Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)

Девушка отметила, что на озеро Бергей косился с какой-то особенной опаской.

Не могла она, конечно, знать, что вместо умиротворённых осенних берегов Керкинея Бергей будто наяву видит чёрный сырой и холодный весенний лес, слышит испуганный лай псов, не желающих идти по следу, брань загонщиков.

Затравленный взгляд.

Миррина улыбнулась, приветливо кивнула парню. А он шарахнулся от неё и посмотрел с каким-то звериным недоверием.

Будто сидящий в клетке волк. Волчонок, не видевший от людей ничего, кроме цепи и палки.

«Отмыть бы тебя…»

Он был грязным. Она тогда не знала, что покидать Филиппы беглецам пришлось чрезвычайно поспешно. Тут уж не до банных процедур.

Только на Дарсе его взгляд смягчался. А мальчик так и лип к брату.

Миррине и Афанасию ещё только предстояло осмыслить новость, принять которую пекарю будет ой как нелегко – это из-за вот этого затравленного зверька в Филиппах сейчас вой, плач и похороны.

Афанасий оправдание Бергею найдёт. Виноват ли меч, что его выковали и заточили, дабы лил кровь и отнимал жизни? На том бы душа пекаря и успокоилась. Лучше бы не знать ему никогда мыслей молодого волка.

«Я убью их всех».

Ксенофонт смотрел то на Бергея, то на Афанасия очень внимательно. А Миррина вдруг сама себе удивилась:

«Чего это я вдруг подмечаю всякое? И чувство такое, будто что-то скрывают от меня ».

«А это, девочка моя, теперь тебе обязательно надо – подмечать».

Миррина вздрогнула. Голос Софроники прозвучал будто наяву. Она даже обернулась. И заметила, как пристально наблюдает за ней второй незнакомец.

Он был гораздо старше Бергея, высокий и сильный по виду, зарос густой русой нечёсаной бородой, настоящий варвар. Он подмигнул девушке и сказал:

– Меня Ятраком зови! Будем знакомы, красотка!

И кончиком языка по верхней губе провёл, а взглядом будто из хитона Миррину вытряхнул.

Компания расселась на траве. Дарса достал из мешка и раздал всем по лепёшке, купленных на постоялом дворе. Миррина принялась жевать свой кусок, ей вдруг сделалось ужасно неловко. Здесь она оказалась единственной женщиной, и, хотя сама себя не считала недотрогой да скромницей, сидеть одной и чувствовать, что на тебя все смотрят, было неприятно.

Украдкой Миррина продолжала рассматривать брата Дарсы. Отмыть, так симпатичный будет. А может его держали под водой в озёрном плену наяды? А теперь отпустили. Только как жить среди людей он позабыл.

Ксенофонт залез Миррине на руки, чтобы, значит, не снизу вверх на всех смотреть. Тоже мне, насест нашёл. Трон.

– Давайте начнём, – заявил кот.

– Ну, раз ты нам разрешил, то давайте, – без тени улыбки кивнул Тзир, – люди собрались, и внимательно слушают тебя!

– Люди тут далеко не все, уважаемый Тзир, – промурлыкал кот, – ты это прекрасно знаешь. Вот если бы мы были сейчас в Афинах, в самые золотые времена этого славного города, когда он процветал под неусыпным приглядом покинувшей нас прекрасной патронессы нашей милой спутницы, тогда бы этот вопрос поставили на голосование. И выяснили бы, что люди-то здесь в меньшинстве! И голоса, так сказать, не совсем людей, легко бы перевесили!

Тзир фыркнул. Но для Афанасия эта мысль показалась странной:

– Я пока вижу только одного, не человека. С хвостом и на четырёх лапах. Который подрядился в мой термополий мышеловом. А теперь поучает всех вокруг.

– Ну, уважаемый Афанасий! Люди здесь – это прекрасная Миррина, ты, и Тзир! А больше нет!

– Не понял, – ответил Афанасий.

– Ничего непонятно? – спросил кот, – Бергей и Ятрак, это особая порода, соединяющая в себе несоединимое. То есть оборотни, ликантропы. Именно за ними охотился наш враг, с которым справились с огромными потерями. Да и то не до конца, лишь временно изгнали.

– Ликантропы? – опешил Афанасий и посмотрел сначала на Бергея, а потом на Ятрака.

Последний оскалился и почесал свою заросшую шею.

– Именно. Но ты не беспокойся, они могут держать себя в руках, – пояснил кот.

– И не только себя, – хмыкнул Ятрак, подмигнув Миррине.

А Бергей мрачно покосился на него, потом украдкой бросил взгляд на девушку, а когда она его перехватила, отвернулся.

Миррине показалось, что она сидит вот прямо голая. Она даже попыталась натянуть подол на коленки. Грудь вроде надёжно диплодионом прикрыта, а такое ощущение, будто выставлена напоказ. Она почувствовала, что щёки запылали.

– А я разве не человек? – удивился Дарса, – почему ты меня не назвал с ними?

Он кивнул на Тзира с Афанасием.

– Это один из самых сложных вопросов в нашей ситуации, и в настоящее время на него нельзя ответить однозначно. Скажем так, Дарса, у тебя есть выбор, кем стать, по какому пойти пути. Всевышний дал тебе особенную силу, и только от тебя зависит, сможешь ли ты распорядиться её во благо. Или во зло. Мне внушает надежду на лучшее тот факт, что как только ты впервые её ощутил, то воспользовался для борьбы с сущностью, определённо недоброй. Хотелось бы верить, что благодаря моим наставлениям ты на верном пути.

– От ты, котище, прямо златоуст! – фыркнул Тзир, – «моими наставлениями». Будто парень вчера родился, без отца и матери жил.

– Я твою долю участия в воспитании сего достойного отрока не оспариваю, – возразил Ксенофонт.

– Ну да, ну да…

Дарса помолчал немного, не встревая в их пикировку, а потом спросил:

– Ты ведь имеешь в виду то, как я, не касаясь, чёрного толкнул? И у дяди Тзира из рук вывернулся, хотя он большой и сильный?

Ксенофонт прищурился. На его котовьем языке – вроде как кивнул.

На это Дарса сказал очень серьёзно, прямо, как взрослый:

– Если и есть во мне эта сила, я хотел бы, чтобы она приносила людям пользу, а не вред. Но как я узнаю, хорошо это или плохо? Не каждый раз случится такой ужас, как с тем тёмным.

– Верно ты говоришь, мой мальчик, – Ксенофонт муркнул и распушил хвост, – Всевышний подскажет, в каком случае как следует поступать. Правда, Афанасий?

Пекарю показалось, что кот ему подмигивает. Он отвернулся, не желая раскрывать перед этой странной тварью свои настоящие мысли.

Опять вмешался Тзир. Его забавляла самоуверенность Ксенофонта, но пора уже было брать власть и ответственность в свои руки.

– Новости, стало быть, такие. В Филиппах Калвентий ловит Бергея и Ятрака. Нас, стало быть, преследует. Про Дарсу ему ничего не известно, но разделиться мы не можем. Нам с Ятраком завещано тем, кого мы чтим – вернуть обоих сыновей Сирма в Дакию. Не одного Дарсу. Бергея тоже. Вот и поедем на север прямо отсюда. Нечего назад вертаться. Тебе, Афанасий тоже домой нельзя.

– Это ещё почему?

– А видели тебя там, во время этих эллинских плясок, помнишь? Калвентий не дурак, хотя Софроника его и приложила там, но памяти-то не лишился. Так что тебя тоже в наш сговор записал, в злодеи.

Тзир покосился на кота. Тот опять прищурился.

Дарса напрягся, это был самый важный момент – поверит Афанасий или нет?

– Я в Дакию поеду, – сказала Миррина твёрдым голосом, – теперь у нас и деньги есть, можно хоть на край света ехать.

– Это не так далеко, солнышко, – усмехнулся Ятрак.

Миррина поморщилась и посмотрена на пекаря.

– А я тоже с вами поеду, – уверенно заявил тот, – мне бы только как-то весточку жене послать.

– Это можно, – сказал Ксенофонт, – с нами тут пара купцов соседствуют. По утру в Филиппы поедут. Возьмут за письмо недорого.

– Вот и славно, – заключил Тзир, – хорошая собралась компания! А теперь идём обратно, отдохнём, переночуем здесь, а завтра в путь!

Они побрели назад в мансион. Ксенофонт в один прыжок оказался рядом с Афанасием и чинно вышагивал перед ним. Так близко, что пекарь боялся наступить на его пышный хвост. Впрочем, кот его задрал трубой.

У самого постоялого двора кот вдруг остановился, и пекарь едва о него не запнулся. Ксенофонт встал на задние лапы, подпёр бока передними и стал похож на дородную матрону в пышных одеждах.

– А я знаю зачем тебе в Дакию! – услышал в своей голове голос хвостатого Афанасий, – ты ведь видел его там, в Фессалоникее?

– Кого? – удивился пекарь.

– Ангела Господня.

Афанасий некоторое время молчал. Потом кивнул.

– И ты утвердился в намерении не отдавать Дарсу языческому демону. Хочешь, чтобы мальчик принял Крещение?

– Ликантропы… – процедил Афанасий, – не могут они быть от Господа, сатанинские отродья. Как и хозяин их. Но что я против них сделаю? Я и дрался-то последний раз лет двадцать пять назад, в отрочестве.

– Но ты решил, что сейчас главное – ввязаться в драку, а там поглядим?

Афанасий снова кивнул.

– И в нынешней ситуации, пожалуй, это самое верное решение, друг мой!

Афанасий ничего ему не ответил. Он не отрывал взгляда от горящих в сумерках жёлтых глаз.

Поиграв с пекарем в гляделки, Ксенофонт вдруг отвернулся, проследил – все ли уже вошли во двор заезжего дома.

– А в термополии сейчас ужин. Хотел бы я посмотреть, что здесь моя лапушка Миррина закажет.

– Пирогов с рыбой вожделеешь? – усмехнулся Афанасий.

Но кот его не слышал, он уже нёсся внутрь мансиона.

Ввязаться в драку, это, конечно, хорошо, но ужин должен быть по расписанию.

Глава XVII

Самая красивая дорога

Камешки то и дело сыпались вниз, когда нога соскальзывала на мокрой от росы траве. К счастью, Диоген успевал хвататься за ветки можжевельника, что обильно разросся по обеим сторонам тропинки. Уже пару стадиев они шли пешком, вели в поводу лошадей и ослов, нагруженных поклажей.

Диоген старался смотреть под ноги и ступать осторожнее. Сначала тропинка шла вверх, это было ещё сносно. Но теперь начался спуск, Зарина приказала всем спешиться. Вот тут нарисовались настоящие неудобства. Спускаться куда сложнее, ноги сами едут по земле. Да ещё надо тащить за собой осла, а эта противная скотина будто подталкивала вниз Диогена.

Ко всем несчастья Луция добавился один из спутников, Геласий из Херсонеса. Его оставил Филократ, чтобы тот сопровождал Зарину, а сам налегке, выехал раньше, и уже должно быть приближался к родному городу. Он обязался приготовить всё к её приезду.

Геласий будто и не замечал неудобства пути. Он спускался по крутой тропинке так легко, словно шёл по широкой мощёной улице. Под ноги не смотрел, то и дело вертел головой и указывал Диогену на всякое, что казалось необычным. Да без умолку трещал:

– Погляди! Это же самая красивая во всей Ойкумене дорога! Да! Самая красивая!

– Да ну, – проговорил Диоген, тяжело дыша. Он молчал, пока они не спустились, и только внизу в относительной безопасности, рискнул поддержать беседу, – что же тут красивого? Ничего особенного не вижу.

– Ну как же, – не унимался Геласий, – солнце светит, небо такое ясное, облака совсем близко. А горы такие! Вон там, чуть южнее от нас есть гора, там, на вершине до самого конца весны снег лежит!

Диоген только хмыкнул в ответ. Холод и заснеженные вершины его не впечатлили. В Дакии он страдал от мороза куда больше, чем от варваров. Но Геласий почувствовал недоверие в его голосе и решил разубедить несговорчивого чужака.

– А ты погляди, какие здесь сосны растут, – он отломил и сунул под нос Диогену пушистую сосновую ветку, – нигде таких нет!

Диогена нисколько не порадовали и здешние деревья. Вскоре к ним спустились остальные. Алатрион и Зарина, за которой безмолвной тенью следовал молодой тавр. Диоген не запомнил его имени,

– Да, я тоже считаю, что хороший дом, большая библиотека и удобное кресло, в котором можно сидеть и читать хоть целый день, куда красивее, чем дикая горная местность, – усмехнулся Алатрион и подошёл к ним поближе, – а то по здешним горам и не скажешь, что настоящие города всего в нескольких днях пути отсюда. Мы ведь на самом краю мира!

Диоген отвернулся. Алатрион снова прочитал его мысли об уютном доме и большой библиотеке. Он чувствовал, что стрикс сейчас не подчиняет его волю, видать решил, что бежать Луцию тут некуда. Однако он по-прежнему читал мысли Диогена, словно они были записаны чётким почерком на листе папируса.

– Се неразумен муж! Свету бо краи не имать, – Зарина презрительно фыркнула в сторону Алатриона, – мовчи боле, то бы тя гораздным мнили.

Алатрион скривился и отвернулся уже сам. Пожалуй, единственное, что примиряло Луция с тяжёлой дорогой, так это гнусные поношения Зариной стрикса. Алатрион выглядел подавленным, молчал и не возражал, когда его оскорбляла таврская жрица. Диоген откровенно злорадствовал, тем более что понимал – Алатриону известно и об этих его мыслях.

Наблюдая за отношениями жрицы и своего мучителя, Луций быстро догадался, что по некоему статусу кровососу было далеко до Зарины. Кое-что об этом он выспросил у Алатриона, преодолевая отвращение. Стоило ему закрыть глаза, и перед ним вновь и вновь вставала картина кровавой оргии в горном святилище.

Диоген понял, с кем на самом деле свела его судьба.

Энодия, Ключница, Триединая, Владычица Луны, колдовства и перекрёстков, богиня Геката избрала таврскую жрицу для своих воплощений в тварном мире. И хотя она посещала это смертное тело нечасто, Зарина, как видно, хозяйкой почиталась куда важнее какого-то стрикса. Своим преимуществом Зарина пользовалась по полной, всякий раз без малейшего повода унижая Алатриона.

Луций был уже порядочно посвящён в дела тех, кого совсем недавно считал богами, но перед ним постоянно раскрывались всё новые и новые особенности этих сущностей. Алатрион весьма щедро делился знанием со своим «учеником». Диоген ещё не разу не заподозрил, будто тот что-то утаивает. Из рассказов стрикса выходило, что могущественные боги могут себе тело создать благодаря накопленным силам, которые в них вливают смертные своими жертвами. Но тут Диоген наблюдал совсем другой случай. Как поведал стрикс – Зарина была рождена смертной матерью, от смертного отца. Геката облюбовала это тело, и временами его посещает.

– И что? – спросил он Алатриона, – бог может вселиться в любого человека?

– В общем, да, – охотно ответил стрикс, – но всегда у такого вселения будут последствия. В большинстве случаев смертный сойдёт с ума и может даже умереть после того, как вселившийся дух покинет его тело. Но может получиться иначе.

– Что, бог с ума спрыгнет? – усмехнулся Диоген.

– Именно так, – без тени улыбки кивнул Алатрион.

– Да ладно…

– Именно так, Луций, – повторил стрикс, – духи обожают тела из плоти, нет для них большего блаженства, чем обладание настоящим таким налитым приапом или сиськами. Поэтому твоя подружка Софроника с таким наслаждением двести лет торговала книгами в нашем тварном мире, полном мерзости. А один очень хитрожопый и потому исключительно могущественный дух на всю Ойкумену прославился, как величайший бабник. Ты же помнишь, какая интрига была вокруг рождения другого твоего дружка? Я про то, кто же на самом деле поимел Алкмену.

Луцию было очень неприятно это обсуждать, но, испытывая отвращение, он всё же сгорал от любопытства.

– Вселиться в тело смертного – более лёгкий путь для них, – сказал Алатрион, – не надо веками копить силу и интриговать против себе подобных, дабы именно тебе шло больше жертв. Но вот незадача. Не только смертный умом тронется, но и ты тоже можешь. Причём необратимо. И быстро. И это не то же самое, что сосать кровь людей, принесённых в жертву, наливаясь силой и медленно сходя с ума. Это потеря себя. Полная. Очень страшно для глубокоуважаемых. Но есть ещё кое-что пострашнее. То, что остановило Великую войну.

– Что за Великая война? – переспросил Луций.

– Троянская, – пояснил Алатрион, – так зовут в этой части Ойкумены. Хотя на самом деле бодались не только под Троей. Громовержец там, например, почти не участвовал. Гомер пел, что он-де, лишь жребии взвешивал, да прочим Олимпийцам вмешиваться не давал. То не совсем так. Наш великий бабник был в большей степени занят в другой заварухе, о которой в Элладе и не слышали. На востоке. В Индии. Об этом я, увы, мало что сумел разузнать. Пока. В приоритете было, знаешь ли, другое знание. Но надеюсь и об этом со временем подробно выведаю.

– Зачем? – спросил Диоген.

– Мне просто интересно, – усмехнулся стрикс, – интересно всё на свете. И как он вообще устроен, этот свет. Вот знаешь, почему они после Троянской войны больше ни разу не повторили подобного? Я духов имею в виду.

– Подобного?

– Открытого противостояния друг с другом руками смертных. До такой степени открытого, что даже сами смертные сохранили память, кто там из богов помогал им пырять недругов всяким острым.

– Почему?

– Потому что испугались до усрачки. Потому что изобрели такое оружие против себя любимых, что обгадили жидко весь Олимп, или где они там на самом деле сидят.

– Это как?

– А вот так, – Алатрион кивнул на Зарину.

Диоген нахмурился. Стрикс смотрел на него с улыбкой, будто учитель, что задал задачку ученику и ждёт, справится ли тот.

– Это оружие… Смертный, в котором сидит бог?

– Великолепно, Луций! – Алатрион выглядел очень довольным и явно искренне радовался, – именно так. Видишь ли, тут обнаружилось такое дело. Твоя подружка Софроника любит показываться в шлеме и с копьём, но в мире духов это всё имеет смысл, лишь как этакая опознавательная маска. Раз баба с копьём, значит – Афина. Если сиськи с дыню – Афродита. Копьё Афины in mundo subtili для смертоубийства не более полезно, чем «копьё» между ног у одного метателя молний для производства детей. Пока оно бесплотно, разумеется. Они не могут друг друга убить. Никак. Могут только смертным дурить головы – этому не молись, молись мне и зарежь вон того барашка, а лучше двух. И мне, мне принеси! Кро-о-овь!

Он так зловеще это провыл, что Луция передёрнуло. Однако, он не прервал разговора.

– Значит, они открыли, что если вселиться в смертного, то… – Луций нахмурился, задумался и пробормотал, – Диомед ранит Ареса…

– Когда в Диомеде сидит твоя подружка, – покивал Алатрион.

– Это невозможно… – помотал головой Луций, – она бы никогда…

– Неоднократно, Луций. Неоднократно. Та заваруха не ограничилась Троей. Куда более кровавые бойни гораздо сильнее проредили обитателей mundus subtilis в других местах. Вот тогда духи и перепугались по-взрослому. После чего появились неписаные правила, которые соблюдаются большинством.

– Но не ею? – покосился Диоген в сторону Зарины.

– Она, друг мой – особый случай. Quod licet Iovi, non licet bovi. Это уже не совсем та Энодия, что раньше. Или даже совсем не та. В ней сейчас плещется такая сила, что Наилучшему Величайшему не надо бы связываться.

– Даже так?

Алатрион на эти слова лишь усмехнулся. Некоторое время шли в молчании. Потом Диоген спросил:

– Но если она столь могущественна, как ты говоришь, то и удержать сей дух без урона для себя должен бы человек сильный разумом.

– Это так, – кивнул Алатрион, – верно рассуждаешь.

– Но она, – Диоген опять покосился в сторону Зарины, которая доселе никак не реагировала на их разговор, – варварская жрица, что говорит на каком-то ломаном койне.

– Луций, – снисходительно вздохнул Алатрион, – здесь не важно, может ли она цитировать Еврипида или Гомера с любого места. Все смертные делятся на стадо и теургов. Она – теург. А таковой может происходить из сущих дикарей, жрать сырое мясо и вытирать жопу пальцем. Это всё неважно для духа, что вселяется в теурга.

Диоген хотел на этого что-то ответить, но слова застряли в горле – он увидел, что Зарина смотрит на него. С усмешкой, от которой мороз по коже.

– Дурнь еси. Почто главу сию пхаешь? Никако то ведение не поможеть ти, напротиву, сгинешь от него борзее, нежели въ незнании.

Она посмотрела на Алатриона и сказала теперь ему:

– Ой лихо ты глаголеши, мертвяк. На кой-ляд ти скот сей, не разумееши? Не быти ему съ тобою волею доброй. Пий луче его, да и край.

У Диогена от этих слов едва ноги не отнялись, но Алатрион никак на них не отреагировал, а Зарина отвернулась и двинулась дальше, как ни в чём не бывало. Будто потеряла к Луцию интерес.

После этого о высоких материях долго разговор не заходил. Стрикс помалкивал, и на Диогена переключился Геласий.

– А дальше дорога полегче будет, – вещал херсонесит, – через перевалы больше не полезем, в обход идём. В стороне останутся и та высокая гора, и поворот на римскую крепость.

– Римскую крепость? – переспросил Диоген.

– Да, Харакс она называется, – пояснил Геласий, – раньше там целая когорта стояла, а теперь вроде малый отряд остался. Да я и не знаю точно, меняются они.

– Любопытно, – проговорил Диоген, – а далеко отсюда будет?

Геласий принялся рассказывать о римской крепости и вообще всей округе. И на целый день, до самого вечера, приобрёл благодарного и внимательного слушателя.

Вечером на привале сели ужинать. Костёр разжигал, собирал дрова, еду варил тавр. Диоген с аппетитом, после целого дня блужданий по горам, принялся есть горячую просяную кашу, в которую накрошили кусочки вяленого мяса. Стрикс с отвращением понюхал содержимое миски и поставил её на землю.

– Скот прибирливый! Седе не Рим, нема павлиних языкив! – прошипела Зарина.

– Ты знаешь, что мне это без надобности, – огрызнулся стрикс, – госпожа твоя расстаралась.

Он пнул миску ногой. Тавр посмотрел на него исподлобья, но не шелохнулся и промолчал. Остальные изо всех сил делали вид, что это их не касается и ничего такого удивительного не происходит. Ужин закончился в полном молчании.

Устроились на ночлег. Диоген, неловко работая одной рукой, расстелил плащ поодаль от остальных. Он делал вид, что укладывается спать, а сам собрался ночью сбежать. По рассказам Геласия он прикинул дорогу до римской крепости и твёрдо решил, что сегодня его последний шанс.

Вскоре все уснули. Диоген уже понял, что Зарина ест и спит, как все обычные люди. И даже по нужде в кусты отходит. Спит ли стрикс, он до конца всё ещё не понимал, но Алатрион не подавал признаков бодрствования.

Луций внимательно прислушивался к звукам его маленького отряда. Вот, кажется, пришло время. Он осторожно поднялся и тихо, на цыпочках, отошёл в сторону от костра. Зарина никого не назначила сторожить, она явно не опасалась ни зверей, ни людей. Так что Диогена никто не остановил. Своего осла он оставил, решил, что пешком вернее дойдёт до Харакса.

Ночью становилось всё прохладнее, но Диоген не замечал ни холода, ни сырости. Он шёл всё быстрее, благо, Луна поднималась над горами, и дорогу можно было сносно различить. Он помнил, что поворот к крепости должен быть по левую руку. Геласий подробно описал все приметы пути, пока они сходились.

Диоген шёл по дороге, оглядываясь по сторонам. Время от времени ему казалось, что по левую руку он видит море. Даже лунная дорожка вроде бы мелькала вдалеке. Окружающие предметы окрасились в какой-то лиловый цвет, отбрасывали неверные узорчатые тени.

Диоген шёл очень быстро, не думая о том, что этак можно в темноте или ноги переломать, или шею свернуть. Временами он спотыкался о корни, ругался себе под нос, но не замедлялся. Он не чувствовал усталости. Ему казалось, что он может так идти не одни сутки. И если сейчас фурку на плечо взгромоздить, то так даже бодрее выйдет. Ему вдруг стало так весело, будто выпил полную чашу неразбавленного вина. Голова немного кружилась, дышалось легко. Наверное, так и пьянит настоящая свобода после позорного унизительного рабства.

Диоген увидел две пушистые сосны. На них, как на примету, указывал Геласий. Если повернуть налево, значит, на юг, там будет развилка, и дорога к Хараксу.

Диоген свернул на юг. Он шёл долго, но это его нисколько не смущало. Геласий рассказывал, что крепость стоит на берегу, и идти до неё долго. До утра можно не успеть.

Когда на востоке заалел рассвет, Диоген всё так же бодро шёл вперёд. Он чётко видел перед собой морскую гладь, над которой вставало солнце. Он приготовил речь, которую обязательно произнесёт перед легионерами, чтобы правдиво рассказать о своих злоключениях и убедить помочь ему. Они непременно помогут, он же свой.

Луций Корнелий Диоген, Первый легион Минервы.

Вскоре стало совсем светло. Тьма отступила в сторону, начался новый день. Диоген решил, что херсонесит не так уж и неправ. Здешние горы были довольно живописными, хоть и совершенно дикими на первый взгляд. Никакого следа человеческого жилья.

И тут впереди он услышал голоса, ноги сами вынесли его на поляну.

Где он встретил своих спутников. Алатрион, Зарина, Геласий и безымянный тавр давно уже не спали.

– Вернулся, блудный сын, – съязвила Зарина.

Потом она обернулась к Алатриону и сказала ему:

– А ты ся страшился, абы заблудитися. А он цел и нешкоден. Но аще я проведаю, абы ты без моего ведома чародеяти вздумав, таково с тобою сотворю, да и самой мыслити ся боязно!

Алатрион снова промолчал. Диоген без сил опустился на землю. Выходит, он просто сделал круг и вернулся обратно. Но как такое возможно? Проклятое колдовство…

Дальнейший путь, до самого Херсонеса проделали они без всяких происшествий. Всю дорогу Геласий просвещал Диогена, рассказывал о жизни в Таврии. Диогену некуда было деваться, да и отвлечься от мыслей от собственного бессилия. Потому он слушал и слушал.

– Вот и сбылось её пророчество, – Геласий наклонился к Диогену, зашептал ему на ухо, оглядываясь на Зарину, – считай, лет десять прошло, а то и больше. Но сбылось. Сильна она, значит.

Диоген ничего вслух не сказал, только вопросительно поглядел на Геласия. Тот с готовностью продолжал:

– Это давно было, не меньше десяти лет назад, точно. Привезли её в Прекрасную Гавань роксоланы, и вроде бы Филократ хотел купить. Запал на неё, хотел на ложе себе кинуть. Только не успел, потому что Митродор-понтиец, что на том торге случился, выложил за неё роксоланам полный парфянский доспех катафракта, включая конский. Филократ зубами скрипел и перебить не смог. А она стояла на помосте с другими рабынями голая и сказала ему с усмешкой – ты-де, меня за задницу и титьку щупал, а скоро будешь ноги целовать, как царице поклонишься.

– И дальше что? – спросил Луций.

– Уехали они. Только, почему-то не на корабль свой Митродор её повёл. Берегом уехали. А потом прошёл слух, будто старая Зарина, жрица Девы, велела таврам купить рабыню из северян. Митродор её и отвёз. Уж как он с таврами столковался и зачем ему это – мне неведомо. Прежде вообще по другим торговым делам приезжал.

– Подожди, ты хочешь сказать, что она не из тавров? И не Зарина? Зарина – другая? Старая?

Он вдруг подумал, что говор тавров, того же Ахшен-Цира – совсем иной. Вообще не похоже на то, как говорит эта… ведьма.

– Верно, не из тавров, северянка она. Из-за Борисфена, откуда-то. А так она Зарина, да. Они все Зарины, одна за другой служат, пока не состарятся, да не помрут. Потом следующую находят, она тоже будет Зарина. Зарина, по-скифски значит, золотая. И живут долго. Прошлая старуха и при отце моём, и при деде, и при прадеде правила. Вот, недавно померла. Десять лет, как новая у них, – путано пояснил Геласий.

– Ясно, – вздохнул Диоген.

Они въехали в ворота Херсонеса. Зарину и её невольных спутников встречал Филократ. Диоген уже знал, что тот, ни много ни мало – один из четырёх архонтов Херсонеса.

Он почтительно поклонился Зарине, она в ответ только холодно кивнула. Филократ проводил их к дому, который приготовил для варварской жрицы. Он шёл пешком, она ехала за ним на коне, как царица, гордо и надменно вскинув голову.

Глава XVIII

Чья Таврия?

Ночью Диоген почти не спал. Да и как уснуть под крышей чужого дома, который делишь со стриксом и варварской жрицей, воплощением Гекаты?

Зарина распорядилась, чтобы в доме не было слуг. А всё необходимое должны приносить ей рабы Филократа.

К счастью, остальные жильцы Диогену не докучали. Когда он отыскал самую дальнюю комнатку в доме и запер за собой двери, подперев их тяжёлым сундуком, ни Зарина, ни Алатрион не потребовали его к себе.

Он еле дождался рассвета, и с первыми лучами солнца выбрался из своего ненадёжного убежища и принялся осматриваться в доме.

Неудачная попытка побега изрядно прибавила ему уныния, но до беспросветного отчаяния Диоген ещё не дошёл. Просто появилось осознание, что дело будет очень сложным. Куда труднее. чем он вначале надеялся. Потому требовалось сперва получше разведать обстановку, прежде чем куда-то сломя голову нестись.

Зыбкую надежду внушали слова Зарины:

«Абы ты без моего ведома чародеяти вздумав…»

Они, как и все отношения стрикса и жрицы, за которыми Луций наблюдал эти шесть дней, что они добирались до Херсонеса, смутно намекали – Зарина совсем не поощряет безраздельную власть стрикса над бывшим легионером. При этом Луций ей самой не нужен. Ему казалось, что он её даже раздражает. А самым удивительным было то, что она, продемонстрировав свою колдовскую силу, не пыталась устранить Диогена. Ей ведь его прикончить, что комара прихлопнуть. Нет, смотрит угрюмо, злится. И ничего не делает.

Диоген пробрался на кухню. Там никого не оказалось, на столе стоял поднос с лепёшками. Вина Луций не нашёл, сжевал лепёшку, запил водой.

В других помещениях было тихо. То ли Зарина и Алатрион ещё спали, то ли оба превратились в летучих мышей и убрались отсюда. Вот бы это оказалось правдой. Хотя нет, такая удача ему вряд ли светит.

Дом обыкновенный, эллинский. Диоген зашёл в андрон, осмотрелся. На стенах роспись – охота на кабана. Добротная такая дорийская старина. А на столе стоял кувшин, на дне которого осталось несколько капель вина, рядом пустая чаша. Кто-то ночью здесь в одиночестве пил.

Возле чаши лежал кожаный мешочек. Луций взял его в руки. Ещё до того, как заглянул внутрь – пальцы подсказали, что там.

Деньги. Заблестело золото. Монет было довольно много. Статеры с изображением Девы. Диоген не стал их пересчитывать. Ему очень захотелось схватить эти деньги и немедленно бежать.

Борясь с искушением, Луций отодвинул мешочек подальше.

– Дурню! Поимаи иги прочь. Чего ти в граде творити имаши без злата?

Диоген обернулся. В дверях стояла Зарина. Она невероятно преобразилась. Надела дорийский хитон, обнажавший бёдра при ходьбе. Уложила волосы. А на ногах вместо сапожек сандалии. Красные.

Он молча вытащил из мешочка пару монет. Не глядя. Она осталась недовольна.

– Мало взял! Бери боле!

Диоген сжал в кулаке весь мешочек, попятился. Жрица усмехнулась.

Немного пройдя по улице и завернув за ближайший угол, Луций задумался, что это сейчас было. Она хочет избавиться от него? Но каким-то не слишком простым способом. Учитывая, что ей достаточно просто пальцами щёлкнуть и Луций сам себе вены перегрызёт. Зачем ей это всё? Просто позлить стрикса? И почему она вообще всё время издевается над Алатрионом?

Ответов не было, а стоять столбом сейчас совсем не дело.

Куда ему податься? Он уже знал, что в Херсонесе стоят римские войска, ауксилларии. Первой мыслью было явиться в их расположение и попросить помощи. Но что он скажет? Что его поработил неубиваемый кровосос? И не какая-нибудь эмпуса или ламия, а мужчина, что и вовсе необычно. Кто-нибудь слышал про мужчин-кровососов? Никто не слышал. Вот обольстительных баб, что подстерегают одиноких путников, похищают детей, душат и выпивают кровь юношей и девушек – сколько угодно. Но чтобы этакая тварь была с яйцами – нет, враки. Особенно «правдоподобным» его жалестный рассказ станет, если упомянуть сенатора Нигидия.