Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)

– Да не, – ответил навклер, – был, да сплыл. Давно уж вывели. Сколько-то войска в Херсонесе есть. Цезарь туда послал две когорты в ответ на то, что царь Савромат снабжал зерном Децебала.

– Боспорцы снабжали Децебала? – удивился Диоген, – откуда знаешь?

– Так я-то зерно и возил, – усмехнулся Агафокл.

– Вот как? А что, Боспор сейчас не друг Риму?

– Да пёс его знает, по правде сказать. Аспурги теперь не то, чтобы в силе. С таврами у них дела идут не очень, в горах война не стихает.

Агафокл чуть понизил голос:

– Говорят, таврами правит могущественная ведьма, вот потому Савромат и не может с ней сладить. Колдовством она его рати гоняет. Оттого он и пытается на двух стульях усидеть. Его и цезарь обхаживал, и Децебал. А он ни тому, ни другому ни «да», ни «нет» не говорил. Всё кота тянул за яйца, дурень.

– Почему же дурень?

– Так всякий умный понимает – никто против Рима не сдюжит. Вот уж насколько царь древний, Митридат Евпатор был могуч, так и то не осилил.

– Стало быть ты, почтенный, уверен, что тут скоро везде власть Рима будет?

– К гадалке не ходить.

– Так что же ты зерно возил для Децебала? А ну как спросят?

– Ну ты же никому не расскажешь? – усмехнулся Агафокл.

– А вдруг меня… заставят? – осторожно спросил Луций.

– Кто? – удивился Агафокл, – римское начальство тут в каждом полисе есть, но, скажу тебе, уважаемый, со всеми можно успешно вести дела. Кругом люди. И потребности у них людские. А цезарь далеко.

Диоген покосился на Алатриона. Тот на них не смотрел.

– А если всё же принудят так, что и не отвертеться? Вот, как… тебя.

– Меня? – удивился навклер, – это кто же меня принуждает?

– Разве ты не шёл в Ольвию? А сейчас мы в Томы повернули.

– Ну так в том есть надобность, – заявил навклер.

Голос его звучал совершенно спокойно, твёрдо и уверенно. Никаких сомнений, никаких метаний и скрытых ноток того ужаса и отчаяния, что ежесекундно проживал сам бывший легионер.

Диоген снова посмотрел на Алатриона, на сей раз растерянно.

Стрикс повернулся в его сторону. Лицо врача оставалось бесстрастным. Он поманил Луция пальцем. Тот приблизился.

– Ну, что выведал?

– Ничего, – буркнул Диоген, – крепко ты ему сердце своими цепями опутал.

– Ты настоящий поэт, Луций. Какие метафоры! Но ошибаешься. Не сердце. За разум и чувства, а также за простые потребности, жажду, голод, отвечает только голова, она является вместилищем для мозга, в коем и рождается мысль. Впервые это было описано египтянами, хотя и весьма приблизительно. Сердце же служит только для того, чтобы кровь не останавливалась, а каждый миг находилась в движении. Пока сердце бьётся, кровь бежит по жилам. Как только сердце встанет – кровь прекращает движение и человек умирает.

Диоген с сомнением поглядел на собеседника. Само существование Алатриона противоречило его собственным словам. Потому Луций и решил задать ему вопрос:

– А сам ты как? По твоим речам выходит, что не можешь считаться живым? Или я чего-то не понял?

Этот вопрос был не праздным, так как рассказывая о свойствах своей природы, Алатрион дал ему пощупать пульс. Сердце у бывшего претора Нигидия билось так редко, что Диогену надоело ждать нового удара.

– Ну, со мной сложнее, – улыбнулся Алатрион, – да, обычный человек давно бы умер, если бы его сердце билось так редко, как моё. Но разве ты посчитаешь мёртвой змею или ящерицу, которая засыпает на несколько месяцев? Или крупных зверей, вроде медведя, что в спячке пережидает зиму. Выходит, что я не мёртв, а просто впал в некую продолжительную спячку, подобно ящерице.

Диоген только покачал головой. На спящую ящерицу Алатрион совсем не походил. Наоборот, он поражал его быстротой движения тела и ясностью ума.

– Скажи мне, – замялся Диоген, – всё, что ты мне о себе рассказал, это странно. Но в целом можно представить. Только я не пойму, ну как бы пояснить…

– Продолжай, – усмехнулся Алатрион, – я понимаю, о чём ты хочешь сказать, то есть, слышу твои путанные мысли. И они меня нисколько не смущают. Но я не стану на тебя давить, а просто хочу, чтобы ты привык свободно высказываться и задавать вопросы!

– Зачем тебе была нужна та женщина? – решил свободно задать вопрос Луций, – ты любил её?

– Гермиону? Нет. Мы предавались плотским утехам, как обычные смертные. Но, по правде сказать, ни для меня, ни для неё в том не было потребности. Скорее то следовало считать тенью воспоминания о прежнем смертном бытие. Ностос альгос.

Алатрион неожиданно усмехнулся.

– Ты ведь знаток женщин, Луций. Я видел. Прекрасно знаешь, как заставить женщину пережить «малую смерть». Так вот существам моей природы для этого нужно иное. Один маленький укус. Совсем небольшой. Но на самом деле я не особенно нуждался и в этом. Нет, мне нужно было от неё другое.

Алатрион задумчиво посмотрел на бирюзовые волны, не слишком большие, вспененные стэйрой «Амфиномы». Перед ней, обгоняя судно, игриво выпрыгивали из воды дельфины.

Стэйра – форштевень.

Стрикс глубоко вдохнул. Луций подумал – а зачем ему это? Очередная попытка «проявить человечность»?

– Я люблю изящные вещи, а Гермиона была весьма недурна собой. Она скрашивала моё одиночество. Глядя день за днём на одного Ликимния, я бы, пожалуй, совсем свихнулся с тоски. Вот только как раз её слишком рано настигло безумие. Увы, красивая грудь и задница редко сочетаются с большим умом.

– Не знаешь ты женщин, – фыркнул Луций.

– Ну почему? Я признаю – достойные жёны, чья красота и ум блистают в равной степени, были всегда. Если бы я сделал ламией Аспазию, или великую Таис, вечность миновала бы для нас с куда большим обоюдным удовольствием. Не случайно ведь мудрости покровительствует вовсе не муж, а одна известная тебе жена.

Луций скрипнул зубами, но ничего не сказал.

– Но увы, мне досталась деревенская простушка с большими сиськами. Собственно, ради них она и была нужна.

Стрикс надолго замолчал.

Луцию вдруг показалось, что ветер стихает. Он посмотрел на парус. Гистион и правда заметно обмяк. Захлопал и маленький акатеон.

– Погода меняется, – мрачно проговорил Агафокл.

Горизонт впереди потемнел.

– Шторм надвигается? – спросил Диоген.

Навклер выглядел растерянным, будто происходило нечто небывалое.

Алатрион тоже нахмурился.

Ветер совсем стих. Это произошло столь внезапно, что встревоженно переглядывались уже все моряки. Оба паруса безжизненно повисли. Волны успокоились, по морю бежала едва заметная рябь, как бывает на рассвете. А небо на западе чернело на глазах.

Луций облизал палец, поднял над головой. Холодком потянуло как раз с запада.

– Меняется ветер, – он посмотрел на хозяина судно, – в этих местах так бывает? В смысле, так резко?

Тот молча покачал головой. Вскоре движение воздуха ощущал уже не только облизанный палец. Ветер усиливался. Паруса снова затрепетали. Но теперь наполнял их не Борей, а Зефир.

– О, боги… – прошептал Агафокл.

Западный небосвод стремительно наливался тьмой.

* * *

Тьма.

Россыпь звёзд над скрывающей бездну чудовищной пепельной воронкой. Та медленно вращается, скручивает пространство, хлещет его кнутами белого огня.

Синие сполохи.

Рокочущие раскаты грома.

Слепая бесстрастная стихия ныне движима непреклонной волей и содружеством двух сил, древних, как само время.

Могучая призрачная фигура, сотканная из клочьев свинцовых туч, парит над оком бури. Безмолвно и бесстрастно наблюдает, как иная, но столь же неодолимая стихия играет в кошки-мышки с утлой скорлупкой.

Звёзды мерцают. Одни тускнеют, другие вспыхивают ярко, порождая новое соединение, созвездие, в котором угадываются контуры человеческого лица.

«Отец…»

Голос явно женский, но низкий, глубокий. Его не услышать смертным, он звучит в иных сферах бытия, им недоступных.

«Что ты творишь…»

«Я внял твоему предостережению, Советчица. Бытие сей сущности надлежит прекратить».

«Ты лжёшь. Тобой движет чужая воля».

«Это не важно. Я счёл просьбу справедливой, а услугу ничтожной».

«Ты извратил её».

Рокот. Грозовые раскаты. В них слышен смех.

«Разве грех – поймать на слове создателя лжи? Я не обещал, что корабль достигнет цели в целости».

«Так это насмешка? Он не забудет о ней».

«Ты грозишь мне?»

«Предостерегаю. Даю советы».

«Зачем ты пришла? Что тебе до сей скорлупы?»

«Мне дорога одна жизнь из тех, что ты вознамерился забрать».

«Ныне она неразделима с бытием Пьющего Тьму. Ты не получишь желаемое. Уходи».

* * *

Чёрный Понт, обманчиво названный Гостеприимным, явил свою грозную сущность. Небо, не так давно безмятежно-лазурное, накрыло море сначала серым рваным покрывалом, а потом и вовсе обернулось крышкой ларнакса, вот только не серебряной и даже не бронзовой, а тяжёлой, свинцовой.

Ветер выл в снастях голодным волком, настигающим добычу, а та и не пыталась бежать, сопротивляться, бороться. Сейчас изящная «Амфинома», краса и гордость Агафокла была лишь беспомощной щепкой, брошенной на милость взбесившейся стихии. И все на судне понимали – милости не дождутся.

Чёрные волны с косматыми белёсыми гребнями перекатывались через борта, сбивали моряков с ног.

Навклер и кормчий с двумя помощниками вчетвером удерживали рычаги рулевых вёсел, хотя толку от этого не было никакого. Не совладать с волнами и ветром, да если бы нашлись такие силы – куда править не ясно. Ни солнца, ни звёзд, одна чернильная тьма кругом. Чёрный саван трещал, его рвали белые молнии, что вспарывали пространство со всех сторон.

– О, Астропей, не губи! – выли моряки.

– Эносихтон Эрехфей, помилуй! – стучал зубами Агафокл, – я двадцать баранов тебе принесу, только умерь гнев свой!

Астропей – «мечущий молнии», эпитет Зевса. Эносихтон – «колебатель земли», эпитет Посейдона. Эрехфей – «разрыватель», тоже эпитет Посейдона.

– Быка обещай, господин! – кормчий пытался перекричать ветер, – чёрного быка! Таврий быка хочет! Нас к Тавриде гонит! Зефир взбесился!

«Амфиному» стегал ветер и ледяной ливень.

Окоченевший Диоген сидел, судорожно вцепившись в один из протонов, повис на нём. Очередной вал едва не утащил его в пучину. Луций удержался чудом.

Протон – один из канатов, удерживающих мачту спереди, штаг.

Он уже несколько раз мысленно расстался с жизнью и еле шевелил губами, шепча молитвы. Сколько времени их мотало по волнам не мог сказать никто. Сутки? А может уже и двое.

– Агафокл! – раздался чей-то визгливый вопль, – смотри! Там, впереди!

– Что? Что там? – раздались другие крики.

– Парфенион! Это Парфенион! Нас несёт прямо на него!

– О боги милостивые! Не губите!

– Спасите!

Прямо по курсу молнии хлестали огромный тёмный силуэт горы, с крутым левым склоном и вытянутым покатым правым.

– Агафокл! – воскликнул Алатрион, – это что, Херсонес? Херсонесский Парфений?

– Н-н-нет-т-т… – простучал зубами навклер, – там т-т-тоже святилище Д-д-девы, т-т-только… т-т-таврской.

– Где мы? – процедил Диоген.

– У берегов Тавриды, – ответил стрикс, – полагаю, прямо сейчас по левую руку от нас Бараний Лоб, мыс Криуметопон. А прямо по курсу – гора Девы.

Молнии били почти безостановочно и в их бешеной пляске Диоген разглядел, что лицо стрикса искажено какой-то невыразимой словами злобой и тоской.

– Это… Плохо?

– Хуже и быть не может, – прошипел стрикс, – именно для меня.

– А-а-а!!! – заорал один из матросов Агафокла, – это всё они! Это из-за них!

Он вытянул руку в сторону Алатриона.

– Агафокл! Это они навлекли на нас гнев Пелагия!

– Верно! За борт их бросить!

– Жертву! Жертву Пелагию!

Пелагий – «морской», эпитет Посейдона.

Диоген затравленно огляделся. К нему медленно приближались, цепляясь за снасти, двое моряков. В руке у одного блеснул нож. Луций не мог сдвинуться с места, боялся, что, если отпустит протон – так сразу же окажется за бортом.

«Амфинома» взлетала на крутых гребнях волн и проваливалась в бездну, отчего Луций давно уже изверг из желудка, всё, что там было. И был близок к тому, чтобы выблевать вообще все потроха.

Он снова посмотрел на Алатриона. Их взгляды встретились.

– Не получается их держать, – сказал стрикс странным тоном, будто бы виноватым, – слишком много сил и сущностей вокруг. А вообще, мысль про жертву интересная.

Он оскалился. Диоген увидел, что клыки стрикса начали вытягиваться.

– Жертву! – орали матросы, – жертву Пелагию! За борт их и спасёмся!

– Хватай!

«Он и меня отпустил?» – успел подумать Луций, а дальше всё начало происходить очень быстро.

– Пятнадцать человек на ларнакс мертвеца! – заорал Алатрион, – эвоэ, и вина ойнхойя!

Он быстрее молнии метнулся к ближайшему матросу и впился ему в шею, оторвался и столкнул беднягу за борт.

– Тебе, Пелагий! Пей, и Акрат тебя доведёт до конца! Эвоэ, и вина ойнхойя! Пей! Это лучшая отрава для них. Луций!

Следом за первым в догоняющий вал полетел ещё один несчастный. А затем третий. Тот уже не рвался к Луцию и попытался убежать. Безуспешно.

– Пятнадцать человек на ларнакс мертвеца!

Агафокл и его люди орали от ужаса.

Мыс Парфенион, огромная гора, в очертаниях коей можно было вообразить лежащего медведя, быстро и неумолимо приближался.

– Эвоэ, Вакх! Я всё же доберусь до тебя!

Молнии безостановочно хлестали гору, но «Амфинома» – слишком ничтожная песчинка у лап гиганта. С неё не было видно, что небесный огонь раз за разом бьёт в одну точку, выхватывая из объятий тьмы неподвижную человеческую фигуру.

Глава VII

Парфенион

Таврида

Огромная волна подняла «Амфиному», захватила и понесла к берегу. Один бросок, вздох ветра, и корбита, словно раненая птица, взлетела над водой и напоролась на одну из скал-близнецов недалеко от берега.

Раздался жуткий треск дерева, его даже буря не смогла заглушить.

Диоген одной рукой за канат не удержался. Полетел куда-то вперёд вверх тормашками, приложился спиной и едва не свернул шею. Успел увидеть, как Алатрион кувыркнулся через борт. И ещё двое с ним.

«Туда тебе и дорога».

Корбита переломилась пополам. Кто-то прямо над ухом Луция истошно орал, но большая часть воплей захлебнулась в считанные мгновения. Диоген сам что-то кричал, закрывая лицо от дождя из щепок. Ему казалось, будто они медленно плывут по воздуху. Вокруг лениво вырастали фонтаны воды. Прямо в Луция, летела, вращаясь, голова лебедя, кормовой хениск, а он даже пошевелиться не мог.

Не долетела, ударилась в обломок мачты и отклонилась. Судно окатило новой волной, ещё выше предыдущей и стена чёрной воды опрокинула сознание Диогена во тьму.

Он уже не видел, как волна разбилась о берег, а потом вода зашипела, и корабль потянуло в море обратно. Но скала помешала «Амфиноме» навсегда слиться с пучиной негостеприимного Понта.

Гигантский вал оказался последним, будто и возник лишь для того, чтобы погубить корбиту. Волны становились всё меньше, ветер слабел. Угольно-чёрное покрывало туч стремительно таяло, его несло дальше к востоку. Громовержец сжалился и отдёрнул свой плащ, скрывший от смертных солнце. Далеко на юге в разрыве облаков появился клочок синего неба. В этот момент молния ударила в последний раз, и на верхушке горы возникла человеческая фигура, закутанная в тёмные одежды, с диадемой на голове. Она была огромной, не меньше, чем половина горы. Появилась на миг и растаяла.

Шторм закончился.

Будто и не было ничего.

Снова светило солнце, воды Понта успокоились, словно не выворачивало их совсем недавно до самого дна. Море затихло.

От носовой части «Амфиномы» остались лишь торчавшие в разные стороны доски, а полуразломанная корма погрузилась в воду, но не затонула полностью. Обезглавленный хениск и обломок мачты виднелись посередине пролива между скалами-близнецами. До каждой примерно полсотни локтей. Здесь было мелко.

Луций пришёл в себя, с трудом разлепил веки, но увидел только мутное светлое пятно. Он долго моргал и тёр глаза, пока зрение не прояснилось. Болела спина, саднило плечо. Он ощупал себя, начав с головы. Она гудела, но не сильно. Он несколько раз провёл ладонью по мокрым волосам, каждый раз поднося её к глазам и осматривая. Крови на лбу, затылке и темени не было. А вот щека ободрана, как и плечо – прилетела доска. Одна ссадина обнаружилась в опасной близости от глаз.

Диоген попытался сесть, но тут спину его пронзила боль. Он застонал и дальше шевелился осторожнее.

Первым, кого он увидел, оказался Агафокл. Навклер сидел на скальном выступе у самой воды, обхватив щёки руками, покачивался и причитал. Неподалёку обнаружился ещё один выживший. Он разделся догола и выжимал тунику. Диоген и сам был насквозь мокрым и на свежем ветру его начало потряхивать. Хотя, возможно в этом ознобе больше виновно было пережитое.

Кроме Агафокла уцелело пятеро моряков «Амфиномы». Диоген с трудом поднялся на ноги. Всё тело болело от многочисленных ушибов. Диогена пошатывало, он всё ещё не верил, что опасность миновала.

На искусственной руке лопнул один из ремней, она немного болталась.

Диоген оглянулся по сторонам. Где же Алатрион? Неужели его смыло в море? Он принялся разыскивать стрикса.

Алатрион лежал в воде, придавленный обломком мачты, и не подавал признаков жизни. Голова упиралась в камень так, что к гадалке не ходить – Публий Нигидий завершил свой земной путь. Диоген стоял над ним и боялся поверить в избавление.

Луций потянулся к нему, хотел потормошить, убедиться, что ублюдок сдох. Хотя тут совершенно очевидно – череп расколот, и сломан хребет. Мертвее мёртвого.

И в этот момент Алатрион дёрнулся. Столкнул с себя мачту и сел. Диоген смотрел на него, широко распахнув глаза и потеряв дар речи. До сего момента он не очень-то верил в болтовню стрикса про бессмертие. А тут такая убедительная демонстрация.

Алатрион обхватил руками голову. Лоб покрылся чёрной коркой. Стрикс ощупал её пальцами. Поморщился. Потом посмотрел на Диогена, будто впервые увидел. С удивлением огляделся по сторонам, а потом сказал:

– Мне кажется, или наш корабль куда-то движется?

– Мы налетели на скалу, – процедил Диоген, злой и расстроенный.

– Странно, море затихло, а у меня в голове штормит. Будто кто-то взял горсть медных монет и над ухом у меня трясёт. А где остальные? – спросил Алатрион.

– Молятся, – Диоген указал на Агафокла и спасшихся моряков.

Хозяин «Амфиномы» и прочие уцелевшие стояли на коленях и действительно молились, глядя в сторону берега. Они разместились на скале, на торчащих из воды обломках, которые окатывали волны уже совсем невысокие, и громко распевали нестройными голосами песню, в которой Диоген с удивлением узнал гомеровский гимн Артемиде. На него и стрикса никто не смотрел.

– Значит, мы возле мыса Парфенион, – пробормотал Луций, – в стране тавров. Кажется, это сюда Артемида перенесла Ифигению из Авлиды и сделала жрицей в своём горном святилище. Получается, что именно здесь Ифигения приносила в жертву моряков и бросала их тела в море. Пока в Тавриде не объявился её брат Орест.

Диоген помолчал немного, а потом процитировал строки Еврипида:

– «А вот и старый храм, где жрицею я стала Артемиды…»

– Fatuae fabulae pro stultis, – пробормотал Алатрион.

«Глупые истории для дураков».

Он, казалось, уже совсем оправился от пережитого, а на Диогена начало накатывать отчаяние. Неужели эту тварь вовсе нельзя убить?

Однако при этом появилось странное ощущение. Что-то такое, уже будто бы забытое…

«Его нет? Его нет в моей голове? Он убрался⁈»

Луций бросил быстрый взгляд на мучителя. Тот пристально поглядел на Диогена и отвернулся.

В этот момент моряки, что истово молились, наконец, обратили на них внимание.

– А-а! Из-за них! Из-за них всё!

– Бей их!

Кто-то схватился за обломок доски. Алатрион встал, поморщился.

– Уймитесь, дурни! Вам на корабле не хватило что ли?

Двое переглянулись с опаской. Этим точно достаточно. Да и кричавший осёкся. Вспомнил, как легко и непринуждённо Алатрион отправлял за борт его товарищей. А также ещё кое-что… Про зубы…

Моряки притихли, смотрели на него испуганно. Воспоминание вышло слишком ярким. А Луцию память подкинула одно слово, немало его заинтересовавшее.

Отрава.

«Это лучшая отрава для них».

– Что это за отрава? – спросил он стрикса, глядя ему в спину.

Тот медленно обернулся. Переспрашивать не стал, сразу понял, о чём речь.

– Сейчас не лучший момент. Поговорим об этом позже.

Луций покосился на моряков. Они притихли, но смотрели на стрикса исподлобья.

– Они успокоились. Почему бы не поговорить сейчас?

Алатрион вздохнул.

– Желание жаждущего познания – закон. Отрава – это кровь.

– Для кого? Для тебя? Но ты же только сильнее становишься, когда пьёшь её.

– Для так называемых «богов», – процедил Алатрион, – сущностей, что обитают в mundus subtilis. Для них это пища, но… как бы точнее выразиться… слишком нажористая.

«Тонкий мир».

– Нажористая? – поднял бровь Диоген.

– Вроде того. Есть всё время жирную пищу для здоровья совсем не полезно.

– А, так значит для богов кровь… – тут Луций придумал другую аналогию, – как для смертных вино?

– Похоже, но сравнение не совсем удачно. Существует мнение некоторых врачей, будто vinum parvis portionibus – не вредно в любом количестве. Но в отношении так называемых «богов» это не так. Для них это чрезвычайно бодрящая отрава. Получая кровавые жертвы, они не просто пьянеют, а сходят с ума. Постепенно, разумеется. Некоторые того и не замечают.

«Вино малыми порциями».

– Так значит, ты хотел отравить Посейдона, чтобы буря успокоилась?

Алатрион кивнул.

– Быстро соображаешь.

– Но ранее ты говорил, что эти сущности… как там… initio debilis.

– Да, но я оговорился, что не все. И в нынешнем космосе, и в первородном хаосе разлито немало скрытых сил, управлять которыми, черпать из них может научиться даже смертный гоэс, если будет достаточно способен и прилежен. Если времени хватит. А уж духи и подавно. Не все из них способны на фокусы, подобные тому, свидетелем которого мы стали. Но кое-кто такие возможности от начала времён тихой сапой заграбастал. Этим кости с тех пор неизменно складываются в «Венеру».

То есть – «и тут им карта и попёрла».

– Зевс? Посейдон?

– У них много имён, – кивнул Алатрион, – но ты угадал верно. Бури возникают от непредсказуемого изменения воздушных течений. Но не эта. Она меня целенаправленно пыталась убить.

– Вместе со мной и этими бедолагами, которые вообще не причём.

– Лес рубят – щепки летят.

Диоген посмотрел на угрюмых моряков. Те перестали на них коситься и обсуждали, как выбираться с острова. Надо ли строить плот из обломков. До берега тут было всего ничего. Вплавь добраться – раз плюнуть. Но Агафокл надеялся вывезти с «Амфиномы» хотя бы малую часть своего добра. Стеклянные сосуды и глиняные горшки побились при крушении. Бронзовые котлы, конечно, уцелели. Поблёскивали на дне возле самых камней. Неглубоко. А за многими и нырять не нужно. В полузатопленном трюме лежат. Вывезти можно. Только как потом с ними добираться до населённых мест?

Беседу прервал протяжный свист.

Все обернулись.

– Тавры! – закричал Агафокл, – помилуй, Дева, мы пропали!

К ним приближались три больших лодки, на каждой поместилось не меньше десятка варваров. Тавры лихо гребли, стремительно приближаясь к растерзанной штормом «Амфиноме».

– Эли! Сдавайса!

– Алатрион, сделай что-нибудь, – прошептал Диоген.

Воображение мигом подсунуло ему ужасы, пересказанные Геродотом, о том, как тавры забивают пленников дубинами, потом обезглавливают, а головы развешивают на столбах.

Алатрион прижал руки ко лбу, потряс башкой.

– Нет, пока не могу, – процедил стрикс, – голова раскалывается, всё перед глазами плывёт, двоится. Мне надо немного времени, чтобы прийти в себя. Совсем немного.

– Тавры нам его не дадут, – мрачно пробормотал Диоген, – придётся нам пойти по пути Ореста и Пилада.

Персонажи трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде». Намеревались похитить у тавров статую Артемиды, так называемый ксоан Девы, но попали в плен.

В «Амфиному» полетели стрелы. На первый взгляд лучники варваров оказались неумехами, но на самом деле они и не целились в моряков. Стреляли для острастки.

– Эли! Сдавайса! – тавры были уже совсем близко.

Диоген беспомощно оглянулся. Агафокл и его моряки даже не пытались дать отпор таврам, в ужасе забились в скальные ниши. Алатрион ожесточённо тёр виски и вполголоса бранился. А он, Луций, один хотел сражаться, но сделать ничего не мог.

– Я чувствую себя ветхим стариком, который пришёл в лупанарий, а зачем туда ходят, уже забыл, – мрачно пошутил стрикс, – не получается у меня…

– Кровь не туда прилила? – огрызнулся Диоген, отвернувшись от него.

Сейчас Диоген жалел, что не прихватил из святилища Ахиллеса скифский акинак. Смог бы умереть в бою, пусть сопротивление не имело никакого смысла. Но не подставил бы голову безропотно под дубину варваров. В легионе он такой храбрости за собой не замечал.

Лодки тавров приблизились к разбитому кораблю. Один из варваров, видимо, их предводитель, встал и заорал на ломанном койне:

– Эли! Давай сам! Рэзать не буду!

Вид у него был совершенно дикий – безрукавка из чёрной овчины и тяжёлая бронзовая гривна на шее. Грудь и руки покрыты синеватыми наколками. Он махнул рукой, и моряки с «Амфиномы» покорно полезли в лодку варваров.

– И мы, что ли, за ними пойдём? – с вызовом спросил Диоген.

– Я пока ничего сделать не могу. Придётся немного подождать.

С этими словами Алатрион направился к лодкам варваров. Диогену пришлось последовать за ним.

Тавры рассадили пленников в две лодки, а третья осталась на «Амфиноме» и варвары принялись обшаривать разбитый корабль в поисках ценной добычи.

Берег стремительно приближался. Агафокл, которого усадили рядом с Диогеном принялся причитать и жаловаться на судьбу:

– Горе мне несчастному! Горе! Как же я теперь домой вернусь⁈

– Ты надеешься вернуться? – удивился Диоген, который уже прощался с жизнью.

Агафокл не ответил, продолжал стенать:

– Нищий я ныне, совсем нищий! Как теперь дочь-то замуж выдам!

Луций хотел возразить, какой, мол, смысл причитать о потерянном добре, когда голова твоя тут варварский столб скоро украсит. Однако услышал, как ещё двое моряков шёпотом обсуждают, где взять денег. Один всхлипывал, что быть ему боспорским рабом, ибо нет за душой ни асса, ни обола.

«Причём тут боспорцы?»

Диоген посмотрел на Алатриона, который сидел в другой лодке. Уже не тёр виски и выглядел спокойным. Интересно, если ему башку отрубить, он так и будет бегать? Или новую отрастит? Или, отрубленную на место приставит?

Грести тут было недалеко. Лодки причалили. Пленников выгнали на берег.

Сразу никуда не повели. Предводитель тавров ждал третью лодку.

Пока варвары грабили «Амфиному», Диоген разглядывал окрестности.

Мыс Парфенион вблизи оказался огромной горой, по виду и правда напоминающей лежащего медведя. Гигантский зверь застыл, припав к земле в тщетной попытке прыгнуть в морскую пучину. Две скалы, об которых разбилась «Амфинома», торчали из воды, словно два огромных клыка.

А в остальном это был довольно дикий, но живописный залив. На противоположной стороне на берегу теснились несколько рыбацких хижин. И больше ничего, никаких следов человеческого жилья. Только редкий сосновый лес, который спускался почти к самому морю. Запах хвои, можжевельников и водорослей показался таким знакомым и родным для эллина. После выжженной солнцем Левки берег Тавриды напомнил о далёкой родине.

Надо только глаза закрыть и представить, что ты сейчас в северных областях Эллады или в Македонии. Море, горы и лес. Можно помечтать о родном доме, если получиться забыть о том, что находишься в варварских краях, в плену у дикарей.

Луция начало ощутимо потряхивать. Он зло сжал зубы.

Наконец, причалила третья лодка. Предводитель деловито осмотрел добычу, которая досталась таврам. Варвары выудили из трюма корбиты и подняли со дна, там, где было неглубоко лишь несколько добротных медных кувшинов и подносов с чеканкой.

Предводитель недовольно осмотрел столь скудную добычу, по лицу видно было, что злится. И приказал пленникам идти следом. Их начали подталкивать в спины тупыми концами копий.

– Хады! Хады!

– Куда ведёте? – спросил Диоген.

– Хазака хады!

– Убьёте нас?

Луций вдруг осознал, что только он о том и спрашивает. Агафокл причитает о разорении, прочие сетуют, что никто их не выкупит и придётся гнить в боспорских эргастериях.

Эргастерий – ремесленная мастерская в эллинистических государствах, где использовался рабский труд.

Вожак варваров оскалился.

– Дурака эли! Голова нэт – дэнга нэт! Голова ест – дэнга много, харашо! Хазака харашо! Дэва харашо!

– Сдаётся мне, – усмехнулся Алатрион, – сведения Геродота о таврах малость устарели.

Диоген крепко задумался. Ему прежде не приходило в голову, что со времён Геродота прошло пятьсот лет с лишним. Выходит, тавры уже не те.

Память подсунула ему строки Овидия: «Тавров, которые встарь чтили кровавый кумир…»

Встарь.

Пленников подгоняли по узкой тропе среди сосен куда-то вверх по склону. Она явно тянулась к горе Парфенион, горе Девы.

– Денег они хотят, – мрачно пояснил Агафокл, перестав, наконец, причитать, – выкуп за пленных, за этим нас и захватили.

– Дэнга давай! Домой ехай! – подтвердил варвар, «раскрашенный» наколками более других, предводитель, – харашо, да!

– А зачем тебе деньги, мой таврийский друг? – неожиданно ехидным тоном спросил Алатрион.

– Федосаа ехат, вино пит, женщина лежат, много женщина имет! Плащ давай! Красный давай! Синый давай! Харашо! – варвар развёл руками, показывая, как весело он будет проводить время в Феодосии, когда получит от них выкуп.

– Давай дэнга, давай! – тут же заголосили остальные тавры, – харашо!

– Деньги есть – ограбят и отпустят. Если денег нет, могут поручиться боспорцы или херсонеситы, – пояснил Агафокл, – потом им уже возвращать выкуп придётся. Только эти сукины дети спросят больше того, что таврам заплатят.

– Офелейя, – хмыкнул Алатрион.

Офелейя – одновременно означает «помощь» и «выгода». Корыстная помощь в деле, требующем бескорыстия с точки зрения морали. Гешефт.

– А если бедняк какой попадётся, у которого дома денег нет? – расспрашивал Диоген.

– Тогда тавры сразу в рабство продадут, в ту же Феодосию, – горько вздохнул Агафокл.

– Сволочи, – буркнул Диоген.

Он поглядел на стрикса и задал ему вопрос в мыслях, надеясь, что тот услышит. Алатрион только рожу скорчил в ответ. Луций, несмотря на связанные руки вдруг ощутил необычную свободу. Стрикс уже не подчинял его разум, ослабил мысленные путы.

Вот ведь ирония. Не бывает полной свободы, одно приобрёл, другое тут же потерял. Ха, самое время предаваться философским мыслям, когда варвары, одетые в кожаные штаны и куртки из овчины, гонят тебя по горной тропе.

На ум пришли строки «Ифигении в Тавриде» Еврипида:

«Молча молитесь! Сурового моря и врат скалистых соседи!»

Диоген забыл, какие слова шли дальше. Вспомнились другие:

'Ах… вот они… вот… спутаны оба…

Вот новая жертва богине…