чашу.

– Твой мульс, уважаемый.

– Это мне? Но я не заказывал, – стушевался Луций, – и, признаться, у меня нет денег…

Он осёкся, испугавшись, что после этих слов его, как гостя неплатёжеспособного сразу выгонят.

– Это от прекрасной госпожи, – сказал мансионарий и мотнул головой куда-то вглубь зала.

Луций посмотрел туда, но никого там не увидел. Аксайна с Дариатом удалились в другом направлении. Вроде. Он не помнил, не обратил внимания, погружённый в свои мысли.

– Спасибо, – пробормотал он смущённо.

Видать полу-сарматка всё же расщедрилась. Оценила его уступку?

Мансионарий усмехнулся и удалился.

Диоген пригубил из чаши. Пряное медовое вино разливало по телу тепло.

Он медленно пил, стараясь растянуть удовольствие. Спать хотелось, от сытости глаза стали слипаться сами собой.

Как Диоген задремал, он и сам того не понял. А проснулся оттого, что услышал женский голос. Очень знакомый.

– Просыпайся, Луций!

Он вздрогнул, поднял голову. Напротив него сидела Софроника.

– Выйдем, проветришься. Разговор есть.

Она встала и пошла к выходу. Он не сдвинулся с места, тупо смотрел ей вслед, отметив, что одета она очень странно – в длинную, до щиколоток тунику, белую стёганную субармалию и кольчугу ауксиллария. Волосы убраны в узел на затылке.

На пороге женщина обернулась.

– Ну что же ты?

Луций Диоген подхватился и вышел следом за ней.

На улице уже совсем стемнело, было безлюдно. Рядом с постоялым двором росли пару молодых дубков. Между ними положили два бревна, получилась скамейка. Летом там, должно быть, приятно посидеть в тени, а сейчас листья уже облетели. Они лежали вокруг пышным ковром. Заметно похолодало. Ночь была безлунной, звёзды сияли совсем близко. Воздух был свежим и стылым, уже чувствовалось приближение заморозков.

Афина села на бревенчатую скамью будто на лошадь, ноги с двух сторон и пригласила Луция последовать её примеру. Он несмело сел с противоположного краю, боком. Робко взглянул на женщину.

Времени с их предыдущей встречи в храме Геракла в Херсонесе прошло не так, чтобы очень много, но Софроника радикально изменилась. Она не была призрачной, через неё не просвечивала окружающая обстановка, как тогда.

Женщина из плоти и крови, вполне себе розовая, живая. Луцию очень захотелось проверить, дотронуться. Он боялся пошевелиться.

– Прикоснись, – Софроника протянула к нему руку, – давай разберёмся с этим для начала, а то так и будешь мучаться неизвестностью.

Луций послушно и осторожно коснулся её руки. Вернее, попытался. Пальцы прошли сквозь кожу. Он ничего не почувствовал.

– Вот, – печально вздохнула Софроника, – не так всё просто. И в этом тоже предмет разговора.

Луций, хоть и весьма поражённый, разглядывал её уже смелее. Её облик не походил ни на одно изображение Афины, виденное им ранее.

– Рада тебя видеть, – сказала она, – я, собственно, по делу. Есть серьёзный разговор. Ты хочешь снова увидеть Миррину?

– Да, – просто ответил он, не думая.

– Хорошо, – Афина несколько мгновений пристально вглядывалась ему в глаза, – вижу, что действительно хочешь. Что же, тогда я скажу. Тебе не следует ехать в Филиппы, Миррины там не будет. Тебе нужно в Дробету.

– В Дробету? В Дакию?

– Да. Она появится там… – Софроника подняла взгляд вверх, будто что-то прикидывая, – примерно через полтора месяца, в начале декабря. Могла бы и раньше, но дожди проливные, реки вспучились, на Марге снесло мост. В общем, мерзкая погода, Ксенофонт не вылезает у Дарсы из-за пазухи. Лапкам ему мокро, видите ли, сибарит мохножопый.

Диоген аж закашлялся, услышав такие слова из уст богини.

Она усмехнулась.

– Да, они там все. И Дарса. И Афанасий. И ещё кое-кто. Едут в Дакию, чтобы помочь Дарсе. И тебе помочь хотят, особенно Миррина. Девочка тебя любит, выплакала все слёзы и готова рвать стриксов на ремни.

– Спасибо, – пробормотал он, обалдев от услышанного.

– Пустяки, если бы всё остальное было так просто.

Афина помолчала немного и сказала:

– Я же не могу тебе не помочь. В конце концов, ты по-прежнему у меня на службе.

В голосе её отчётливо слышалась нотка грусти.

– Библиотека сгорела? – осторожно спросил её Луций.

– И дом, и лавка, и беседка с розами, всё сгорело из-за этой тёмной твари, – Афина скрестила руки на груди и отвернулась.

Опавшие листья вдруг взвились в воздухе, закрутились маленьким вихрем.

– Жалко, что книги пропали…

– Мои книги не могут пропасть насовсем. Даже если во всей Ойкумене не останется ни одной копии, я смогу написать книгу заново сама. Ту, что побывала у меня в руках. Слово в слово. Если, конечно, решу это сделать. Люди иной раз не ценят то, чем владеют. Особенно, если досталось без труда. Книги довольно часто оказываются в числе тех сокровищ, которые легко потерять.

Луций вдруг несмело улыбнулся и проговорил, удивляясь собственной наглости.

– Насколько мне довелось узнать тебя, госпожа моя, ты решишь это сделать. Восстановишь книги.

– Увы, не сейчас. И вообще неизвестно когда, – ответила она, по-прежнему не глядя на него.

Он прикусил губу.

– Лавку всё равно пришлось бы закрыть через несколько лет, а мне покинуть Филиппы. Я же не могу жить там вечно, даже если предстану древней бабкой.

– Ты бы начала всё сначала в другом месте.

– Разумеется. Так я уже делала не раз. Я непрерывно была воплощена с тех пор, когда Сулла сжёг Афины. Это, скажу тебе, дорогой мой Луций, стоило мне усилий поистине титанических.

Она усмехнулась.

– Кстати, вот титанами нас было бы куда уместнее называть, чем богами. Бог только один. Творец, создавший порядок.

Космос. Они, как и прежде, говорили на койне, разве что произношение Софроники в большей степени было аттическим, нежели ионийским, родным и привычным для Диогена.

– Я и прежде старалась восстановить утраченные знания, вдохновляя на это многих. И по-разному. Иные удивляются – зачем пересказывать, к примеру, книгу Иеронима Кардийского? Ведь можно просто с неё делать копии.

– Действительно, зачем? Ведь так те, кто пересказывает, могут что-то исказить.

– А ты умница, Луций! – Софроника улыбнулась, – всегда таким оставайся. Подумай вот о чём – важен ведь не просто пересказ случившихся событий. Важен диалог с жившими прежде. Знакомый тебе житель Херонеи смотрит на историю под углом морали. Другие сопоставляют изложенное несколькими людьми. Слышал выражение: «Врёт, как очевидец»?

– Значит, Иероним врал, когда писал про Александра и его последователей?

– Не обязательно. И Птолемей не врал. И Аристобул. Но вот анекдотон про Онесикрита ты, полагаю, знаешь. Тот, где он рассказывал Лисимаху про встречу Александра с царицей амазонок.

Диоген улыбнулся. Да, он слышал.

В ответ на сей рассказ царь Фракии Лисимах, в прошлом телохранитель Александра Македонского удивлённо спросил Онесикрита: «А где был я в это время?»

– Дом я бы отдала Миррине и тебе. Признаться, я корю себя, что так долго тянула с её вольной. Без всякой, знаешь, задней мысли. Миррина – прямой и последний потомок одного хорошего человека.

Диоген приподнял бровь, вспоминая фрески в доме Софроники.

– Нет, не гомеровских героев, – улыбнулась она, поймав его взгляд, – ты помнишь скульптурный портрет в моём таблинии?

– Еврипид? – он удивился ещё больше, – Миррина – потомок…

– Не совсем. Был у него племянник. Молодой человек, не достигший значительной известности, но очень славный. Ты мне всегда напоминал его. Увы, хотя род его за века в небытие не сгинул, но совсем захирел, и девочка наша родилась в рабстве. И ведь стыд и срам, безо всякого оправдания. Миррина мне, как дочь, а задуматься о вольной довелось лишь недавно.

– Учёные мужи часто очень рассеяны, – проговорил Диоген.

Софроника расхохоталась.

– Я-то не муж! Но ты прав. Именно так, я слишком закопалась в свои книги и давно не видела дальше своего носа.

Она посерьёзнела.

– Но это изменится. Мир стал другим, мой Луций. Вот буквально за считанные месяцы. Хотя, если копнуть глубже, то за последние примерно четыреста лет.

– И… в чём же дело? Что это за изменения?

Афина пробарабанила пальцами по скамье.

– Даже не знаю, с чего лучше начать, с начала или с конца. Значит так. Вся эта заваруха, в которую ты оказался затянут, случилась из-за того, что известный тебе мальчик Дарса, а также, хоть и в меньшей степени, его брат Бергей, тоже известный тебе молодой человек, коего ты видел на вилле Артемидора в лапах стрикса, являются совершенным и невероятно мощным оружием. Против нас.

– Подростки? – удивился Диоген, – против вас? То есть… богов?

– Да. Пусть будет «богов», хотя нас так называть неправильно и я тебе это уже говорила. Так вот, далее. Создал их Дионис. А некая известная тебе особа, жаждет заполучить. Когда ты участвуешь в драке, а нож не в твоих руках – это не очень хорошо. А когда в твоих – гораздо лучше.

– Эта «известная особа» – Геката?

– Совершенно верно. Ты уже познакомился с одним из её воплощений.

– И она… участвует в драке.

– И она. И я. И Палемон. И Дионис. Все. Только при этом мы изо всех сил делаем вид, будто нет никакой драки, кругом мир и почти дружба. Pax Deorum.

– Почему?

– Потому что война богов – страшное дело, скажу я тебе. Для так называемых богов. Вот смертным все наши разборки побоку. С одной стороны. С другой же вас используют все, кому не лень. Вспомни, что тебе известно о Троянской войне. Пошли ахейцы возвращать Елену. А на самом деле…

– … бились там боги между собой, используя смертных, как оружие, – догадался Диоген.

– Какой ты умница, – совершенно серьёзным тоном произнесла Афина, – именно так. Мы начали там убивать друг друга навсегда и испугались. Заключили мир. Кому-то повезло, он извлёк выгоду, возвысился. Кому-то пришлось худо. Плохонький получился мир, все несколько веков мечтали его нарушить. Некоторые начали осторожно шатать лодку. И главный виновник – Отец.

– Кто? – переспросил Диоген.

– Повелитель одной из стихий, Громовержец, Зевс, Юпитер. Отцом моим он, в общем-то не является, чего бы там не сочиняли. Хотя иногда выходит забавно. Но мы не равны и признаём его сильнейшим. Слишком многих он убедил в своём верховенстве. Тысячелетия самых богатых жертв, мириады нитей. И ведь всё мало. Как думаешь, Луций, Александра просто так называли сыном Зевса? Просто тщеславие смертного?

Диоген вспомнил Зарину и покачал головой.

– Верно, не просто. Когда он пришёл в Египет, сыном бога его назвали жрецы в храме Амона. Это, мой дорогой Луций – Сокрытое Солнце. Это не гром и молнии. Улавливаешь суть?

– Он… узурпировал имя?

– Верно. Вам, смертным, может показаться – а что тут такого? Сегодня я Луций Диоген, а завтра какой-нибудь Габроком из Эфеса, если в том есть нужда.

Луций покраснел.

– Но для нас это не просто узурпация имени. Это покушение на самую суть. И обставлено было вполне невинно. Не нарушало договор.

– И что было дальше? – прошептал Луций.

– А дальше, – Афина помрачнела, – она решила, что раз пошла такая пьянка, то теперь можно всё.

– Геката?

Афина кивнула.

– Она прикоснулась к запретному. К предвечному Хаосу. К Океану Тиамат. И стала Драконицей, Змеёй, её изначальная суть искажена настолько, что там мало чего осталось от Энодии, Ключницы. Зато это теперь Сила. Несколько веков у неё ушло на осознание этого. Она готова изменить правила игры. Но есть проблема. Мальчик Дарса.

– Совершенное оружие…

– Да. Которое надо или забрать себе или уничтожить. А события, Луций, сейчас чрезвычайно ускоряются и весьма непредвиденно. Потому что одна влюблённая девица впустила в комнату, где в темноте танцевали двое, стараясь до поры друг друга не задеть, кое-кого ещё, очень злого и обиженного на тех двоих. Так что танец теней сейчас будет похож на пирриху. И кого-то обязательно порубят на куски.

Пирриха – древнегреческой военный танец с оружием.

– Девица… Миррина?

– Нет, я бы такого не допустила. Протянула бы ей ремешком по круглой заднице, которую тебе так понравилось щупать. Образно выражаясь, конечно. Я же бесплотная.

Луций снова покраснел.

– Нет. Всё случилось без моего внимания, ибо у меня даже тени мысли не возникло посмотреть в ту сторону. А надо было, ибо связь с мальчишками там есть и немалая. Всё дело в них. Они нужны всем. Хочешь вернуться к Миррине, окажешься подле них. И там же обязательно появится Алатрион. И Энодия. Я совершенно в том уверена. Все дороги, Луций, ведут… в Дакию. На гору Когайонон. Я практически не сомневаюсь, что там и случится драка. Вот только… – она провела пальцами по своей кольчуге, – от девы с копьём там будет мало проку. Как и от одного здоровяка в львиной шкуре и с дубиной. Эти два латрона уже сняли с доски, увы.

– Я понял, к чему ты ведёшь, – сквозь зубы проговорил Диоген, – я должен буду снова встретиться с ним.

– Да, – проговорила она негромко.

– Я согласен. Этот сукин сын немало мне задолжал.

– Он по-прежнему неизмеримо сильнее тебя. И не стоит казнить себя, ты ничего не смог бы сделать против него. Человек не в силах противостоять подобному существу. Во всяком случае, в тот миг ты никак не мог ему сопротивляться, а я, увы, не всесильна.

– Ты поможешь нам что-нибудь придумать?

Она долго и внимательно смотрела на него. Потом проговорила негромко:

– Тебе многое стало известно о нас. Теперь ты знаешь, что я не могу превратить человека в паука, зато могу внушить кому-то, что он стал пауком. Что хуже? Я думаю, отвечать не надо. Так что пусть Алатрион не надеется на лёгкую победу. И тем более, не надеется, что я забуду о том, что он натворил в Филиппах. Но был бы тут один этот стрикс, тогда ещё полбеды, – мрачно произнесла Афина, – только его другие силы направляют. Кое-кто хочет вернуть давно утраченное могущество. А чтобы противостоять им, единства нет среди подобных мне. Каждый сам за себя. А меня не хотят слышать! Вот я и думаю, а может и к лучшему, что таким путём скоро всю семейку-то задвинут куда подальше? В забвение.

Она начертила на скамье пальцем рыбу.

– Ихтис… – пробормотал Диоген, – Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель…

– Мы движемся к чему-то схожему с теми событиями, которые называются Троянской войной, – задумчиво проговорила Афина, – и снова грядёт эпоха всеобщего упадка, запустения, краха государств. И ведь обязательно потом скажут, что прямо перед этим был Золотой век. Всё уже было, Луций. Богатые города пали, грамота забылась и стала не нужна. Понадобились века, чтобы восстановить порядок на земле. И сейчас мир снова движется к чему-то подобному.

Луций смотрел на неё так, будто ожидал, что предсказанный богиней крах мира наступит прямо сейчас, и ему непременно свалятся на голову его обломки.

– Нет, это случится ещё не скоро. Не переживай, Луций, ты всё равно не доживёшь. И дети, и внуки твои не доживут, и не надо на меня с таким ужасом смотреть. Для меня сотня лет это не так уж и много. А главная беда для смертного человека – это слишком короткая жизнь. Чтобы постичь истинную мудрость, нужны столетия. Но это не значит, что не надо готовиться к грядущим несчастьям. Я вот, готовлюсь. Но никто не хочет мне помочь. Никто. А ты бы согласился?

Луций кивнул.

– Но что же делать? Из меня и воин теперь совсем никудышный, – он показал ей культю, – да и, по правде сказать, и прежде был ненамного лучше.

– Я другой помощи от тебя жду. Но уверена, что, если будет в том нужда, ты не побежишь, сверкая пятками. Ты ведь боялся лезть на скалы, но продолжал к ним идти, вспомни.

– Я вовсе не герой, – процедил Диоген, – но в легионе, когда вокруг тебя товарищи, просто невозможно лечь на землю и сказать: «Я дальше не пойду». Все идут. И ты должен. А значит можешь.

– Вот товарищей, мой дорогой, я тебе смогу обеспечить. Один ты против этой тьмы не выйдешь.

Она вздохнула.

– Некоторые считают, что Хаос – это лестница наверх, новые возможности. Нет, это пропасть, и она затянет туда всех нас.

– А что делать, чтобы не затянуло?

– Всего лишь решить несколько философских вопросов. Например, что сильнее – вера или разум? Я только и делала, что помогала людям развить их ум, научить познавать мир. Вот мой город достиг большого успеха, прославился философами. И на что они употребили полученные знания? Ты знаешь, что принялся вещать Сократ. Чем отметился Алкивиад – святотатством и поруганием отеческих обычаев. А в то же время наивные неграмотные люди, малые дети проявляют такую веру, нити которой пронизывают всё мироздание. Питают нас. А чем больше человек совершенствует разум, тем меньше и слабее его вера. И как мне быть? Для меня же это неразрешимое противоречие.

– Не знаю, – вздохнул Диоген.

– Можно подумать, я знаю! Ты это, Луций, думай чего-нибудь, когда я спрашиваю. А то, когда умный человек сидит и тупит, я испытываю ощущения, сходные с человеческой зубной болью. Вот скажи, ты общался с христианами. Насколько сильны они в вере?

Луций сосредоточился, собрался было рассказать о своём знакомстве с Афанасием и общиной в Херсонесе, но Афина только рукой махнула.

– Я поняла, слышу твои мысли и совершенно с ними согласна. А как тебе младший из братьев? Который Бион.

– Деньги слишком любит, – сказал Диоген, – до старшего ему далеко. Да и слегка глуповат.

– Что же, значит, даже после принятия крещения люди не свободны от множества слабостей и недостатков. Ты не удивляйся, что я тебя отправила к тем, кто враждебен к нам, олимпийцам. Просто мне любопытно было поглядеть на них твоими глазами. А я не то, чтобы не могу куда-то попасть, но не везде хочу находиться. Ты сделал очень ценное наблюдение. Но это только один шаг на долгом пути.

Афина замолчала, ушла в свои мысли. Луций сидел и тоже молчал, не знал, что ей сказать и как вести себя. Ему вдруг показалось, что рядом с ним сидит обычная девушка, чем-то даже похожая на Аксайну. Что за странные посиделки? Отчего она уделяет ему столько внимания?

– Просто ты очень умный человек, Луций, но сам того не сознаёшь. Потому, что ты раздолбай! И ленишься. Первый легион Минервы! Совпадение? А я вот не думаю!

Луций вздрогнул от неожиданности. Афина снова уставилась куда-то вперёд, перед собой, но в её взгляде не было растерянности. Только решимость.

– Что ж, впереди большие перемены. Будет весело и жутко. Эта война идёт очень долго, но я её выиграю! Тёмные сожгли мой дом и мои книги, но помогли понять, как я смогу победить их. Все, кто верит в меня, за мной!

Она встала и положила руку на плечо Луцию. Он не почувствовал касания.

– Езжай в Дробету.

– У меня денег на дорогу нет, а путешествие в такую даль стоит недёшево, – буркнул он, – думал к префекту флота обратиться, но что я ему скажу? Он мне за красивые глаза поможет?

– Денег нет? – она посмотрела так, будто вообще никогда не задумывалась о такой мелочи, – это поправимо. Вернись в таберну и напряги мозги. Не помню, говорила тебе или нет – мысли у человека вовсе не в груди, а в голове. Вот и действуй. Я верну тебя к Миррине. И этот путь мы начнём… – она опять посмотрела в сторону, задумчиво прикусив губу, – скажем, через два дня. На третий. Тебе придётся тут немного пожить, так что деньги действительно потребуются. К военному начальству не ходи, отмахнутся. Но решение уже в пути.

– Почему через два дня? Что произойдёт?

Второй вопрос она проигнорировала, будто не расслышала. А вот на первый ответила.

– Потому что они сегодня были возле устья Мусея, значит, завтра взойдут на либурну в Ногетии и переправятся через Данубий. Да, раньше им никак здесь не появиться.

Сейчас река Мусей называется Бузеул.

– Кому?

Но ответа он уже не дождался. Софроника растаяла в воздухе.

Луций провёл ладонями по лицу, шумно выдохнул.

«Мой Луций… Мой дорогой…»

Вот ведь зараза… От одних этих слов кровь закипает. Она этого что, не понимает? Он вспомнил, как они расстались у её дома после симпосиона. Похоже, что да. Не понимает. Она выше всего этого. Во всех смыслах.

Но у него есть Миррина. Она не отвергла в ужасе то, чем он стал, не отшатнулась. Она хочет, чтобы он вернулся к ней.

И он вернётся. Чего бы это не стоило.

Диоген встал и побрёл обратно в таберну. Снова сел за стол. Заглянул в почти пустую чашу с мульсом. Допил последние капли вина.

Где-то на втором этаже ритмично скрипела кровать.

Луций потёр пальцами виски. И тут его окликнул хриплый голос:

– Эй, парень.

Он поднял голову. На него смотрели двое мужчин, сидевших через стол. Один лохматый, небритый, коренастый. Другой худой, глаз косит.